Синий

             У Мальвины тонкие руки и кудри мягкие-мягкие, будто и не живая она вовсе из плоти и крови, а кукла с локтями-шарнирами и прозрачной кожей — каждое прикосновение к ней расцветает синим, под цвет волос, как если бы по белой бумаге скользила акварельная кисть, — возможно именно поэтому тростью ей никогда и не доставалось, — как там она говорила их милому деревянному мальчику? синьор Карабас очень старается не сломать тебя ненароком? — в случае с Мальвиной это было так же истинно.       Она запястья свои укрывает в безмерных одеждах Пьеро, баюкает тихонько их, ломких, следами от пальцев окрашенных, и жмётся к его сутулому плечу, — Пьеро молчалив и грустен, тени под глазами его очерчиваются всё глубже и без грима, хотя сам он мягкий и ласковый, — только холодный, словно ледышка, но это даже хорошо, после жара чужого и жадного ей именно этого и хочется, — Мальвина вся в нём прячется, штопает нитками его рваные рукава и своим сочувствием разбитую тяжёлым набалдашником кожу под ними, — да, трости Карабаса она не опасается, но от него самого всегда отступает на незаметно-краткий шаг.       В шелковисто-безопасной темноте, — без жёсткого плаща и страшной шляпы, — маркиз всё же кажется не таким большим и страшным, не высится горой, не обжигает чернотой глаз резко, — только держит её за хрупкие предплечья над марионеточно надломленной шеей, запечатывает и без того молчаливый рот широкой ладонью, вжимая её в тяжесть медвежьих шкур сильной рукой поверх хлипких завязок платья.       Затем он дарит ей новое, нарядное, как у игрушечной куклы.       И кормит сытно, вкусно, щедро наливая вина до тех пор, пока на бледных щеках Мальвины не появляется румянец, — тогда он смеётся глухо и добродушно, а она несмело пачкает губы улыбкой в ответ, распрямляя напряжённые плечи, — они обсуждают прошедшее выступление, новую постановку и музыкальный номер, Карабас хвалит её между словом, сладко растягивает слова, а Мальвина подбирается вся, вздрагивает, не в силах остановить поток тепла, омывающий её изнутри — ужасно! неправильно! гадко! — но, уходя к себе, не может избавиться от нехорошей мысли, что плата за подобное не слишком уж высока.       Голос его бархатный когда-то околдовал её театром — обогрел, затянул в омут, окрылил, — жаль только крыльями пергаментными, быстро вспыхнувшими и обуглившимися до основания, когда оказалось, что из всей труппы только её цепкие пальцы тянут к себе иначе, будто в праве своём.       Мальвина запомнила каждый жест Карабаса за эти годы, понятливая до безобразия, заучила имя его с титулом полным, — маркиз в ответ на это всегда жмурится довольно, а потом, вечером, жаркой пятерней обрамляет её лицо, направляя ближе к себе, и целует упоительно и медленно, — он тоже бывает нежен, умело работает пряником, и к ласке этой Мальвина отзывается послушно, — но даже нежность у него другая, горячая и тёрпкая, послевкусие у неё пряное и хмельное, а не трепетное и солёное от слёз, как у Пьеро.       Тот прячет её в кружевах своих рукавов и треснутый грим его всё больше напоминает маску, он боится крепче дотронуться к ней, сам избитый и покалеченный, — и потому прикосновения чужие стереть у него не получается никогда.       Пьеро спрашивает участливо, глядя на синеватые следы поверх белизны её плеч:       — Не больно?       И Мальвине, когда она отвечает:       — Нет,       хуже всего от того, что она       впервые       не лжёт.