Любимый цвет Хёнджина

Хёнджин вышел из зала, чувствуя, как воздух репетиционной всё ещё висел на коже — густой, пропитанный потом и пылью от пола цвета выцветшей охры под лампами. Он не оглядывался, но знал: Феликс шёл следом, не отставая ни на шаг, как тень, что становится длиннее к вечеру. Они ничего не говорили, не сговаривались, не кивали друг другу, просто сели в одну машину, как будто так было всегда. Феликс скользнул на сиденье рядом с ним, и Хёнджин почувствовал, как его плечо касается тёплого плеча Феликса. Водитель тронулся, и город за окном начал расплываться — фонари тянулись полосами, как мазки кистью по мокрому холсту, оранжевые, красные, синие от неона. Хёнджин смотрел в стекло, но видел не улицу, а отражение Феликса — глаза полуприкрыты, голова чуть наклонена к его плечу, и цвет лица был усталым, почти бледным, как бумага, на которую слишком долго падал свет. Он знал этот оттенок: когда солнце внутри садится, улыбка ещё держится, но уже хрупкая, как высохшая папирусная бумага. Хёнджин улыбнулся отражению. Он любил это молчаливое присутствие. Никто бы не поверил, если бы он рассказал, — что Феликс, это вечное солнышко, что болтает без остановки, иногда любит молчать. Для всех он всегда в движении, в улыбке, в голосе, что разливается масляной краской, — а здесь, с ним, он разрешал себе молчание. И от этого их тишина становилась ещё дороже — как тайна, что принадлежит только им, как цвет, который видно лишь под определённым углом. Она была их, эта тишина, выстроенная из дыхания, из прикосновений, из того, как Феликс доверчиво прижимался, не боясь, что молчание что-то сломает. Это всегда начиналось одинаково — он не говорил, не жаловался, просто искал прикосновений, как замерзший человек тянет руки к обогревателю. Он сплетал пальцы, задерживал ладонь в руке Хёнджина чуть дольше и тихо вздыхал, когда лез с привычными обнимашками. Как будто внутри него что-то истончалось, как лампочка в старой игрушке — ещё светит, но уже тускло. Почему именно он — Хёнджин не знал. Может, потому что не требовал слов, не давил вопросами. В такие моменты он просто позволял себе быть тем, кем хотел быть всегда — оберегающим, ласковым, полным слов, что обычно держал при себе. Но каждый раз его сердце пыталось разделиться надвое, выстукивая несинхронный ритм. Радость, что в нём нуждаются, и боль, потому что это значит — Феликсу плохо. И всё же каждый раз мысленно он благодарил за эти редкие моменты, когда мог отдать часть той любви, что всё ещё носил в себе каждый день. А сегодня вечером на репетиции Феликс и вовсе уселся к нему на колени в перерыве, в углу, положил голову на грудь и закрыл глаза. Хёнджин тогда замер, чувствуя, как сердце Феликса бьётся быстро, неровно. Бокал тёмного вина, что вот-вот прольётся. Он ничего не спросил — только обнял, провёл ладонью по спине. Феликс расслабился и выдохнул, уткнувшись в шею. И Хёнджин понял: сегодня. Поэтому поднял лежащий рядом телефон и написал Чанбину: «Феликс» — коротко, без объяснений, — и тот, взглянув на сидящих в углу парней, написал в ответ: «понял», потому что знал, не спрашивал. Сегодня он домой не приедет. Машина остановилась у дома, и они вышли молча — Феликс взял его за руку, пальцы переплелись сами собой, и Хёнджин почувствовал, как тепло цвета утреннего света, что пробивается сквозь тучи, растекается по руке. В лифте Феликс прижался ближе, положил голову на плечо, и Хёнджин обнял его за талию, чувствуя, как его тело тяжелеет от усталости. Внутри их ждал полумрак, но всё было приготовлено заранее. Хёнджин ещё в обед почувствовал, что скоро, и всё купил. Осталось только зажечь свечи и открыть вино. Любимые Феликсом фрукты и французский сыр, обёрнутый плёнкой, лежали, как мазки ярких красок на тёмном фоне стола. Феликс остановился на пороге, посмотрел — и улыбнулся лёгкой улыбкой, настоящей, без маски. — Ты знал… — начал он, но Хёнджин притянул его, приложил палец к его губам, а затем просто взял за руку и повёл внутрь. Сегодня цвета обязательно будут правильными — тёплыми, мягкими, такими, что не уходят даже в темноте. Хёнджин смотрел, как Феликс пьёт вино — медленно, маленькими глотками, и каждый раз, когда бокал отрывался от губ, на нём оставался лёгкий след, исчезающий за бликами от свечей. Взгляд его скользнул от бокала к губам — полным, идеальным, с которых хотелось слизнуть рубиновую капельку вина. Казалось, что это кровь, и Хёнджину захотелось её нарисовать. Но мысли тут же потерялись за движением кадыка на шее, скользнувшего вверх от глотка вина. Желание прижаться к тонкой линии шеи, где кожа была гладкой, почти светящейся, вдохнуть запах, почувствовать пульс под губами, пробежало мурашками по всему телу и скатилось вниз, завязавшись тугим узлом. Но смелости хватило только на прикосновение к тонкой руке с прозрачной фарфоровой кожей. Хёнджин не хотел торопить, не хотел спугнуть этот момент их тишины. Феликс тут же ухватился за кисть такими маленькими, но почему-то такими сильными пальцами. Поставил бокал и потянулся к Хёнджину. Пальцы его скользнули по руке, потом по плечу и начали разминать мышцы привычными движениями. Медленно, уверенно. Он знал каждую точку, где день оставил свой след. Хёнджин повернулся, закрыл глаза и подставился под такие знакомые руки, чувствуя, как тепло от ладоней Феликса растекается вниз, по спине, растворяя то, что весь день было напряжено. Хёнджин не смог удержать стон — наверное, он и не хотел его сдерживать. Феликс хмыкнул у него за спиной, и показалось, он услышал улыбку. Пальцы спустились ниже, к пояснице, и Хёнджин невольно выгнулся, ощущая, как напряжение уходит, оставляя место другому чувству — цвета безлунной ночи, когда всё внутри становится тягучим и тяжёлым одновременно. Свечи горели неровно, отбрасывая тени, что плясали по стенам, как старые плёнки, где кадры чуть размыты, но всё равно узнаваемы. И в каждом из них Хёнджин видел Феликса. Желание прикоснуться к бархатной коже кололо пальцы мелкими иголочками, и руки начали подрагивать. Он развернулся и, притянув Феликса, усадил к себе на бёдра. — Моё солнце, — прошептал он в шею, где ещё пахло залом, потом и почему-то клубникой. Феликс вздохнул, отстранился, прижал прохладные ладошки к горящим щекам Хёнджина и заглянул в его глаза. Хёнджин не знал, что Феликс там пытался увидеть. Но что бы это ни было, хотелось, чтобы он смотрел так вечность. Лицо Феликса было так близко, что он видел каждую ресницу, каждую искру в огромных тёмных глазах — цвета горького шоколада с золотыми прожилками, в которых сейчас плясало пламя свечей. Первым потянулся Феликс — губами к губам, лёгким, почти невесомым прикосновением. Но хватило и этого — вся выдержка Хёнджина, что держалась весь день, как тонкая плёнка на воде, лопнула в один миг, и он не удержался: болезненно выдохнул и сжал Феликса в объятиях крепко, почти до хруста в рёбрах, до ощущения, как тепло тела просачивается сквозь футболку к его пальцам и многочисленными мурашками пробегает по коже. Феликс раскрыл губы, и из его горла вырвался стон — мягкий, тихий, как вздох ветра в листве, что касается уха и уходит дальше. Этот звук ударил Хёнджина, окрасив всё внутри в густой, тёмно-вишнёвый оттенок желания, которое больше невозможно было спрятать. Он воспользовался этим приглашением сразу, без паузы: поцеловал глубоко, тягуче, языком проводя по нёбу Феликса, чувствуя кисло-сладкий вкус, который хотелось вдохнуть глубже, чтобы запомнить навсегда. Он прижал его ближе, руки скользнули по спине, под футболку, к тёплой коже, и тот выгнулся, а стон его стал ниже. Хёнджин чувствовал пальцами, как вибрирует голос Феликса, поднимаясь из глубины его тела и утаскивая за собой на дно, усеянное черепками потерянных надежд. Хёнджин раздевал его не спеша, но и не отрываясь — футболка вверх, через голову, ткань скользнула по коже мазком кисти, и вот уже плечи Феликса открыты, гладкие, с едва заметной россыпью веснушек, что проступали в свете свечей. И Хёнджин не смог удержаться — наклонился, целуя и пытаясь поймать губами каждую из них. Он проложил дорожку прозрачных поцелуев по плечам и коснулся губами шеи, где быстро бился пульс голубым оттенком. Феликс вздрогнул всем телом, и выдох его был тёплым, прерывистым, когда губы Хёнджина спустились к ключицам, к той тонкой линии, где кость проступала под кожей, как тень под водой. Он целовал грудь — медленно, чувствуя, как соски твердеют под языком. И каждый раз, когда губы касались кожи, Феликс вздрагивал снова, тихо выдыхал, пальцы его впивались в плечи Хёнджина не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, как мазки краски. Он видел всё: как грудь его поднимается чаще, как живот напрягается под пальцами, когда он провёл ладонью ниже, как бёдра толкаются сами навстречу руке, приглашая. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Хёнджин в кожу, чувствуя, как этот звук отзывается в Феликсе — лёгкой дрожью. Это был его холст — живой, дышащий, и каждый поцелуй, каждый след губ оставлял новый оттенок, новый слой, и Хёнджин знал: завтра эти цвета побледнеют, но сегодня они были яркими, настоящими, и он не спешил, потому что хотел запомнить каждый — как свет падает на веснушки, как тень ложится на ключицы, как дыхание Феликса становится его собственным. Хёнджин приподнял Феликса и уложил его на спину, нависнув сверху. — Я хочу слышать твои стоны, — сказал он, нежно поцеловал и выпрямился, стягивая с Феликса тренировочные штаны вместе с бельём, а тот помог, приподняв бёдра. Хёнджин разделся сам, быстро, но не отрывая взгляда, потому что смотреть на Феликса голым в этом свете — это было как смотреть на картину, которую сам написал, но всё равно не можешь отвести глаз. Он подложил подушку под бёдра. Феликс лежал расслабленный, ноги чуть раздвинуты, и Хёнджин подумал, что его тело — это самый красивый оттенок: кожа на фоне тёмной обивки, где свет свечей ложится золотыми полосами. Он взял смазку, нагрел в ладонях и начал готовить его пальцами — медленно, глядя в глаза, видя, как зрачки Феликса расширяются, как дыхание сбивается, как губы его дрожат, когда палец находит нужную точку. — Мой ангел… смотри на меня, — прошептал Хёнджин, добавляя второй палец, и Феликс выгнулся, тихо застонал — звук был низким, глубоким, тягучим тёмным мёдом, пеленающим Хёнджина в кокон желания. Взять, обладать, стать частью. Пытаясь удержать себя от того, чтобы войти в Феликса прямо сейчас, Хёнджин наклонился и снова нырнул в поцелуй. Теперь уже яростный, как штормовой ветер, ломающий мачты и рвущий паруса. Под которым Феликс задрожал, и Хёнджин добавил третий палец, стараясь делать это максимально осторожно, зная, как Феликс не любит боль. Хотя руки уже так дрожали, что контролировать их было сложно. И только убедившись, что пальцы двигаются свободно, а Феликс расслаблен и больше не сжимается, Хёнджин вытащил их. От разума больше ничего не осталось. Терпение закончилось, желание стало таким сильным, что это причиняло физическую боль. Оказаться внутри — это всё, о чём он мог сейчас думать. Быстро развернув презерватив и вылив на него смазки, Хёнджин поднял ноги Феликса себе на плечи, приставил головку ко входу, замер, пытаясь немного себя успокоить, и медленно вошёл. Сначала не глубоко, но под тем углом, что знал наизусть. Он увидел, как глаза Феликса закатываются, как тело дрожит в стоне. И Хёнджин потерялся в этом звуке, в изгибе поясницы, которую он сжимал, и жаркой глубине, когда Феликс толкнулся навстречу. Он двигался не быстро, но глубоко, каждый толчок попадал точно, а рука обхватила возбуждение Феликса, двигаясь в ритме, синхронно. — Я бесконечно люблю, когда ты так близко, — проговорил он, целуя щиколотки, покусывая икры ног, лежащих на его плечах, и постепенно увеличивая скорость движений. Он видел, как цвет щёк Феликса меняется — от розового к алому, как закат, когда небо горит. Феликс стонал — тихо сначала, потом громче, тело его выгибалось, и он двигался ему навстречу. Хёнджин чувствовал каждую реакцию: как мышцы сжимаются, как дыхание сбивается, как глаза, тёмные, влажные и потерянные, смотрят с такой доверчивостью, что внутри всё переворачивалось. Феликс кончил первым — резко, с длинным стоном, тело его напряглось, как струна, а потом обмякло, и Хёнджин почувствовал разливающееся по руке тепло. Феликс выглядел совершенно потерянным с расфокусированным взглядом, закушенными коралловыми губами и пальцами, пытающимися во что-нибудь вцепиться. Мысль о том, что это он с ним сделал, разлилась по телу судорогой, и Хёнджин кончил следом, завалившись сверху и уткнувшись в шею, тяжело дыша и вдыхая запах кожи, пота, вина, свечей, всего вместе. Мир сузился до этого запаха, рисующего картину их страсти. Он лежал на нём ещё минуту, слушая, как быстро бьётся сердце Феликса, постепенно успокаиваясь. Гладил его по золотым в этом свете волосам, мокрым от пота. — Ты мой тихий дом, — прошептал он, и Феликс слабо улыбнулся, скользя пальцами по его мокрой спине. Хёнджин поднялся и потянул за собой Феликса. Закинув его руки себе на плечи и подхватив под бёдра, поднялся вместе с ним. Он шёл с ним на руках через гостиную по коридору в душ, совершенно не замечая ничего вокруг себя. Ощущая только, как Феликс прижимается к нему горячим телом, пылающим, как закатное небо. Глаза Феликса были полуприкрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки, где веснушки проступали мелкими золотистыми точками, как пятнышки на лепестках лилии. Хёнджин стоял под душем, держа Феликса, который так и не отпустил его. Вода лилась на них, как дождь из того странного, серо-золотого неба, которое он иногда видел во снах — не чистый, не грязный, а такой, где цвета мешаются, словно краски на палитре, которую забыли вымыть. Феликс прижимался к нему всем телом, ноги обхватили талию, руки — шею, и Хёнджин чувствовал, как вода стекает по их коже, оставляя дорожки, похожие на прозрачные нити, что вспыхивают под светом лампы то розовым, то янтарным, в зависимости от того, как упадёт капля. — Ты мой свет, — прошептал он, наклоняясь ближе, чтобы поцеловать Феликса в висок, где волосы намокли и потемнели, став цвета старого мёда. Феликс улыбнулся — вспышкой света в полумраке, — и его губы дрогнули, когда вода коснулась их. Он не говорил ничего, только вздохнул тихо, и Хёнджин почувствовал, как этот вздох эхом отозвался в его груди, теплом, как летний закат, когда небо горит оранжевым, но уже обещает прохладу. Он опустил Феликса на пол, но не отпустил — держал за талию, чувствуя, как в его руках ещё горячее от недавнего секса тело расслабляется под струями, словно воск под пальцами. Вода стекала по плечам Феликса, окрашиваясь в лёгкий персиковый оттенок от света лампы, как будто кто-то разлил акварель. Он взял гель — с лёгким запахом розы, что остаётся мягким пудровым запахом на коже, — и выдавил на ладонь, растирая, пока не согрел. Хотелось касаться пальцами, а не губкой. Чтобы ничего не мешало. Начал с плеч Феликса, проводя руками вниз, по спине, где мышцы чуть напряглись от внезапного прикосновения, а потом доверчиво расслабились. Феликс выгнулся слегка, и Хёнджин увидел, как его кожа покрывается мурашками — мелкими, как роса на лепестках, и цвет их был таким нежным на фоне персиковой кожи, что захотелось поцеловать каждую. — Ты такой красивый, мой ангел, — сказал он, беря руку и целуя запястье, где вода смывала гель, делая кожу скользкой, как шёлк. — Я хочу тебя рисовать. Феликс повернул голову, улыбнулся сонно, и его глаза блеснули тёмно-карим. — Ты всегда так говоришь, — прошептал он, и голос его был тихим, хриплым, но с той низкой вибрацией, что Хёнджин больше всего любил. Как будто звук рождается где-то глубоко внутри и выходит наружу, окрашенный в мягкий, бархатный тон. Хёнджин засмеялся тихо, продолжая мыть его — теперь грудь, где соски затвердели от воды, и он коснулся их пальцами, увидев, как Феликс вздрогнул, как его дыхание сбилось на миг. — Потому что это правда, мой солнечный лучик. Ты — мой самый любимый цвет, — ответил он, и Феликс прижался ближе, его руки скользнули по бёдрам Хёнджина, оставляя следы пены, белой, как молоко, на фоне смуглой кожи. Вода шумела, смывая всё: усталость, день, даже мысли о завтра, оставляя только их двоих в этом тёплом коконе пара, где цвета смешивались: розовый от лампы, золотой от свечей в гостиной, что просачивались через открытую дверь, и тёмный, глубокий оттенок глаз Феликса, когда тот поднял взгляд. Хёнджин мыл его тщательно, не пропуская ни сантиметра — бёдра, где кожа была гладкой, как атлас, и внутренняя сторона, где Феликс снова вздрогнул, тихо застонал, и Хёнджин улыбнулся, поцеловав его в живот, где вода переливалась серебром. Феликс засмеялся, но смех был сонным. Его тело уже тяжелело, как будто вода уносила с собой последние силы. Хёнджин выключил душ, взял полотенце — мягкое, белое, как облако, — и начал вытирать его, начиная с потемневших от воды волос и заканчивая стопами. Хёнджин вынес из душа завёрнутого в полотенце и прижавшегося к нему Феликса. Свет из гостиной падал косо, окрашивая всё в тёплый, приглушённый охристый оттенок, как старая фотография, где края чуть выцвели, но центр остался ярким. Хёнджин обязательно оставит её в альбоме своей памяти. Он опустил Феликса на кровать осторожно, будто тот был чем-то хрупким, хотя знал — что нет, он знал, что Феликс может сломаться только внутри, если не удержать. Но никогда снаружи. И никто ничего не узнает. Никто, кроме него. Хёнджин был благодарен за это доверие и всегда обещал себе, что никогда его не предаст. — Я так рад, что ты сегодня был со мной, — прошептал он, склоняясь ближе, и поцеловал. Феликс вздохнул — тихо, но Хёнджин услышал, как этот вздох прошёл по телу, как волна по озеру, оставляя круги. Он забрался рядом, потянул одеяло — тёмное, цвета ночного неба без звёзд, — и закутал их обоих, прижимая Феликса к себе и наслаждаясь тем, как тот устраивает свою голову ему на грудь, а руку — на талию. — Ты такой тёплый… моё золото, — сказал Хёнджин, проводя пальцами по ещё влажным волосам Феликса с запахом геля, что напоминал ему о лепестках, которые он рассыпал по кровати в номере отеля специально для Феликса. Это было самое счастливое время. Отпуск во Франции. Но осталось в памяти чёрно-белым кино. Феликс не ответил словами — только прижался ближе, возвращая Хёнджина из прошлого. И он почувствовал, как дыхание Феликса выравнивается, как тело расслабляется полностью, доверчиво. Он медленно провёл пальцами по виску, где кожа была тонкой, почти прозрачной, по щеке, где румянец ещё не ушёл, по острому подбородку. Феликс лениво, сонно потянулся за пальцами, но устало выдохнул и замер. — Мой ангел… спи, я буду здесь, — прошептал Хёнджин, гладя его по спине, по бёдрам, чувствуя, как мышцы под пальцами окончательно отпускают день, как тепло от тела Феликса перетекает в него, окрашивая всё внутри в мягкий, приглушённый свет, уже не яркий, но больше не гаснущий. — Спасибо, — Феликс прошептал это так тихо, что Хёнджин мог бы не услышать, но услышал и замер, пытаясь поймать ускользающую надежду. Он хотел ответить, но по ровному, глубокому дыханию понял, что Феликс уже уснул. Сегодня было хорошо — так хорошо, что внутри всё ещё дрожало. Цвета были яркими: вино — глубоким бордо, кожа Феликса — розовой, почти персиковой под водой, огромные тёмные глаза — с золотыми искрами, когда он смотрел снизу вверх. И теперь, когда всё утихло, эти цвета не уходили — они оседали внутри, как пыльца на лепестках, и Хёнджин знал: завтра их придётся стряхнуть. Завтра он снова отпустит его. Феликс не его — не полностью, не навсегда. Этот ангел, этот свет, что греет всех, кто рядом, — он не может принадлежать одному. Он для всех: для улыбок в коридоре, для рук, что массируют плечи после репетиций, для смеха, в котором кто-то другой забудет о своей боли. Хёнджин помнил, как пытался забрать его себе — полностью, жадно, как ребёнок прячет любимую игрушку. И видел, как солнце внутри Феликса гаснет: улыбка становится тоньше, глаза — тусклее, как небо под дождём, когда цвета уходят в серое. Это было больнее всего — осознавать, что ты сам, своими руками, гасишь то, что любишь больше всего на свете. Что твоя любовь становится клеткой, а не небом. Больше он такого не сделает. Никогда. Пусть лучше редкие мгновения — как сегодня, когда всё было правильно, когда цвета были яркими, когда тепло не уходило сразу. Пусть мало — но это то, что не убивает. Пусть он уходит завтра к другим, делит свой свет, потому что так он остаётся собой. А Хёнджин будет ждать следующего раза, когда снова сможет прикоснуться, вдохнуть этот запах, увидеть этот оттенок кожи под своими пальцами. Этого достаточно. Даже если мало — достаточно. Потому что иначе — солнце потухнет, а цвета в темноте исчезнут совсем. Феликс спал рядом, дыхание его было ровным, лёгким. Хёнджин наслаждался этим моментом. Когда мир сжимался до двоих, до тепла под одеялом, до оттенка кожи на подушке, что казался ему сейчас почти лунным, серебристым в полумраке. Хёнджин подумал, что это и есть его настоящий цвет — не яркий, не кричащий, как все думают, а такой, что светит изнутри, даже когда снаружи темно. Хёнджин позволил глазам закрыться. Потому что рядом — всегда правильно. И цвета не уходят, даже во сне.