Не впускайте лес

В тот день, когда он вырезал себе сердце, ему не было больно. Эндрю написал об этом позже тонкими строчками, написанными острым пером, — историю о мальчике, который приставил нож к груди и вспорол себе живот, обнажив ребра, похожие на замшелые корни дерева, а под ними - разбитое и жалкое сердце. Никто не захотел бы иметь такое сердце, как у него. Но он все равно вырезал это и отдал кому-то другому. Ощущение боли и опустошенности было знакомым. Приятная боль. Эндрю всегда был пустым мальчиком. Было легче рассказать историю, чем выразить свои чувства, поэтому он вырвал страницу из блокнота и сунул ее в задний карман Томаса, когда занятия в дневной школе закончились на лето. Затем Эндрю растворился в машине своего отца, а Томаса поглотил автобус, и на этом все закончилось. Они будут разлучены до тех пор, пока академия Уиквуд снова не откроется. Не имело значения, прочитал ли Томас правду в этой истории или нет, он один владел сердцем Эндрю. Трепет от этого признания был ужасен и прекрасен — и его можно было вернуть. На всякий случай. Были слова для таких людей, как Эндрю Перро. Может быть, в отчаянии. И в неловком положении тоже. Трус был уязвлен, но это не было ложью.Эндрю был, пожалуй, единственным человеком, который не жаждал лета или каникул, но в школе он чувствовал себя лучше, солиднее и реальнее. Он жил в Уиквуде с двенадцати лет, и увитые плющом стены, старые каменные особняки, даже розовые сады и леса, окружавшие кампус, казались ему домом. Он оставил здесь все — свои книги, воспоминания, школьные принадлежности. Он оставил здесь и Томаса Рая. Эндрю очень этого хотел. Увези его, и он умер с голоду. Но лето закончилось, а чувство целостности еще не успело наполнить его грудь, когда отец отвез его обратно в Уиквуд. Все, о чем он мог думать, это о том, что это был их последний год обучения. Страх уже грозил задушить его. Эндрю прижался щекой к холодному оконному стеклу, пока "БМВ" петлял по извилистым дорогам. Лес с обеих сторон был таким густым, что казалось, будто едешь по туннелю из темной и хищной зелени. Дорога туда из города должна была занять час, но его отец ехал с невероятной скоростью. Обычно он двигался с уверенной скоростью, отвечая на звонки и надиктовывая электронные письма на свой телефон, легко держась за руль, а его золотые часы позвякивали о соответствующие запонки. Сегодня отец Эндрю сидел неподвижно, и на его скулах играли желваки. Он продолжал поглядывать на Эндрю в зеркало заднего вида, а Эндрю продолжал притворяться не замечать. Он вставил один наушник в ухо, чтобы не слышать тишины. На коленях у него лежал открытый блокнот, в котором были начаты две строчки нового рассказа. Это было то, что Эндрю делал — рассказывал истории. Истории с темными, горькими уголками и магией, окутанной шипами. О монстрах с изящными, острыми, как бритва, зубами. Он писал сказки, но жестокие. Томас любил их. Давным-давно жил-был принц, который носил корону из рябины, чтобы защититься от горя, но милая девушка-ива попросила его снять ее в обмен на поцелуй. После поцелуя она вырезала ему глаза. Томас сказал, что они самые лучшие. Они вызывают у меня желание рисовать. Они что-нибудь значат? Эндрю слегка пожал плечами, но от похвалы его бросило в жар. Они просто созданы для того, чтобы причинять боль. Как порез от бумаги — крошечный укол, который означал только одно: "Я жив, я жив, я жив". Томас был единственным, кто понимал эти истории. Отец Эндрю не понимал. Даже Дав не понимала, и это казалось предательством, поскольку они были близнецами. Она сидела на переднем пассажирском сиденье "БМВ", скрестив руки на груди, и ее поза была напряженной. Она была погружена в ледяную войну молчания с их отцом. Эндрю понятия не имел, из-за чего, но они даже не замечали друг друга. Они были похожи как близнецы, Эндрю и Дав. Бледная кожа, золотисто-медовые волосы, карие глаза и небольшая разница в росте между ними. Но Дав была статуей из сверкающего льда, красивой и опасной, и ее невозможно было переделать, в то время как Эндрю больше походил на коллекцию опавших листьев, хрупких и осыпающихся. Дав была той, кого все видели, а Эндрю был тем, о ком все забыли. На ней была униформа Уиквуда: белая рубашка с воротничком и галстук, темно-зеленый блейзер и юбка в клетку, ни одна пуговица или прядь волос не выбивались из прически. У Дав была грациозная осанка человека, ожидающего, что он встанет перед аудиторией и произнесет прощальную речь под вспышки камер, увековечивающих ее как пример совершенства. Она будет в порядке в этом выпускном классе, она признает это. Эндрю подозревал, что в этом году его изобьют где-нибудь в глухом переулке и оставят умирать. У него уже скрутило живот, но он сказал себе, что успокоится, когда они приедут. Томас, наверное, ждал бы их со своими веснушчатыми щеками и беспокойным хмурым выражением лица, вечно злой на всех, кроме близнецов Перро. Он принадлежал им, а они - ему. Так было у них троих с тех пор, как они встретились. Шины автомобиля съехали с ровной дороги на хрустящий гравий, и Эндрю еще теснее прижался к окну. Его сердцебиение ускорилось. Вот и Уиквуд, выросший в лесах и колючках захолустной Виргинии. Машины и автобусы заполнили круговую подъездную аллею, а студенты заполонили мраморную парадную лестницу вместе с багажом и взволнованными родителями. Пока их машина ползла вперед в поисках места для парковки, Эндрю искал взглядом Томаса. Ничего. Он взглянул на свой телефон. Его сердце все еще слегка билось при виде шрамов, пересекающих кожу, тонких, как паутина, от пальцев до запястья. Это больше не причиняло боли. Он едва помнил, как они появились. Он проверил, нет ли сообщений, зная, что их не будет, так как Томас сломал свой телефон за неделю до летних каникул. Эндрю просмотрел их последний разговор и прикусил губу. в телефонах довольно много опечаток, увидимся, когда вернемся из школы. Эндрю потребовалось мучительно много времени, чтобы придумать ответ, который не звучал бы как паника. Целое лето. Никаких разговоров. Томас мог писать по электронной почте, но никогда этого не делал. Эндрю написал сообщение: "Как ты умудрился взломать его на этот раз?"? ну, папа так и сделал. ударил меня этим по голове, а потом швырнул в стену. Пора умирать, пока не будет предъявлено обвинение. не психуй. Как, черт возьми, Эндрю мог не сойти с ума? Это был не первый раз, когда Томас небрежно упоминал что—то подобное произошло - хотя, казалось, насилие шокировало только Эндрю, — но он не мог перестать думать о том, насколько это было бы больно. Или если бы отец Томаса нанес ему сотрясение мозга подобным ударом. Или о долгих неделях, в течение которых с вечно недовольным мальчиком, который никогда не знал, когда остановиться, могли случиться вещи и похуже. У Томаса было нечто общее с Давом — лучше бы он размягчил камень. Отец Эндрю остановился позади разгружающегося автобуса и оставил двигатель включенным. За окном раздавался гул сотен голосов. Эндрю заколебался, взявшись за дверную ручку. Каким бы напряженным он ни был снаружи, это было бы лучше, чем удушающее напряжение здесь. “ Эндрю. Его отец изучал свои руки, как будто они были приварены к рулю. “Есть и другие школы”. Эндрю толкнул свою дверь. “Эндрю”. Вздох был разочарованным, но в то же время усталым, и это заставило Эндрю откинуться на спинку сиденья и захлопнуть дверцу машины. У них и раньше были разные варианты этого разговора, и он ненавидел их. Прошлый год был таким … Это не имело значения. Все было кончено. Эндрю не собирался менять школу. Его жизнь была здесь. Он снова выглянул в окно в поисках Томаса. “Хорошо, тогда слушай”. Челюсть отца снова напряглась. “Если это будет слишком, позвони мне, и я приеду. Мы можем перевести тебя в другое место, куда захочешь. И поговори со школьным психологом, если хочешь. … Просто поговори с ней”. Эндрю проверил, не сердится ли Дав на то, что их отец не упоминает ее в разговоре, но она, должно быть, ускользнула, пока он отвлекся. - отлично. Сегодня никаких примирений не было. “Ты придешь?” Спросил Эндрю. Голос его отца звучал напряженно. “Мне нужно успеть на самолет”. Эндрю не спросил, куда именно, а отец не сказал. Он был международным инвестором в земельные участки и девелопером, владельцем гостиничных сетей и ресторанов, обладавшим достаточным обаянием, чтобы убедить кого угодно сделать что угодно. Продавай, покупай, инвестируй. Дав говорил с австралийским акцентом и добавлял: "Послушай, Эндрю, мы все еще.Они убивали добычу ради забавы и оставляли ее в покое только тогда, когда она понимала, что нужно лежать на животе. Он понял правила. “Только не ходи в лес”, - сказал его отец. "Эндрю? Пообещай мне хотя бы это”. - Хорошо, - сказал Эндрю, но он не мог этого сказать всерьез, поскольку лес был любимым местом Томаса. На этот раз, когда Эндрю вышел из машины, отец не стал его останавливать. Эндрю поставил свой чемодан на тропинку и прислонил к нему сумку. Дав не стал ждать. Это было больно. Он засунул блокнот в чемодан и боролся с застежкой-молнией, пока машина отца отъезжала. Затем Эндрю остался один, с потными руками и тревожным ощущением в животе. К этому моменту Томас уже должен был заметить его и спуститься вниз. Обычно они втроем собирались на ступеньках, и, когда их догоняли, начинался настоящий ураган. Томас обнимал Эндрю за шею и поддразнивал Дав за то, что она уже начала строить планы на внеклассные занятия в этом году. Друзья, которым лучше всего вместе. Они были всем, что им было нужно друг от друга, и этого было достаточно. Так было с тех пор, как они поступили в Уиквуд. Эндрю повторил это несколько раз, чтобы они чувствовали себя увереннее. Но что, если бы Томаса здесь не было? Что, если бы его оценки не обеспечили ему место, или если бы родители забрали его из Уиквуда или убили?— Шум на лестнице заставил Эндрю обернуться. Здесь все было из камня, окруженное ухоженными газонами и поздними летними розами, и все это создавало атмосферу уютной традиции. Только вместо ученых-джентльменов в Уиквуде было немало злобных стервятников, готовых обглодать слабых. На лестнице толпилась компания старшеклассников, их хлопки по спине и приветственные крики заглушали всех остальных. Но внимание Эндрю привлек удар ладони по книге, последовавший за этим треск страниц и злобный вопль. Томас стоял, сжав кулаки и вцепившись одной рукой в перила, словно собирался заколотить по лестнице. Его альбом для рисования был похож на птицу, сброшенную с неба, страницы.“Так говорят люди, которые голодны и мечтают о будущем. Я умираю с голоду”. Он схватил сумку Эндрю и повесил ее себе на плечо. “Не могу поверить, что в первый день после возвращения нас не накормили завтраком. Давай, мы разберем твои вещи перед началом сборки. Как прошло лето? Черт возьми?” “Как всегда. Как прошло...” Эндрю заколебался, осторожно осматривая Томаса. Чтобы убедиться, что он цел. Убедиться, что он настоящий. Все выглядело так же — каштановые волосы, острый подбородок и лицо, словно кто-то высыпал на него целую банку веснушек. Он был по меньшей мере на голову ниже большинства мальчиков его возраста и носил форму так, словно участвовал в драке — белая рубашка была измята и не заправлена, а на шее болталась петля галстука. Блейзера не было. Жилета не было. Испачканные чернилами пальцы и размазанная краска под подбородком— Нет, не краска, а царапина. Эндрю подавил желание протянуть руку и провести по ней большим пальцем. “Я, например, - сказал Томас, - хочу врезать Брайсу Кейну и его команде, но это не ново”. “Это был тот альбом для рисования?” “В нем было немного. Забудь об этом. - Томас подобрал с земли листок и сунул его в карман. - Тебе что-нибудь нужно? Тебе нужно, чтобы я … Я не знаю. Я просто... — Он пригладил волосы и наклонил голову в сторону Эндрю. Ему не следовало так волноваться. Он даже не спросил, почему Дав была в таком настроении или почему они опоздали. Он даже не пустился в разглагольствования о Брайсе Кейне и его "стервятниках", личных врагах Томаса, с которыми он враждовал не меньше, чем с теми, кто его дразнил. Вместо этого он казался нервным, как будто выпил слишком много кофе и не мог поддерживать зрительный контакт. “Я в порядке”, - сказал Эндрю, но не добавил, почему бы и нет? “После всего, что было в прошлом году...” Томас вздрогнул, затем слегка встряхнулся. “А как же ты?” Спросил Эндрю. “Ты выжил?" Но твой телефон … А твои родители, эм... Томас напрягся всем телом. Он поправил один из рукавов, прежде чем засунуть руки в карманы. “Я не хочу о них говорить”, - пробормотал он и решительно направился к выходу.