Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

Роскошь в «Логове» бывала разной. От кричащего золота нуворишей до сдержанного шика старых денег. Но та роскошь, что вальяжно развалилась в бархатном кресле перед Хуа Чэном, была особой породы — евротрэш высшей пробы. Лукас ван дер Валь. Двадцать два года. Наследник голландской сети супермаркетов и, по слухам, нескольких не совсем легальных виноделен в Восточной Европе. Высокий, со светлыми волосами цвета спелой пшеницы и голубыми глазами, в которых застыла самоуверенность человека, чья кредитная карта не знает слова «нет». Его костюм сидел безупречно, но в деталях — чуть слишком яркий карманный платок, чуть слишком смелые часы — сквозило желание быть замеченным. — …и я просто влюблён в ваш город, господин Хуа, — говорил он, попивая виски, которое стоило как годовая стипендия Се Ляня. — Такая… аутентичная энергия. И люди! О, ваши соотечественники так поэтичны, так чисты душой. Хуа Чэн, небрежно откинувшись в кресле, смотрел на него взглядом, который заставлял опытных переговорщиков ёрзать. Лукас же казался невосприимчивым. — Вы, кажется, особенно впечатлились нашим университетом, — произнёс Хуа Чэн, его голос был гладким, как лезвие. — Судя по тому, что вы посещаете его библиотеку каждый день вот уже неделю. — Ах, университет! — глаза Лукаса загорелись. — Там я встретил ангела. Нет, правда. Его зовут Се Лянь. Он как… фарфоровая статуэтка, ожившая добротой. Он помогает мне с китайским, знаете ли. И с местными обычаями. Инь Юй, стоявший у двери, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он видел, как единственный глаз его хозяина медленно сузился, превратившись в щель. — Се Лянь… — Хуа Чэн произнёс имя так, словно пробовал на вкус незнакомый фрукт. — Студент? Как интересно. И этот… ангел, он знает, чем занимается его новый друг? — О, я сказал, что изучаю международный бизнес! — Лукас махнул рукой. — И что восхищаюсь трудолюбием местных студентов. Он такой скромный, так мило краснеет, когда я говорю ему комплименты. Я даже пригласил его в оперу в пятницу. Надеюсь, он согласится. В воздухе повисла тишина, которую мог бы разрезать нож для вскрытия конвертов. Хуа Чэн медленно поставил бокал. — Удачи, — сказал он, и в его тоне не было ни капли пожелания удачи. — Надеюсь, ваш ангел ценит… высокое искусство. Когда Лукас, напевая что-то под нос, наконец удалился, в кабинете разразилась буря. Не громовая, а ледяная. — Инь Юй. Всё. Что у тебя есть. На этого… пшеничного павлина. Всё. До вчерашнего дня. — Хозяин, он из семьи ван дер Валей. У них серьёзные связи… — У МЕНЯ СЕРЬЁЗНЕЕ! — голос Хуа Чэна сорвался на рык, и Инь Юй инстинктивно отпрянул. — Он смеет смотреть на него! Говорить с ним! Звать его… в оперу?! Какая нахальная опера?! Се Лянь, вошедший в этот момент с папкой отчётов, замер на пороге. Он видел Хуа Чэна в гневе, но этот — был другим. Это была не стратегическая ярость, а чистая, животная ревность. — Что случилось? — осторожно спросил он. Хуа Чэн обернулся к нему, и его взгляд был диким. — Ты. И опера. С этим… голландским сыром. Се Лянь вздохнул, закрывая дверь. — А, Лукас. Да, он… настойчивый. Фэн Синь и Му Цин уже прозвали его «твоим иностранным принцем» и вовсю подзуживают меня сходить с ним «для практики языка». Ши Цинсюань завидует билетам в оперу. — Ты не пойдёшь, — заявил Хуа Чэн плоско, без права на обжалование. — Я и не собирался, — пожал плечами Се Лянь. — Он раздражает. Говорит слишком громко и пахнет парфюмом, от которого болит голова. Немного напряжения спало с плеч Хуа Чэна, но не исчезло полностью. — Он опасен, А-Лянь. Не просто глупый богач. Его семья имеет интересы в портовой логистике. Тех самых портах, через которые идут наши… специализированные контейнеры. Он может быть разведкой. Се Лянь нахмурился, его мозг уже переключался. — Значит, он подозревает или хочет найти рычаг. А я — удобный вход в твой круг. Или, как он думает, в круг какого-нибудь наивного китайского бизнесмена. — Именно, — кивнул Хуа Чэн, начиная ходить взад-вперёд. — Он думает, что нашёл невинное уязвимое место. Ангела, которого можно обернуть вокруг пальца. На губах Се Ляня появилась медленная, хитрая улыбка. — Тогда дадим ему то, что он хочет. Только не то, что он ожидает. Хуа Чэн остановился. — Что ты задумал? — Я пойду с ним в оперу, — сказал Се Лянь, и его голос стал тихим, стратегическим. — Буду краснеть, буду слушать его рассказы о «большом бизнесе в Европе», буду восхищённо ахать. И буду очень осторожно, очень невинно жаловаться на своего «скучного, строгого и жадного» работодателя, который платит копейки и заваливает меня работой. Намёками на то, что этот работодатель имеет тёмные делишки и его все боятся. Я буду его «доверенным лицом». А он, пытаясь впечатлить меня и выведать информацию, начнёт хвастаться своими связями. Мы узнаем, что ему нужно. — НЕТ. Отказ был оглушительным. Хуа Чэн подошёл вплотную. — Ты не будешь флиртовать с ним. Ты не будешь смотреть на него этими своими глазами. Ты не будешь слушать его дурацкие комплименты. — Это не флирт, Сань Лан. Это операция, — спокойно парировал Се Лянь, но его собственное сердце билось чуть чаще. Видеть Хуа Чэна таким — взбешённым, уязвимым — было опасно возбуждающе. — А чтобы ты не волновался… я буду носить прослушку. Ты сможешь слышать каждый звук. Каждое его неуместное предложение. И если он коснётся меня хоть раз… — он посмотрел Хуа Чэну прямо в глаз, — …ты можешь приехать и лично выбросить его из ложи. Под аплодисменты. Идея была одновременно ужасной и соблазнительной. Контроль. Но контроль, смешанный с агонией. — Он коснётся тебя, и я сломаю ему каждую косточку в его арийском теле, — прошипел Хуа Чэн. — Договорились, — легко согласился Се Лянь, как будто речь шла о выборе десерта. — А теперь давай выберем, в какой галстук меня завернуть, чтобы выглядело «бедно, но со вкусом». И подбери мне самую жалкую, потрёпанную пару туфель. Чтобы он проникся.

***

Вечер в опере стал для Лукаса ван дер Валя триумфом. Его «ангел» в простом, но элегантном тёмно-синем костюме (намеренно купленном в масс-маркете) был очарователен. Он краснел при комплиментах, робко улыбался, и его восхищённые взгляды на роскошь ложи льстили голландцу. — Твой босс, этот… Хуа, он действительно так плох? — спросил Лукас во время антракта, подавая Се Ляню бокал шампанского, который тот лишь робко пригубил. — О, не говорите так громко! — прошептал Се Лянь, делая большие глаза. — Он везде имеет уши. Он… он очень строгий. И все его боятся. Я даже слышал, что у него есть конкуренты, которые просто… исчезают. Его голос дрожал с идеальной смесью страха и восхищения перед силой. Лукас наклонился ближе, его голубые глаза блестели. — Не бойся, mijn schatje (моя драгоценность). В Европе мы ведём бизнес по-другому. Цивилизованно. У нас есть влияние, связи. Если бы у меня был такой работник, как ты, я бы ценил его. Берег. Тем временем в чёрном внедорожнике, припаркованном в трёх кварталах от оперы, Хуа Чэн сидел, вцепившись в руль так, что кожаный чехол трещал. В наушниках звучал каждый вздох, каждый шёпот. — Mijn schatje… — он прошипел, и Хэ Сюань, сидевший на пассажирском сиденье, вздохнул и отодвинулся подальше. — Он называет его «драгоценностью»! На голландском! ЯЗЫКЕ СЫРА! — Зато теперь мы знаем, что он предлагает господину Се «цивилизованную защиту» от тебя, — монотонно заметил Хэ Сюань. — И что его интересуют именно портовые контракты. Продуктивно. — Я ВЫРВУ ЕМУ ЯЗЫК! В ложе Лукас, ободрённый «страхами» Се Ляня, разошёлся не на шутку. — Моя семья контролирует ключевые точки в Роттердаме и Антверпене. Мы можем… облегчить жизнь твоему господину. Или усложнить. Всё зависит от сотрудничества. И, конечно, от того, кто находится рядом с ним. Умный, преданный советник мог бы многое изменить к лучшему. Он положил руку на спинку кресла позади Се Ляня, почти касаясь его плеча. — Ты заслуживаешь большего, чем быть рабом какого-то пугала. В наушниках Хуа Чэна раздался резкий, металлический скрежет. Он сорвал их. — Всё. Я еду. — Хозяин, опера ещё не закончилась, — попытался вставить своё слово Хэ Сюань, но было поздно. Машина рванула с места. Се Лянь, чувствуя, как рука Лукаса вот-вот коснётся его, изящно наклонился, чтобы «случайно» уронить программу. — Ой! Простите! Пока Лукас помогал ему поднять бумаги, момент был упущен. И, к счастью Се Ляня, прозвучал третий звонок. Он выдержал до конца спектакля, терпя поток намёков, комплиментов и хвастовства. Информация была добыта: семья ван дер Валей хочет монополизировать канал и вытеснить «Логово», а Лукасу поручено найти слабое звено. И он уверен, что нашёл. Когда они вышли на освещённую огнями площадь перед оперой, Лукас взял его за руку. — Позвольте проводить вас. Моя машина… — Это не потребуется, — раздался голос сбоку. Низкий, бархатный и насквозь пропитанный ледяной яростью. Из тени колонн вышел Хуа Чэн. Он был в длинном чёрном пальто, и его единственный глаз в свете фонарей горел, как уголь. Он выглядел не как бизнесмен, а как сама ночь, воплотившаяся в человеке. — Господин Хуа! — Лукас на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, не отпуская руки Се Ланя. — Какая неожиданная встреча! — Для меня — нет, — Хуа Чэн подошёл вплотную. Его взгляд упал на их соединённые руки, и, казалось, воздух вокруг похолодел на несколько градусов. — Мой сотрудник задерживается. Я приехал забрать его. У нас срочная… работа. Он мягко, но неумолимо взял Се Ляня за запястье, высвобождая его из захвата Лукаса. Его прикосновение жгло. — Но вечер только… — начал Лукас. — Завершён, — закончил за него Хуа Чэн. Он кивнул голландцу, и в этом кивке было столько скрытой угрозы, что у того отсохли слова. — Благодарю за то, что составили компанию моему Се Ляню. Больше эта услуга не потребуется. Не дожидаясь ответа, он развернулся и повёл Се Ляня прочь, к ждущему вдали внедорожнику. Его шаги были широкими, яростными. В машине царила гробовая тишина. Хэ Сюань, почуяв неладное, мгновенно поднял тонированную перегородку, отделяя себя от салона. Едва дверь захлопнулась, Хуа Чэн набросился. Это был не поцелуй. Это был акт мести. Губы, зубы, язык — всё было оружием, чтобы стереть с Се Ляня любой след другого мужчины, любого другого запаха, любого другого звука. Он вцепился в него, прижимая к кожаному сиденью, его руки грубо рылись в волосах, под пиджаком, сминая дорогую ткань. — Ты позволил… ему… касаться тебя, — хрипел он между укусами в губы, в шею. — Ты слушал его… Ты улыбался ему! Се Лянь, оглушённый яростью и внезапным, гремучим возбуждением, отвечал с той же силой. Он рвал на Хуа Чэне пальто, рубашку, впиваясь ногтями в кожу. — Это была… работа… ты сам… — его слова тонули в поцелуях. — Заткнись, — приказал Хуа Чэн, и его рука опустилась между ними, грубо расстёгивая ремень Се Ляня, а затем — свой собственный. — Никаких оправданий. Только сейчас. Только я. Не было времени, не было места для подготовки. Только яростная, нетерпеливая потребность. Хуа Чэн, одной рукой отодвинув мешающую одежду, вошёл в него одним резким, глубоким движением. Боль и удовольствие слились в один ослепляющий всполох. Се Лянь вскрикнул, его ноги инстинктивно обвили бёдра Хуа Чэна, притягивая глубже. Машина была тесной, им приходилось изгибаться в неудобных позах, но это лишь подливало масла в огонь. Каждый толчок был жёстким, почти жестоким, столкновением бёдер, кожи, отчаянного дыхания. Сиденье скрипело под их весом. Се Лянь прикусил губу, чтобы не выдать себя слишком громкими стонами, но тихие, сдавленные звуки вырывались сами. — Скажи, чей ты, — приказал Хуа Чэн, вжимая его в сиденье, его голос дрожал от напряжения. — Скажи, чей. — Твой… Сань Лан, твой! — выдохнул Се Лянь, чувствуя, как нарастает волна, горячая и неотвратимая. Этого было достаточно. Последние сдерживаемые барьеры рухнули. Движения стали беспорядочными, отчаянными. Хуа Чэн одной рукой обхватил Се Ляня, синхронизируя их ритм, и этого контакта хватило. Они достигли пика почти одновременно — в тихом, взрывном катарсисе, который вырвал из груди Се Ляня глухой стон, а из Хуа Чэна — низкий, животный рёв. Мир на мгновение сузился до точки их соединения, до бешеного стука сердца, до абсолютной, всепоглощающей близости. Они замерли, тяжело дыша, обливаясь потом. Се Лянь лежал, придавленный, чувствуя, как безумный пульс в его вискас постепенно замедляется. Хуа Чэн опустил голову ему на плечо, его дыхание было горячим и неровным. — Больше никогда, — прошептал он, и в его голосе уже не было ярости, лишь усталая, абсолютная одержимость. — Никогда не позволяй другому даже думать, что ты можешь принадлежать ему. Иначе я сожгу весь этот город. Начиная с его оперы. Се Лянь, не в силах вымолвить ни слова, лишь слабо кивнул, обвивая его руками.

***

А в это время за поднятой тонированной перегородкой... Хэ Сюань сидел неподвижно, как статуя страдания. Его единственным утешением была плитка горького шоколада с морской солью, которую он методично разламывал на идеально ровные квадратики, стараясь сосредоточиться на этом священнодействии, а не на происходящем сзади. Первый резкий скрип кожи сиденья заставил его вздрогнуть. Он судорожно сунул в рот два квадратика шоколада сразу. «Протокол №7: в случае эмоциональной нестабильности хозяина, спровоцированной господином Се, — сохранять ледяное спокойствие и невмешательство», — мысленно процитировал он инструкцию Инь Юя. Очередной приглушённый стон (господина Се, это был явно голос господина Се) заставил его зажмуриться. Он нащупал на панели управления кнопку, включил радио. Тихая, умиротворяющая фортепианная музыка Бетховена полилась из динамиков. Он прибавил громкость. До уровня «едва слышно в салоне, но достаточно, чтобы заглушить... ну, всё». Это не помогло. Машина слегка покачивалась в такт определённому ритму. Хэ Сюань вздохнул, открыл бардачок и достал оттуда пару шумоподавляющих наушников для стрельбы, которые он приобрёл после прошлого подобного инцидента. Он натянул их на голову поверх своей обычной чёлки. Мир погрузился в благословенную, гулкую тишину. Оставались только вибрации. Он взял свой телефон и отправил Инь Юю сообщение: «Код 741. Миссия «Опера» завершена. Извлечение прошло... бурно. Текущий статус: транспорт временно непригоден для перевозки VIP без химчистки. Ориентировочное время возвращения: неизвестно. Запасы шоколада критичны. Отправьте подкрепление (и печенье) к месту стоянки». Потом он откинулся на сиденье, закрыл глаза и попытался представить себя в своём самом счастливом месте: один, в тёмной, тихой комнате, с целой ванной охлаждённой лапши быстрого приготовления. Любой лапши. Даже самой дешёвой. Лишь бы не было скрипа кожи, тяжёлого дыхания и этого... всего. Его мечту прервал резкий стук по перегородке. Он снял один наушник. — Хэ Сюань! — голос Хуа Чэна звучал хрипло, но уже скорее удовлетворённо, чем яростно. — Включай кондиционер. На полную. И вези нас домой. Осторожно. Хэ Сюань вздохнул, снял второй наушник, убрал шоколад (осталось всего три квадратика, чёрт) и завёл двигатель. В салон хлынул поток ледяного воздуха. В зеркало заднего вида он не смотрел. У него не было страховки от психологических травм, и Инь Юй наверняка отказался бы оплачивать терапию «в связи с профессиональными рисками, которые были очевидны при приёме на работу». Пока Maybach плавно скользил по ночным улицам, увозя двух самых влиятельных и самых невыносимых в плане личной жизни людей города, Хэ Сюань строил планы. Во-первых, потребовать у Инь Юя компенсацию за моральный ущерб в виде годового запаса элитного бельгийского шоколада. Во-вторых, на следующий же день заказать для этого автомобиля герметичную звукоизолирующую перегородку. И в-третьих — при первой же возможности подать заявление на перевод. Может, в отдел логистики. Или в бухгалтерию к тёте Ма. Туда, где самое опасное, что может случиться — это бумажный порез. И где точно никто не будет заниматься... этим... на рабочем месте.