О смерти не просят

      С заломанными за спиной руками она чувствовала себя почти беспомощно, едва ли не жалко. Тугие веревки натирали запястья там, где она ощущала уколы игл.              Ее обманули, обвели вокруг пальцы с такой легкостью, что Люмин не до конца понимала, в какой именно момент это произошло. Но она догадывалась – почти наверняка знала – что этот рыжий напомаженный ублюдок приложил к ее исчезновению руку. Люмин бы не удивилась, если бы оказалось, что он лично затягивал узлы покрепче, чтобы не вырвалась.       От этой мысли она усмехнулась и тут же скривилась: каждое маленькое движение заставляло ее суставы выкручиться еще сильнее. Чтобы притупить боль, Люмин запрокинула голову, и искуственный свет от ламп ударил ей по раговице отрезвляюще резко. Она прикрыла глаза.

***

      – Я буду... две порции Искушения адептов, три порции Сладкого сна, три порции Нефритовых мешочков, – Паймон наседала на кошелек Чайльда без всякого зазрения совести и, в отличие от Люмин, совсем не стеснялась даже Моракса, который великодушно организовал эту встречу.       Конечно же, за счет Тартальи.       – Эй, оставь в моем кармане хотя бы одну мору, – усмехнулся юноша, подперев щеку кулаком. Он пытался надавить на жалость, но Люмин пнула его под столом, и мужчине пришлось поднять руки в знак капитуляции. Тарталья, в общем-то, и не возражал. Если это была возможность увидеть путешественницу, он не возражал.       Возможно, он даже сам подначил Моракса позвать ее и ее маленькую надоедливую спутницу сюда под странным предлогом "обсуждения послевоенной обстановки Ли Юэ".       Люмин начала догадываться, когда, спустя время, она обнаружила, что тема их разговоров ушла далеко за пределы Ли Юэ. Чайльд интересовался ее любимой едой, напитками, цветами, дальнейшими планами. И, о Боги, она была последней дурой, ведь за маской светских вопросов совсем не заметила, как тот вытягивал из нее информацию и невзначай поил коктейлем из крио слайма.       Лицо Люмин залилось пунцовым от стыда собственной глупости, и она заметила, как Предвестник рядом с ней дернулся. Он улыбался также слащаво-невинно, когда они встретились взглядами, и Люмин сдержала в себе порыв пнуть его еще раз, ведь в глубине чужой радужки она уловила этот недобрый нечеловеческий блеск. Она помнила, что видела точно такой же перед тем, как они сошлись в спарринге в Золотой палате.       – Паймон, кажется, нам пора. Нам нужно время, чтобы попрощаться со всеми перед отъездом.       – О? Так вы уже отправлетесь?       Колкий взгляд янтарных глаз впился в него, но Чайльд лишь похлопал ресницами подобно ребенку, который не понимал, в чем провинился. Люмин цокнула и зашагала к выходу вместе с набившей живот Паймон, чувствуя, как чей-то взгляд провожает ее до самого выхода из Народного выбора. Но она не знала, что это был сочувственный взгляд Моракса.

***

      Звук приближающихся шагов заставил ее разлепить веки. Прежде, чем она успела прийти в себя, кто-то с силой стиснул ее челюсть, отворачивая от света.       – Я так долго ждал, когда ты придешь в себя. Все-таки я переборщил с дозировкой, – задумчиво, почти буднично смаковал чужой голос, до боли знакомый. Люмин оказалась права, и от второго предательства у нее проступили вены на лбу.       – Ну-ну, принцесса, не стоит злиться, – Тарталья опустился на одно колено перед ней, мягко оглаживая стиснутую челюсть.       – Освободи меня.       – Тогда ты начнешь драться, а я не хочу делать тебе больно.       Она усмехнулась. Он? Ей? Люмин вдруг захотелось напомнить, как она надрала ему его рыжий зад в Золотой палате.       – Я постараюсь не оставить синяков, – даже сейчас, связанная и абсолютно безобидная, путешественница продолжала брыкаться. Как же чертовски сильно это его заводило. До судорог.       Когда Тарталья не ответил, Люмин продолжила:       – Как давно ты это планировал?       – С момента, как проиграл тебе в палате, – фыркнул он, вставая с колен. – Ты не давала мне реванша, называя слабым, постоянно ошивалась рядом с яксом, и меня это, знаешь ли, задевало! – почти обиженно заскулил Чайльд. – Ты постоянно улыбалась им, но мне – никогда. И меня это злило...       – Ты едва не убил сотни людей, призвав Осиала. Ты в своем уме?!       Мужчина пожал плечами, будто для него их жизни ничего не стоили.       – Я искренне пытался загладить вину, но ты... ты предпочитала общество более сдержанных парней, верно?       Он посмотрел в ее сторону, и в тени чужих глаз Люмин заметила намеки на ревность. Она колыхалась слабым пламенем где-то глубоко внутри его радужки и разгоралась, пока они удерживали контакт глаз.       Чайльд отвел взгляд первым, стягивая перчатки.       – Ты действительно мне понравилась, – Люмин вскинула брови. – Мне так хотелось, чтобы ты смотрела на меня также, как и на них, – мужчина подошел вплотную, заставив путешественницу запрокинуть голову, когда он с силой потянул за волосы у нее на загривке, поднимая на затекшие колени. – А потом мне стало нравится, когда ты злишься. Клянусь Архонтами, я чуть не кончил тогда, в Народном выборе, когда ты посмотрела на меня этим взглядом.       Люмин нахмурилась, и он улыбнулся. Прижатая щекой к его паху, она выглядела не менее извращенно, как в его самых грязных фантазиях, где он брал ее на полу Золотой палаты после спарринга. Грубо, с криками, как заслуживают проигравшие.       – Хочешь реванша? – зашипела Люмин, сжимая похолодевшие пальцы в кулаки. – Развяжи веревки, и я дам тебе реванш.       Тарталья покачал головой, будто услышал самую очевидную глупость. Это была безобидная провокация, но, на ее удивление, путешественница почувствовал, как узлы начинают слабеть. Мужчина использовал гидро и в момент, когда веревки коснулись холодного паркета, Люмин уже стояла на ногах.       Первый ее удар пришелся по воздуху. Тарталья был не настолько глуп, чтобы не понять, что она попытается атаковать, но она знала, что если использует гео, то стены сломаются, и ей откроется больше пространства для боя. Она занесла руку для генерации гео-сферы и... что?       Кулак пришелся ей по носу. Она отшатнулась, царапая голыми лопатками стену.       – Глупая, – его голос в девичьих ушах звенел. – Я не хотел портить твое очаровательное личико, принцесса, но если бы я не заблокировал твои элементальные способности, ты бы разнесла тут все к чертовой матери!       – Как? – Люмин схватилась за нос.       – Парочка тех печатей, что я использовал для призыва Осиала. На людях это работает по-другому.       Он встряхнул ее обмякшее по стене тело, удерживая своим собственным весом. У Люмин звенело в ушах. Эти печати ослабляли ее, и Тарталью это веселило до мозга костей, до дрожи на кончиках пальцев. Он позволил себе провести оголенными пальцами по струйке крови под носом и слизать ее же кровь. Она фыркнула.       Когда мужчина потянулся ее поцеловать, она отвернулась, и тогда он хмыкнул ей в ухо.       – Это может быть приятно, если ты уступишь.       – Ты трус. Без этих печатей я бы уже размазала тебя по стенке, мне нечему уступать.       – Тогда я заставлю тебя признать обратное. Ты только кричи, кричи громче, хорошо, милая? Я хочу слышать, как ты просишь.       И прежде, чем она успела выплюнуть колкость, его пальцы царапнули ей шею с удивительной настойчивостью. Он не душил, но Люмин отчетливо почувствовала, как он пускает ток по венам в каждую часть ее тела. Глаз Порчи. Конечно же, он использовал электро.       Она взвыла от боли, едва ли не срываясь на крик. Пальцы болезненно сжались у него на груди.       – Т-а-а-рталь..лья. Перестань! Архонты, пере-перестань!       И когда Чайльд действительно расжал пальцы, путешественница почти свалилась на пол, если бы парень не подхватил ее под поясницу. Ослабленное тело, получив разряд тока, требовало отдыха, но Тарталья – Тарталья требовал ее слез, ее слабости, ее подчинения, а потому целовал, как животное, жадно, кусая до крови ее распухшие губы и не зализывая раны. На губах заиграл вкус собственной крови, когда он протолкнул свой язык глубже, не встретя сопротивления. Люмин захотела укусить, но Чайльд разорвал поцелуй раньше. Он причмокнул напоследок, лизнул по розовой плоти, чтобы слюна стекла по подбородку, в ложбинку на ключицах, а потом – в скрытое лифом декольте.       И Люмин заметила, как жадно он проследил за тем, когда его слюна оставила дорожку на ее коже, как дернулся его кадык, когда он сглотнул. Она зажмурилась, его язык влажно полоснул по ее шее, горячо, как будто они действительно были любовниками.       По правде говоря, он мог бы быть нежен, мог бы целовать мягко, насколько научила его холодная родина, мог бы наслаждаться нежностью ее податливого тела без разбитого носа и этих ужасных фиолетовых следов на шее, но такова была Люмин – стойка, сильна. Именно поэтому Тарталья хотел ее сломать, чтобы наслаждаться своим призом. Он не любил получать награду без боя. Так неинтересно.       И когда она непроизвольно всхлипнула, Чайльд почувствовал прилив крови в паху.       – О Архонты, ха-ха, – засмеялся он в изгиб ее шеи. Она тут же поняла, что упирается ей в бедро. Он почти увидел, как скалится ее покрасневшее личико. Люмин не собиралась сдаваться. Это было мило. Несмотря на свою поднаготную, путешественница все еще оставалась на полторы головы ниже его, на комплектацию меньше и потому, когда его ладонь легла на холмик ее груди, мужчина обнаружил, что может целиком накрыть ее.       – У тебя такая маленькая грудь. Мне нравится, – довольно замурчал Чайльд, сжимая холмик через ткань платья.       – Маленькая?! – ахнула Люмин, и ему хотелось верить, что это из-за того, как он сжимал ее грудь.       – Я разорву тебе глотку, Чай-йльд.       Ее спина прогнулась, когда между поцелуями, он нахально просунул руку под лиф, подушечками пальцев вырисовывая круги вокруг ареола. Реакция ее тела была абсолютно идеальной: глаза млели, ресницы подрагивали, на загорелой истерзанной шрамами коже проступила испарина, и Тарталья обещал себе слизать каждую каплю.       – Ты безумен!       Он промычал ей что-то в ключицы, и Люмин заерзала, оказывая протест. Она задвигала бедрами, пытаясь создать помеху пылким терзаниям мужчины, но, прижатая к нему слишком сильно, задела бугорок его брюк. Они вздохнули почти в унисон.       – К черту.       Он остранился на одно жалкое мгновение, чтобы потом подхватить Люмин под упругие бедра и сжать отрезок открытой кожи в болезненных тисках.       – Тебе стоит успокоиться, иначе я снова сделаю тебе больно, – предупреждающе зашипел Чайльд, кладя растопыренную ладонь на оголенную спину, когда путешественница предпринила попытку отстраниться. – Я все равно возьму тебя. Здесь. И если ты будешь брыкаться, я сделаю это на полу.       Вопреки своему упрямству, Люмин обмякла. Там, где его пальцы касались ее кожи, бегали мурашки. От страха, животного и искреннего. Только сейчас она заметила, что он был растрепан больше обычного и рыжая челка липла ко лбу. Он был возбужден. Почти как обычный мужчина, увидевший любимую женщину, только вот... Она не была уверена, что юноша перед ней умел любить. Его работа и окружение наверняка выжгли в нем любую возможность проявления этого слабого чувства, именно поэтому он берет ее силой, ведь – Люмин об этом крайне сожалеет – он тоже ей нравился. До того, как он предал ее доверие, и после того, как начал досаждать колкостями – он ей нравился. Наверное, это и была причина, почему тогда, в Народном выборе, он смог ее уболтать, а она как идиотка выложила все на блюдечке.       – Вот так, да, молодец, – нахваливал Чайльд, оглаживая ее живот под корсетом. Только сейчас она заметила, что в комнате на удивление темно и нет окон, а интерьер уж больно напоминает архитектуру Ли Юэ.       Грубые, шероховатые пальцы сомкнулись на ее щеках, возвращая взгляд на себя. Тарталья был тем еще самовлюбленным подонком, любил, когда смотрят на него. Хотя, по правде говоря, ему нравилось, когда она смотрела на него и дула свои милые розовые губки. Сейчас, опухшие после его агрессивных нападков, они казались еще сексуальнее. Он не отказал себе в желании провести по ним пальцами и грубо толкнуться внутрь, насильно приоткрывая чужой рот. Люмин тут же схватилась за его запястье, но он толкнулся глубже, и она расслабила хватку, почувствовав рвотные позывы.       – Мне так нравится, когда ты такая податливая.       Ее глаза заслезились. Нет, Люмин не плакала, но горло саднило от того, как глубоко он засадил свои длинные пальцы в ее глотку. Чайльд, казалось, испытывал от этого неподдельное удовольствие.       Он представлял, как вместо пальцев она берет его. Всю его длину, до основания и давится, давится, давится. Представлял, как проводит по волосам и хвалит ее, как самую хорошую девочку, как давит на ее затылок, упираясь головкой в самое горло. Но, ха-ха, Люмин скорее откусит ему член, чем возьмет в рот, и поэтому ему приходится лишь фантазировать, трахая ее рот пальцами.       Люмин задыхается. Она хватается за его одежду, и только тогда мужчина понимает, что пора. Он держит ее на пике боли еще пару секунд прежде чем даровать долгожданное облегчение. Люмин хватает воздух ртом, ее легкие болят и этого вида хватает, чтобы новой порции дофамина ударить в кровь.       Как же чертовски она хороша, когда она такая.       Ему нравится, когда она не героиня Мондштадта, а просто женщина, которая слаба перед его животным естеством; не спасительница Ли Юэ, а бойкая, протестующая и мягкая где-то там внутри, куда ему придется добраться, вдолбив ее в матрас.       Пальцы от ее слюны блестят, и Тарталье приходиться приложить немало усилий, чтобы не возобновить подобие пытки и засунуть пальца так три. Неподготовленное горло этого не вынесет, а он ведь не чудовище.       – Сплюнь, – мягко просит Чайльд, поднося ладонь к девичьим губам.       Люмин косится на него с отвращением...       "Да, милая, смотри на меня так почаще, люблю этот взгляд".       ...И сплевывает.       Чайльд растегивает брюки одной рукой и стягивает их вместе с боксерами. Он запрокидывает голову, чувствуя облегчение – как же, мать его, долго он терпел – и тут же впадает в подобие экстаза, когда проводит взмокшей ладонью по длине, размазывая по ней девичью слюну. Это мерзко, настолько, что Люмин дергается в попытке встать, но грубая мужская хватка на волосах заставляет ее лечь обратно.       – Не спеши, принцесса, – стонет Чайльд, но волосы отпускает. Он не просит ее смотреть, как он мастурбирует на нее.       – Ты так хороша... Мне почти жаль, что мне приходится делать это вот так. Возможно, если ты будешь хорошей девочкой, я сделаю тебе по-настоящему приятно позже.       Тарталья замечает, как рдеют ее щеки, как она краснеет от смеси злости и смущения. Он почти кончает на ее платье от этого, но отрывает руки, чтобы придвинуть чужое тело поближе и подмять под себя. Чайльд хватает ее под колени, сгибает их, и Люмин оказывается прижата ягодицами к его бедрам с тихим вскриком. Она упирается пальцами в его живот, и он находит соблазнительно привлекательным то, как тесно становится ее грудям в этом девственно белом платье, когда она держит свои руки вот так.       Чайльд проводит по юбке и вверх по корсету. Ему не нравится, как сильно он стягивает ее ребра, как сильно мешает его подушечкам пальцев пройтись по обнаженной коже ее живота. Он просовывает руку за ее спину, слегка приподнимает девичье тело, нависая над Люмин так близко, что она чувствует чужой запах до одури отчетливо. Эта смесь морского бриза и крови заставляет путешественницу поморщиться.       – Раздень себя. Развяжи этот дурацкий корсет, – мурлычет Тарталья и получает гневливый взгляд в ответ.       – Я ни черта не понимаю в этих женских штуках. Но если ты хочешь, я могу просто разорвать его и твое платье, – он кладет свободную руку на завязки корсета, тянет их вниз, но крепкие пальцы останавливают его, ложась сверху.       – Убери свои руки, придурок!       – Поздно.       Когда он ослабляет шнуровку корсета, путешественница чувствует, как Чайльд припадает к ложбинке между грудей, сдавливает ее в подобии объятий, а потом расслабляется. Он царапает зубами ее кожу и вяло ведет носом вниз, зарываясь в декольте. Люмин ерзает, и когда Тарталья тянет черный топ вниз, чтобы обнажить ее загорелую кожу еще сильнее, она дрожит от тепла его дыхания и холода комнаты.       Тарталья кусает так, будто голодал все эти месяцы, проведенные в Ли Юэ. Оставляет отвратительные красно-синие отметины на ее грудях, рвет ткань.       Люмин находит себя плачущей. Она отворачивает голову в бок, пряча лицо в белых простынях и чувствует, как в носу предательски щиплет. Болит от унижения; от слабости; от того, что ему нет дела до чего-то более ее тела. Чужая рука ложится ее щеку, гладит почти нежно, а потом грубо сдавливает челюсть, обращая взгляд на себя.       – Ты должна смотреть только на меня, ясно? Я хочу видеть твое лицо, когда кончу.       Она не отвечает – слабо кусает его за палец в знак того, что она не сломалась. В знак того, что, даже когда он ее сломает, она будет сопротивляться.

***

      Он вошел грубо.       Сначала поднял юбку, подмял ее под себя и разорвал пантолоны, бросив лоскуты на пол. Этот звук, звук рвущейся ткани, заставил Люмин вздрогнуть также, как и ощущение его шершавых пальцев между ее ног.       Тарталья прикусил губу, когда почувствовал влажность меж мягких складок. Ее ослабленное тело пыталось подготовить ее к неизбежному, чтобы было не больно, но Чайльд – мерзкий больной придурок – не мог ее возбудить. Поэтому, когда мужчина поднес пальцы к ее губам, она постаралась оставить на них как можно больле своей слюны.       – Тебе это не поможет, принцесса. Я все равно сделаю все, чтобы ты кричала от боли, – хихикнул он, расстопыривая пальцы. Слюна растянулась между них медленно, белой нитью.       Он коснулся ее губ, провел мокрыми пальцами вверх-вниз, и Люмин уже подумала, что он собирается подготовить ее, как вдруг их бедра вновь столкнулись. Тарталья приставил головку ко входу и вошел сразу на половину длины. Комната наполнилась девичьим криком. Люмин почти задохнулась от того, как больно это было.       Они встретились взглядами, и в его глазах она не нашла ни капли сострадания, даже малейшей эмоции сожаления.       – Вот же ж дрянь. Ты слишком узкая, ха-ха, – вдруг поморщился Чайльд и снова двинул тазом, чтобы толкнуться глубже. Было что-то заразительное в том, чтобы смотреть прямо в янтарь чужих глаз, пока он вбивался в ее изувеченные бедра своими.       Он хотел, чтобы она плакала, а она не хотела смотреть на него.       И это было подобие пытки. Когда он вошел до конца, из груди вырвался вздох облегчения и сразу после – новый крик. Мужчина набрал темп почти сразу, не церемонясь, впился пальцами в ее ушибленные бедра и глаза его приобрели какой-то животный блеск, когда он почувствовал теплоту ее крови внутри. В свете луны, единственного свидетеля жестокой сцены, Чайльд выглядел неживым. Люмин смотрела на него сквозь появившуюся пленочку слез, бледная, как смерть, и Тарталью это заводило. То, какой путешественница была в ее руках, с его членом внутри, с красными от слез щеками и носом.       Он коснулся ее клитора большим пальцем. Люмин вздрогнула, проснувшись в спине почти рефлекторно от яркой вспышки чего-то близко напоминающего удовольствие.       – Что ты делаешь? – сипло.       – Хочу немного привести тебя в чувство. Ты так хорошо принимаешь мой член, но ночь длинная, а я не хочу, чтобы ты отключилась на самом интересном, – он мягко закружил пальцем вокруг комочка нервов. Тарталье пришлось придержать ее, потому что девичье тело обдало внезапной дрожью.       – Вот так, умница, – шептал он, целуя лебединую шею, когда девушка запрокинула голову назад. Ее пальцы крупно задрожали, и Чайльд убрал руку с клитора, выбив из груди вдох. Он не дал ей кончить. Улыбнулся, оставив последний поцелуй на ключицах и снова выпрямился.       Глаза Люмин округлились в ужасе, стоило новой порции боли пронзить ее. Теперь уже заболели мышцы: мужчина подхватил ее под колени и навалился всем весом, почти складывая пополам обессилевшую Люмин. Колени почти коснулись ее ушей. От злости девушка сжала рыжие кудри на чужом затылке, но Тарталья не оставился, он вжался в нее с звериным оскалом.       Он трахал ее больно, долго, с такой силой ударяясь о нее, что Люмин была уверена – синяки останутся. Он оставит еще много синяков. Они посинеют, потом станут желтыми, а потом Чайльд придет вновь, чтобы запятнать новыми.       – Хватит, п-прошу, – заплакала она тихо, едва слышно в отвратительной симфонии шлепков и вздохов.       Тарталья в ответ ударился о ее бедра сильнее, у Люмин остекленели глаза.       Когда он ее отпустил, Люмин была слишком слаба, чтобы что-то сказать. Ее руки ослабли, а грудь вздымалась в единственном подтверждении наличия жизни в ней. Тарталья кончил громко, с грубым толчком, заполняя ее собой до отказа.       – Воу, принцесса, знаешь, я и не думал, что ты сможешь принять все мое семя, – улыбнулся он, зачесывая назад мокрые от пота волосы. – Посмотри же.       Люмин не отреагировала. Тарталье пришлось дать ей пощечину, звонкую, до боли в висках, чтобы заставить путешественницу повернуть голову. Ее замыленный взгляд зацепился за вид небольшого холма на ее животе – его члена и спермы внутри. Она почувствовал, как мужские пальцы обхватывают ее запястье, как он кладет ее ладонь поверх живота.       – Чувствуешь?       – Ты чудовище.       Тарталья пожал плечами с легкой улыбкой, методично двигаясь внутри назад-вперед. Он заставил Люмин смотреть на то, как холмик на ее животе спадает, когда он выходит из нее, и заново вырастает, когда входил до конца. Она чувствовала рукой, как член внутри ее лона пульсирует, как ее тело пытается подстроиться под каждую венку на его длине.

***

      Когда он вышел из нее, путешественница вместе с холодом почувствовала невероятное облегчение. Она хотела упасть на простыни, уснуть, исчезнуть – что угодно, лишь бы не чувствовать всю эту грязь на своем теле, синяки и поцелуи.       У Чайльда планы были другие.       Он просунул руку под ее талию, чтобы приподнять обессилевшее тело. Люмин посмотрела в его глаза с болью и усталостью. Тарталья смотрел ей в ответ с какой-то странной тенью. Это не было похоже на возбуждение.       – Что ты собираешься сделать?       Он улыбнулся, выдохнул ей в губы, прежде чем перевернуть на живот. Люмин уперлась щекой в простыни и зажмурилась, почувствовав, как смесь спермы и крови горячо стекает по внутренней стороне бедра, когда он приподнял ее таз, заставив позвонки хрустнуть. Его молчание вызвало табун мурашек на ее спине.       – Я ведь говорил, что сделаю тебе приятно, если ты будешь хорошей девочкой.       Люмин оцепенела.       Это был не его голос.       Она слышала его много-много раз в Золотой палате, и не могла спустать ни с чем другим. Это было низкое, почти гортанное рычаение, схожее с китовыми зовами.       Он призвал форму Духа.