Философия кражи

Законы физики, временные парадоксы, научные изыскания... Два часа этой чепухи — и все под аккомпанемент скрипучего дилижанса, который бодро тряс меня на ухабах по дороге в Столицу. Мой спутник, бородатый натурфилософ с горящими глазами, нашел в моем лице благодарного слушателя. Его зрачки, два черных маковых зерна, плавали в мутных белках, словно в кислом молоке, а его пронзительный голос был тонок и назойлив, как комариный писк. — О, собрат по бренному пути... Удостоверься же: Агафирский Камень — сколь дивен он в своей сути! — таит в себе триединую ипостась. Ведаешь ли ты сие? Я уже начал механическое движение головой — мускульная память сработала быстрее сознания. Но что-то щелкнуло в подкорке. Не ожидал. — Три? — мой язык ощутил во рту привкус старой медной монеты. — Все знают, что от него воняет тухлыми яйцами и дерьмом. Им только гнилушки в животе прижигать да крыс травить. Я зевнул, и в горле запершило от пыльного воздуха дилижанса. Словно пепла закинули в глотку. Вдруг уголок рта философа дёрнулся в подобии улыбки. Взгляд стал маслянисто-хитрым, словно у старого кота, видящего кусок колбасы. Он втянул носом воздух, и я услышал, как где-то в его груди с хрипом лопнул пузырь мокроты. — Третье применение... — его шёпот был скрипучим, как труха, — это возможность изменить самую суть вещей. К примеру, превратить свинец в золочёный испражненный... В этот момент наша прогнившая повозка с размаху врубилась в очередную выбоину. Раздался короткий, влажный звук — точь-в-точь как лопнувший перезрелый арбуз. Его череп нашёл в бочке что стояла рядом с ним не уютное место, а тупой, деревянный ответ. Философский треп прекратился. Тело горе-мудреца сложилось в неестественную позу, голова его лежала на боку, а из носа медленно, с почти интимной нежностью, выползала алая нить. Сознание, вместе со всей его накопленной мудростью, покинуло черепную коробку проще, чем воздух из лопнувшего пузыря, а через секунду он уже распластался на грязном полу, раскинув ноги с таким неприличным простодушием, что взгляд сам натыкался на жалкую выпуклость в его потертых штанах. От него пахло теперь не только потом, но и едкой лужицей, расползающейся по полу. Я искренне выругался, держась за ушибленный бок. Проклиная возницу, я с кряхтеньем выбрался наружу. Гигантское поле с трактом посередине, по которому мы тащились с самой ночи выглядело весьма удручающе. . Оно было гигантской пыльной сковородой, на которой мы все жарились заживо - при том что солнца только показались из за горизонта. Кинув взгляд на наш дилижанс я понял, что мы стали беднее на одно колесо. Но его не просто оторвало, а отшвырнуло с такой силой, что оно лежало теперь метрах в двадцати, похожее на гигантскую раздавленную жужелицу. Возница, тщедушный человечек, уже охрип. Он не ругался — он рыдал, захлебываясь собственными слюнями, и в этом потоке бессилия Столпы Творения мешались с названиями болезней половых органов и проклятиями в адрес матери-природы, родившей его на эту нищую, ухабистую землю. — ...И дорожный, мать его через кибитку! Вот же мутанты плешивые, подзаборные! Я подошёл ближе, оценивающе огдядывая взглядом масштабы бедствия. —И что тут произошло? — спросил я. Вопрос был ритуальным, вроде «как поживаешь», заданным трупу. Он повернул ко мне лицо. Пыль забилась в поры его серой, обвисшей кожи, напоминая кракелюры на старой картине, а глаза походили две щели, из которых сочилась апатия, что внезапно сменила ярость. —Бордель спустился с небесных чертогов, вот что! — его шёпот был страшнее крика, он скрипел, как кости по стеклу. — Что за вопросы? Не видишь? По милости того урода, что в министрах путеводных сидит, все дороги в дырах. Точнее, это уже не дороги. Это — гигантская, простёртая на мили генитальная бородавка. А мы по ней ползаем, как вошки. -И долго твою колымагу на ход ставить? – сплюнул я, глядя на перекошенный возок. – Ось подрасколотило, колесо в лохмотья… До обеда, не меньше. Если втроём будем орать да толкать. Я свистнул, не скрывая издёвки. –До столицы – час пешком. Сейчас утро, жарит будь здоров, а ты мне –«потом до обеда, да ещё и вкалывать»? Спасибо, уж лучше свои сапоги протопчу. – Полцены назад отсыплю! – выпалил возница, с надеждой глядя на мои ещё чистые рукава. – Полцены? – я фыркнул. – Да я за эти гроши пот и грязь отмывать буду до вечера. Ну уж нет дружище, ты как нибудь сам. Я повернулся и зашагал прочь, за спиной ловя его ворчание: –Ну и пошел ты, чистоплюй… Чтоб ты в той пыли захлебнулся… Собственно говоря, так я и решил поступить. Пойти. Жара вломилась в утро с самого начала, липкая и бесцеремонная. Птицы орали, как контуженные. Два солнца — одно настоящее, другое, похоже, галлюцинация от этой духоты — пробивались сквозь листву, отбрасывая на дорогу клочья каких-то грязных световых пятен. Картина была настолько идиотически пасторальной, что это окончательно убедило меня смыться. Я развернулся и пошёл по направлению к Столице. Без мыслей, просто потому, что идти было больше некуда. Сзади всё так же торчал возница. Он чесал затылок с таким видом, будто пытался нащупать там потайную кнопку. Потом наклонился и плюнул аккурат на то самое проклятое колесо. Казалось, он будет стоять так вечно — чесаться и плевать, плевать и чесаться, пока телега не сгниёт и не сравняется с пылью дороги.