молитва Порядку

      Он всегда слышал этот голос. Ровный и мелодичный, прорезающий гул стороннего оглушающего шума, созданного страхом и болью. Он им восхищался, он его хотел слушать дальше — и дальше, и дальше, и дальше, пока собственное имя не казалось синонимом далекого и незнакомого ему эона. Он рос с его наставлениями, под его холодно указывающей путь рукой, украшенной кольцами власти. Голос шептал и учил: весь мир, выстроенный в правильном порядке, идеален.       Воскресенье это знал, взрастил это чувство в себе, обращаясь к нему днями и ночами, пока сбоку пели оды другому. Искренне и всецело. Сомневался, видя счастье в глазах, преданных Гармонии, и в последний момент чувствовал ошибочность их взглядов. Праздный гул и смех лишь мешают, лишь отвлекают от истины — от идеальной, счастливой красоты, где неведомы печали. Но что поймут люди, живущие ради несбыточной мечты и праздного развлечения? Так пусть все видят его таким: как он одинок — и мрачен, и холоден, и таким ему необходимо быть и оставаться, чтобы смотреть бесстрастно сверху на ведомых.       Оставаться навсегда Богом в глазах неизбранных. Неслышащих голоса Порядка и незнающих, какой шум приходится глушить в затуманенных чужими песнями головах. Его вечный противник и спутник носит холодное имя одиночества, ироничное и нахальное, ищущее оправдание в каждом решении и в каждом поступке. Воскресенье глух к нему, уверенный в том, что делает. Его ответы на исповеди исключительно на благо, исключительно ради нового мира, исключительно ради преподнесенной ему свыше миссии.       — Все твои мольбы услышаны, ищущий, — трепетно и монотонно звучит мужской голос, скрытый под приглушенным светом — лицо того, кого именуют Бронзовым Певчим, не должно быть известно страдающей душе. Судьба Воскресенья такова, и с ней он так очевидно для всех мирится. — Спасение и прощение получит твоя душа, как только твоя искренность дойдет до всевышних. Смирение порождает всё, что ты ищешь: мудрость и терпение.       Толпу направлять достойны лишь некоторые. И не желает он такой груз класть на плечи юной и беззащитной сестры — то не ее ответственность, но внутри стержень гнется под мелодиями, звучащими из динамиков. Такие новые, свежие и непохожие ни на одну молитву, на коих они воспитаны. Воскресенье слишком знакомы пытки чувств, режущие сердце при взгляде наверх. Зарянка, ласковая и приветливая, подобно весне протягивает руки к миру, по-детски легко и радостно. Они всегда были вдвоем, ища защиты в родных руках, но теперь остались одни — и вдалеке друг от друга, в двух разных концах вселенной.       Сестра за его спиной на широком экране открытым и невидящим взглядом смотрит на толпу — дарит радость и надежду написанными ею песнями. Смешно и иронично, как слова не о праведности дают смысл жизни другим — и ему, чего он не признает вслух. Он слушает людской плач и шепот сквозь вырезанную ширму. Они неправильными нотами пробиваются сквозь идеальный и стройный хор голосов, который он уже создал.       Кто из них двоих прав? Чей путь истинен?       — Если я вернусь, меня ожидает лишь смерть, бедность, чума, — срывается голос несчастного за деревянной стенкой, и устыдили бы его другие певчие за равнодушие на лице. — Что мне делать, Певчий, сколько од прочесть?       — Ты прочел уже много од, ищущий, — лаконично и плавно произносит, даже не всматриваясь в размытый атмосферой таинства образ. — То, что ты ищешь, уже здесь.       И снова Воскресенье понимает, видит правоту, написанную собой же — этот мир просит лишь спасения, которое он может предложить.       Он хочет — желает, по-детски жадно и по-братски наивно, чтобы их пути сошлись. Быть наверху с родной душой и нести волю единственного бога — Порядка, создавая ту вселенную, в которой будет всё, чего не было у них. Будет свобода, будет мир, будет радость. И будут они с сестрой, когда-то разведенные по сторонам, словно наказанные за погибшую на воле птицу. Им вдвоем в неволе безопаснее.       Новый мир, нашептанный проводником, несущим воронью мудрость, необходимо строить с нуля. Воскресенье вел сотни людей, стоя во главе своего клана, подобно дирижеру Небесного хора, стоящему перед своим оркестром. Ровными жестами перебирал правила, строил законы своей пока еще пустой вселенной, где не будет хаоса. Каждый человек в системе — деталь идеального механизма, чья роль безошибочно подобрана под навыки. Ни одного пустого звука, ни одной напрасной ноты.       Так создается абсолютное счастье, где каждый день — свобода от мирского.       Он верит, что однажды сестра его поймет: откроет глаза, увидит сквозь пелену Гармонии и узнает — примет, — что он встал на этот путь не зря. И все песни, что гимнами будут звучать в идеальном мире, будут тоже созданы ими вдвоем.