Let the world burn

      Шон обходит по кругу здание, держа наготове пистолет. Сегодня он, наконец-то, сделает то, что должен, выполнит свои обязательства и забудет обо всём. Его не встречают другие вампиры, нет никакой охраны и препятствий, и это должно было бы насторожить, но охотник воспринимает это как хороший знак, считает, что он ослабил бдительность и подумал, что за ним не придут.       Шон ступает тихо и аккуратно, хоть и не обманывается, знает, что его давно обнаружили, проверяет комнату за комнатой, будто оттягивает момент неизбежного, готовит себя к тому, чем закончится сегодняшняя ночь. У него нет права облажаться, у него есть миссия, с выполнением которой он и так затянул, утопая во тьме и позволяя ей себя поглощать. Но сегодня он выберется, захлопнет навсегда этот портал в Ад вместе с его злобным кровавым представителем, запечатывая навсегда эти ворота.       Мужчина вламывается в последнюю комнату в конце коридора, заходит внутрь и смотрит на него, сидящего на краю кровати и смотрящего тёмными глазами, отливающими краснотой.       Шон снимает пистолет с предохранителя, когда позади него раздаётся хлопок закрывшейся двери, и точно знает, что эти пули могут убить вампира, закончить его бессмертную и затянувшуюся жизнь.       — Я ждал тебя, — по комнате разносится насмешливый спокойный голос, — ты как всегда прекрасен, — вампир втягивает запах полной грудью, желая запомнить его навсегда, и добавляет с улыбкой, — и пахнешь изумительно. Я думаю, что твоя кровь гораздо вкуснее «этого», — он встаёт, проходит мимо Шона к столику, чтобы поставить бокал, но его дёргают за руку и припечатывают к стене, вжимая дуло пистолета в грудь в районе сердца.       — Сегодня ты умрёшь, — голос Шона холодный и ровный, он смотрит, кажется, прямо в лицо самой смерти, но встречает только странную улыбку.       — От твоих рук я готов даже умереть, Шон, — вампир накрывает ладонь охотника и ещё сильнее вдавливает оружие в ткань чёрной рубашки. Он смотрит на эти длинные ресницы, на эти чувственные губы, которые так по-блядски красиво округляются во время стонов, и даже не реагирует, когда дуло упирается под подбородком, а Шон ещё больше сокращает между ними расстояние.       — Я знаю, как сделать больно, Киар, я знаю, как заставить тебя мучиться, поэтому быстрая смерть — это милость, и я даю тебе право попросить о ней.       — Ты мучаешь меня ожиданием, этими губами и глазами, — Киар не отпускает ладонь охотника, но свободной рукой накрывает щёку, гладит бритвенно-острую линию челюсти, скользит пальцами по горлу, понижая голос до хриплого шёпота, — этой скульптурно-греховной шеей, в которую так и хочется впиться клыками. Поэтому, если собираешься убить, тогда стреляй, — вампир перемещает ладонь на затылок охотника и выдыхает практически в самые губы, — стреляй же, Шон.       А Шон вжимает ещё сильнее дуло в кожу, собираясь вынести мозги из этой вампирской башки, потом для верности пустить парочку пуль в сердце и убраться навсегда из этого проклятого дома, забывая обо всё, что здесь произошло и стирая из головы воспоминания, будто ночной кошмар. Охотник практически нажимаем на спусковой крючок, осознавая, что его рука не дрогнет, и он будет смотреть в бездонные глаза, в которых затухает свет, будет разглядывать тело, из которого жизнь ушла задолго до этого дня, будет упиваться своей победой, своим триумфом и… А что «и» Шон уже не знает, потому что пистолет оказывается где-то на полу, отброшенный за ненадобностью, а пухлые губы врезаются в его собственные голодным жадным поцелуем.       Киар не просто целуется, он пьёт Шона, он поглощает его естество, судорожно расстёгивает ненужный бронежилет и скидывает его на пол, ощущая, как человек зарывается длинными пальцами ему в волосы, и горячий язык толкается в ответном движении в попытке перехватить инициативу. Шон ненавидит себя за слабость, ненавидит себя за беспомощность, а ещё ненавидит за то, как утяжеляется его дыхание, как внизу живота разгорается адское пламя, лижущее внутренности, и как он стонет в поцелуй, дёргая за пуговицы чёрной рубашки и вырывая некоторые с мясом.       — Я ненавижу тебя. Я хочу, чтобы ты сдох, — хрипло, тихо и отчаянно вылетают изо рта слова, пока чёрная футболка летит в сторону, а за ней штаны с трусами и сброшенные тяжёлые ботинки.       — Я знаю, — Киар скользит руками по крепкому красивому телу, гладит талию и грудь, опускается поцелуями на шею и набирает полные лёгкие неповторимого мускусно-пряного аромата этого мужчины. — И я готов сдохнуть от твоих рук, Шон, я позволю убить себя только тебе, — вампир снова целует эти греховные губы, ведёт мужчину к постели и опускается вместе с ним, смотря с благоговением.       Киар никогда бы не подумал, что подпустит к себе человека. Никогда не думал, что разрешит ему быть так близко и иметь власть над его жизнью, но Шон был тем, от кого исходила сила, расходилась мощными волнами энергия и ненависть. И при первой встрече Киар захотел его сломать и раздавить, захотел лично забрать жизнь, бросить угрозу в лицо другим охотникам, захотел испить его до последней капли крови, выжигая жизнь изнутри. А потом… потом он почувствовал… что-то. Опьяняющее, не дающее отвести взгляд, волнующее и вызывающее дрожь по всему телу. Никто из них не вспомнит, когда это началось, никто не воскресит в памяти эту точку невозврата, но каждый раз доходя до черты, они пересекают её, снося барьеры к чертям.       Шон смотрит вверх на нависшего над ним вампира, облизывает зацелованный рот, который накрывают очередным поцелуем. Охотник отвечает, целует в пухлые губы и кусает за нижнюю, царапая широкие плечи короткими ногтями. Он каждый раз проигрывает в этой битве, каждый раз сдаётся на волю победителя и каждый раз проклинает себя за это, пока кожа плавится от животной страсти, обугливающей всё естество.       — Я бы позволил миру сгореть ради тебя, — обещание, клятва в тишине спальни, горячее соприкосновение тел и скольжение кожи по коже. Киар смотрит в глаза, полные отчаянной ненависти, и целует пылко и болезненно, царапает крепкие бёдра удлиннившимися ногтями и притирается ближе, разделяя стоны на двоих.       Шона пугают такие обещания, пугает то, что он чувствует, когда Киар это произносит, как и пугает власть, заключённая в его руках, поэтому он отталкивает вампира, переворачивается на живот и прогибается в спине, бросая сипло:       — Ненавижу, когда ты слишком много говоришь.       А Киар смотрит на него: на мышцы, перекатывающиеся на спине, на узкую на талию, на маленькую задницу, и касается с нажимом, ведёт руками по коже, наслаждаясь ощущениями, и разводит ягодицы, чтобы в следующую секунду толкнуться между них языком.       Охотник вздрагивает и кусает губу, запрещая себе стонать, пытается ударить ногой ненавистного вампира, занимающегося глупостями, и рычит хрипло:       — Не тяни, блять, я подготовился, — потому что грехопадение должно происходить резко и быстро, чтобы не было времени и сил анализировать свои тёмные, до одури неправильные чувства, которые раз за разом поглощают душу и тело.       — Я знаю, — Киар облизывает широким мазком ложбинку от мошонки до копчика, царапает клыками нежную кожу ягодиц и снова прижимается губами и языком к расслабленной, растянутой дырочке, держа при себе комментарии: «Ты такой послушный, Шон» и «Ты точно знал, что мы будем с тобой делать». Вместо этого вампир продолжает доводить его до исступления языком, держит ноги, не давая себя пнуть, и улыбается на слова, которые звучат почти как капитуляция.       — Киар… — потому что Шон произносит его имя либо в угрозах, либо когда больше не может ждать и находится на грани. И вампир сдаётся, берёт смазку, «любезно» брошенную Шоном, и прижимается головкой члена к блестящей покрасневшей дырочке, толкаясь сразу на всю длину.       У мужчины в этот раз не получается сдержать громкий стон, он цепляется пальцами за скользкие простыни и больше не может думать, когда внутри него находится крепкий горячий член. И он толкается сам, подаваясь бёдрами назад, получает извращённое удовольствие от вожделения, смешанного с болью, и матерится, когда его обнимают поперёк живота и прижимают к своей груди, вынуждая выровняться.       — Разреши укусить тебя, — Киар никогда и никого не просил об этом, брал то, что ему причиталось, наслаждался своей властью и беспомощностью своих жертв, но Шон стал тем, в чьих руках оказалась безграничная, пугающая власть над ним. Он лижет пряную солоноватую кожу, целует плечо, гладит напряжённый живот и ласкает грудь растопыренными пальцами. — Разреши испить тебя, Шон. Позволь забрать себе часть тебя.       Шон дрожит от пылких слов, сжимает до боли предплечье на своём животе и… заводит свободную руку назад, надавливая на затылок вампира и прижимая его к изгибу шеи. Он никогда не разрешал Киару сделать это и обещает себе, что и в будущем не разрешит, но сейчас… сейчас он стонет в голос от того, как клыки вампира протыкают его кожу, а внутри него начинает двигаться крепкий член, каждый раз проезжаясь по простате. Шон сгорает изнутри, растворяется в агонии, укладываясь затылком на широкое плечо, и превращается в натянутый звенящий нерв.       Мир для них перестаёт существовать, он горит и пылает, опадая пеплом к их ногам, потому что сейчас нет места переживаниям и эмоциям, уходят ненависть и злость, обнажая скрытое первобытное желание.       Киар глотает вкусную кровь медленно-медленно, растягивая удовольствие, и проникает в узкое нутро, ощущая себя зависимым. Зависимым от запаха Шона, от его голоса, вкуса кожи, от стонов и его дрожащего тела. И как бы каждый из них не пытался сопротивляться, но это соитие, единение их тел и пропащих душ — это самый пряный напиток, который они оба когда-либо пробовали. Напиток со вкусом металла. Вампир отрывается на мгновение от шеи, поворачивается и целует Шона в приоткрытые от влажных стонов губы, толкается между ними языком, делясь вкусом крови. А Шон мычит протестующе, но отвечает на поцелуй, слизывает терпкую сладость и рассыпается изнутри на миллион частей, когда Киар снова кусает его, делая маленькие, но жадные глотки.       Они неумолимо быстро приближаются к кульминации, погружаются с головой в эти чувства, давая темноте окружить себя. И она окружает, заявляет свои права, лижет их тела горячими языками и толкает за край.       Шон ощущает горячую ладонь на своём члене, дышит раскрытым ртом, позволяя стонам вылетать наружу, когда ногти царапают нежную кожу, и кончает бурно и сильно, заливает спермой пальцы. Он сжимается вокруг члена вампира, который продолжает двигаться, практически кричит из-за сверхчувствительности и его взгляд туманится от переизбытка ощущений.       Киар снова и снова скользит рукой по сильной груди и богически красивому телу, слизывает кровь, вытекающую из ранок тонкими струйками, и проникает глубоко, изливаясь внутри.       Вампир держит охотника крепко, садится с ним на кровать, аккуратно выходя, и последний раз скользит по коже языком, собирая сладкую кровь.       — Ты даже вкуснее, чем я думал, — шепчет Киар, покрывая поцелуями шею и поворачивая лицо охотника к себе за подбородок.       — Я убью тебя в следующий раз, — Шон клянётся, верит в то, что точно это сделает, пока сердце сбивается с ритма, когда ему повторяют прямо в губы:       — А я позволю миру сгореть ради тебя, — и это тоже клятва, которую Киар готов произносить снова и снова до того момента, пока Шон не разрешит себе остаться здесь после того, что между ними произошло. И пусть это будет не сегодня, потому что охотник кусаче болезненно целует его и выбирается из объятий, чтобы одеться и уйти, не прощаясь, но Киар готов ждать, готов целовать эти губы, любить это тело до того момента, пока охотник и сам не разрешит этому миру сгореть ради них.