На милости грозы

      К полуночи тучи, как нельзя кстати, сгущаются. Скрытый за их удушливой чернильной массой месяц силится пролить свой мягкий серебристый свет, да сквозь пробиться никак не может. Задыхается. В такую погоду излишне беспокоиться о том, что кто-то заметит выскальзывающую из окна тень. У любого перед глазами всё воедино сливается — в упор смотреть будет, не поймёт, изменилось ли чего или шутить изволил вечно настороженный разум. Но Би Хан ни на толику собранности своей не теряет.       Отсчитав тридцать секунд, он выскальзывает из окна. Медленно бесшумно. Руки и ноги его безошибочно зазоры на стене отыскивают. Мысль спрыгнуть ему же и в голову не приходит — громко. Только самоуверенный гордец на такое решится, за что в мгновение и поплатится. А им Би Хан не является. Он продолжает, прилипши к стене, ползти. Дыхание его короткое лёгкое — ни расслышать, ни кожей ощутить. Вторя тому бьётся сердце у него в груди. Если количество ударов и переваливает за пятьдесят в минуту, то незначительно. Хладнокровия ему не занимать.       Терпение Би Хана вознаграждается сполна. Только его ноги земли касаются, издалека доносится гром, ворчливый и хриплый. Так же умудрённый опытом старик на жизнь сетует. Края туч мгновение очерчивает серебро — пробивается-таки месяц, — но в следующее их снова не получается взглядом выцепить. Гроза ещё в пути и идти будет долго.       «Хорошо бы под утро разыгралась, — думает Би Хан. — Следы бы стёрла».       Но он и сам стремится не оставить после себя ничего. Память ему услужливо в этом помогает — подсказывает куда лучше ступить, где стоит задержаться и когда необходимо пригнуться. После него не остаётся ни треснувшей ветки, ни сбитого камушка, ни, тем более, содранной о невидимое препятствие кожи. А ведь в такую духоту многие окна, пусть устав того не дозволяет, нараспашку открыты. И нужное Би Хану — тоже. Вот рукой подать до…       — Да не пошло бы это правило в задницу! — шипит кто-то недовольно. По голосу, кажется, Сайракс.       Тут же всё тело Би Хана холодеет, без команды процессы свои замедляет. Его дыхание и сердце сходят на нет. А ничего не происходит. Сайракс — или всё-таки другой кто? — с постели не встаёт. Терпит.       «Буду знать», — берёт на заметку Би Хан.       Сжав губы в тонкую линию, он дальше ступает с ещё большей осторожностью, чем прежде. Повернуть назад ему заставить себя не получается. Цель же близко.       «Если ты спишь… — мысленно обращается Би Хан к тому, чьё окно почти каждую ночь нараспашку и кто оправдывает это нехваткой свежего воздуха. — Я тебе горло перережу всем в назидание», — улыбка кривит его лицо, благо в темноте не видно да и смотреть некому. Пока ещё или скоро будет вообще. Он только принимает решение.       Но вскоре у него застывают и дыхание, и сердце, и мысли. Би Хан ни шороха не слышит, а знает — Томаш уже стоит у окна — вот почему в тень обращается. Это их особая прелюдия. Каждый из них старается, себя не выдав, поймать другого. Сегодня победа за Би Ханом. Впрочем как и всегда. Но в тот же момент, как его рука касается чужого запястья, собственное второй сжимают. Он выдыхает — еле слышно, а ему этот звук кажется громом. Ещё и месяц, как назло, разрывает тучи, щедро плеская серебром по округе. Выдаёт.       — Получилось… — одними губами произносит Томаш.       От улыбки того, по-детски широкой, Би Хану становится тошно. Но он промах свой признаёт — поторопился. И втянуть себя внутрь позволяет. Право, не стоять же ему под окном да на свету, проливаемым предательским месяцем?       Места на двоих в комнате решительно не хватает — на одного и то мало. Из мебели, как заведено, только шкаф да тумба. В первом хранятся два одеяла — летнее и зимнее, — рулонная подушка, одежда на смену, три полотенца и таз с мочалкой. Во второй — письменные принадлежности и бутылочка с маслом для лампы. Всё строго подсчитано. А пространства, несмотря на это, остаётся ровно столько, чтобы только лечь. Там же кому как везёт: ростом не отличающиеся укладываются боком к окну, остальные каждый раз выбирают, к двери головой или ногами они сегодня спят. И Би Хан, и Томаш к последним относятся, из-за чего вдвоём в комнате зажатыми себя ощущают. Впрочем не в первый уже раз. Оттого подстраиваются друг под друга быстро и, одежду свою снимая, случайно друг с другом же не сталкиваются.       Тучи будто не стремятся вновь захватить месяц в свой удушливый плен. Видимость хорошая. Не заметить, как мягко серебро ложится на смуглую кожу Томаша, как беззастенчиво оно отражается в глазах того, Би Хан не может. Он кривится, взгляд свой отводит в сторону. Тогда же находит наполненный водой таз, и улыбка касается его губ:       «Хоть в чём-то можно положиться».       Без внимания ту Томаш не оставляет — целует самый краешек. Невесомо, медленно… вынуждая брать всё в свои руки. Закатывая глаза, Би Хан углубляет поцелуй. Губы Томаша, мягкие и податливые, легко подчиняются, язык пропускают, не строя препятствий. Времени у них мало. Тот наконец это понимает: рукам своим волю даёт, прижимается ближе. Би Хан отстраняется, когда не выдерживает жара. Воздух глотает, будто и не дышал вовсе. Томаш же моментом пользуется: на колени опускается, губами по бедру его проходится. Дразнит. Взгляда, холодом обдающего, будто не ощущает. Забывается.       «Мозги совсем спеклись? — стискивает зубы Би Хан. Стены между комнатами тонкие — отчитывать вслух смерти подобно. — Нет времени на…»       Но он теряется, стоит Томашу губами обхватить головку его члена. А стоит тому вперёд податься, вбирая глубже, рукой в стену упирается. И выдыхает сколько обречённо, столько же и сладостно. Уступает. Смотрит Томаш снизу вверх, прищурившись. Будто задумывает ещё что. Но больше Би Хан позволять играть с собой не намерен. Свободной рукой за короткие волосы того хватает, направляет. И Томаш подчиняется: носом ему в лобок, пыхтя, упирается, в бёдра его ногтями впивается. Еле сохраняя контроль над собой, Би Хан облизывает губы свои. Сухие потрескавшиеся. Перед глазами у него пелена повисает. Стон же он удерживает только чудом. Что сокращения горла, что движения языка Томаша всяких мыслей его лишают, заставляют самозабвенно вперёд толкаться, жаждая лишь разрядки. Наступает та скоро. Би Хан губу себе до крови прикусывает, выдыхает. Только тогда руку свою от головы Томаша убирает, отстраниться тому позволяет. На мгновение в комнате вдруг ярче становится. В следующее же гром раскатывается. Гроза подбирается ближе…       — Тебе понравилось? — спрашивает тихо Томаш, слабой улыбки своей не пряча.       На лицо того, с застывшими дорожками слёз и следами семени, Би Хан смотрит хмурясь. Когда же понимания не встречает, на стены указывает. Прислушиваются они уже оба. И не слышат ничего. Спокойно всё. Тогда Би Хан, расслабившись, касается щеки Томаша. Одними подушечками пальцев и лишь участка той, который ни слёзы не очертили, ни семя не запачкало. Пусть не наглеет слишком.       На пол Би Хан сам опускается, не ждёт. Лицом он к окну поворачивается — на месяц смотрит с таким убийственным холодом, что тот за тучей скрывается уже по своей воле. Томаш же в тумбе копошится. Ищет…       «Таз наполнить водой не забыл, а масло заранее вытащить не удосужился, — Би Хан хмурый свой взгляд через плечо кидает. — Поторопись уже!»       Накопленное желание ему внутренности в клочья рвёт. Сильнее он зубы стискивает, выдать себя опасаясь. Оттого и смотрит злее с каждым мгновением, этим всё только усугубляя. Ещё медленнее Томаш среди письменных принадлежностей роется, еле с трясущимися руками управляется. Но искомое, так или иначе, находит.       Масло тот на пальцы свои льёт, не жалея и вряд ли уж думая, чем свои затраты оправдывать станет. Би Хана же это не касается. Ждёт он только, когда Томаш к делу наконец приступит. И дожидается. С губ его срывается не стон — выдох. Хранившееся в тумбе масло почти обжигает. Но наверняка плавит. Изнеживает… Пальцы Томаш вводит в него осторожно, взглядом одним к нему обращаясь с немым вопросом. И Би Хан кивает. Думает же при этом, что убить того следует за теперешнюю медлительность да за недавнее своеволие.       «Но не сегодня. Не сейчас…» — добавляет он.       Связь с реальностью его тает, только Томаш в него входит. Плавно, но полностью. Ладони свои Би Хан в кулаки сжимает — цепляться ему не за что. Да и нужно ли? Рот его в немом крике приоткрывается, после же растягивается. Он отдаётся наслаждению без остатка. Томаш лишь помехой для него выступает: зачем-то к нему телом собственным прижимается, поцелуями своими о себе напоминает. Снова забывается. Бесстыжий, обнаглевший, всякий страх потерявший… От шёпота того, обрывистого шумного, у Би Хана перед глазами вовсе белеет. Но остановить поток слов он не может — взгляд его своё влияние теряет. Настолько, что даже месяц осмеливается выглянуть из-за тучи и брызнуть в него серебром, издеваясь.       — Би Хан… — всё не прекращает шептать Томаш. — Я люблю тебя… Пожалуйста… Позволь мне… — но просьбу свою так и не озвучивает.       Небо на мгновение вспарывает молния. Ослепительно белая, чистая. А в следующее грохочут чьи-то торопливые шаги. Мысленно выругавшись, Би Хан дёргается — от Томаша отстраниться пытается. Тот же поперёк талии его перехватывает, лбом между лопаток ему утыкается. Предатель! Гром обрушивается злорадным торжеством на их головы. Как раз тогда, когда шаги ровняются с комнатой.       — Вот ведь с хрена-то сделали туалет в конце коридора. Мало нам со второго этажа бегать, что ли? — удаляясь, хрипло жалуется Сектор. Комната того находится по соседству с выделенной Би Хану, перепутать это нытьё он ни с чьим не может.       Дыхание Томаша опаляет его шею. Впрочем и ему свой облегчённый выдох сдержать не удаётся. Идут всё же не по их души. Пока что… Больше Томаш рта не раскрывает — лишь движется, ускоряясь. Плоть о плоть врезаться начинает бойко хлёстко. Масло же с каждым толчком хлюпает всё громче. И если Сектор справится быстро… Или проснётся кто из соседей… Но в этот момент Би Хану всё равно — наконец он своё получает. К лицу его приклеивается до безумия широкая улыбка. Для всех под запретом находящаяся. Вторая разрядка вытягивает из него уже глухой стон. Следом доходит и Томаш. Скуля, тот извергается ему на спину — хоть в этом не забывается.       «Нужно быстро себя в порядок привести… — думает Би Хан. — Скоро дождь хлынет…»       Но получается у него лишь растечься по полу. Мышцы его сладостно потягивает негой, отчего он улыбаться прекратить не может. Желания не имеет. До того момента, пока Томаш всё не портит. В который за сегодня уже раз.       — Би Хан, я…       Фраза так и повисает в воздухе. Влепить пощёчину Би Хан успевает как раз под гром, особенно сейчас властный и непреклонный. Гроза совсем близко. Томаш же уставляется на него ошарашенно… преданно. Но сразу голову роняет. И больше глупостью своей его не донимает. Смиряется.       Стирает следы Би Хан с себя быстро, но тщательно. Сначала влажным полотенцем, потом сухим. Слух его при этом на окружение настроен — ни малейшего шороха не упускает. И покой становится ему наградой за бдительность. Одевается он едва ли не поспешнее, чем раздевался. В окно же у него выскользнуть получается, ровно как тучи проглатывают нахальный месяц. Теперь уж с концом. Но отчего-то Би Хан дальше не идёт. Разворачивается и замирает. Молния услужливо освещает ему комнату — Томаш так и сидит на коленях, голову свою уронив. Ни на что не реагирует.       «Его проблемы», — заключает Би Хан, беззвучно хмыкнув.       В свою комнату он возвращается тем же путём, только на этот раз много быстрее. Будит спящих гром. Никак не его шаги. Тени за окнами мелькают из-за молний. Никак не из-за него, пробегающего мимо. Гроза разыгрывается точно ему на руку. Настолько идеальное время нарочно не подгадаешь.       Смыкает глаза Би Хан ровно тогда, когда на землю обрушивается грузными каплями дождь. Следов за ним не остаётся, а окно его наглухо закрыто — значит, и не было ничего. Впрочем как и всегда. В совершенном умиротворении он в сон погружается, думая совершенно ни о чём.