Между ударами сердца

      Воздух в комнате стоит неподвижно, будто кто-то забыл его перемешать. Он тёплый, пыльный, пахнет старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым, почти неразличимым, но таким знакомым, тем, что было здесь всегда. До всех кошмаров, до страхов, до того, как моя жизнь изменилась навсегда. Цепляюсь за мелкие детали, которые остались такими же, как и в том лёгком и простом прошлом: за потолок с тёмным пятном в углу, за мутное стекло окна, за полоску света на полу. За всё, что угодно, лишь бы не концентрироваться на Игоре.              Сидит напротив. Не смотрит на меня — и это почему-то особенно заметно, когда мой взгляд против воли то и дело притягивается к его фигуре. К чуть наклонившемуся вперёд силуэту, к руке, опирающейся о стол, к медленно поднимающимся и опускающимся плечам под тканью лёгкой белой футболки.              Ловлю себя на том, что снова, забывшись, начинаю рассматривать его слишком пристально. Подмечать все детали. Концентрироваться на мелочах. На том, как свет скользит по его беззащитной открытой шее, задевает ключицы и задерживается на изгибе. На том, как кожа там кажется тоньше, чем везде. На пульсирующей тонкой венке, что привлекает всё моё внимание, заставляя вновь задуматься не о том, о чём нужно.              Отвожу взгляд. Смотрю на его руки. На пальцы с коротко обрезанными ногтями, еле заметно подрагивающие — как единственный признак того, что и его всё же что-то тревожит. И мне бы задуматься об этом. Спросить… но взгляд всё равно возвращается к шее. Против воли. Как будто я здесь ни при чём, а она сама притягивает всё моё внимание, желая, чтобы я всё же пододвинулся поближе, наклонился и…              Вновь обрываю себя, не давая уцепиться за эту мысль, и пытаюсь думать о чём угодно другом. О словах, о времени, о том, что нужно будет сделать потом, но сознание, словно устав, медленно, почти неотвратимо сползает обратно. Сужается. Становится тяжёлым и вязким.              Слух обостряется. Начинаю различать его дыхание. Потом — равномерный, почти убаюкивающий и вводящий в какой-то транс ритм чужого сердца. Такой глухой, такой живой, такой настойчивый. Перед глазами возникает картина пульсирующей алой жидкости, что непрерывно разгоняется по чужому, беззащитному телу, методично ускоряясь с каждым ударом сердца, наполняя вены жаром, тревогой и ощущением хрупкой, ускользающей жизни. И во рту сам собой появляется эфемерный солоноватый вкус.              Кровь стала моей новой религией. Тем единственным, чем теперь всегда занят мой уставший разум. Тем, о чём я думаю постоянно. Тем, без чего я больше не в состоянии жить. Она вытеснила всё остальное, заполнила пустоту, вымыла изнутри желания и мечты, оставив только это тихое, навязчивое знание: я нуждаюсь в ней.              Представляю, как тянусь ближе к нему. Как почувствую под своими пальцами тёплую кожу. Как в какой-то момент всё остальное перестанет иметь значение. Представляю слишком ясно. Слишком подробно. Настолько, что на секунду мир вокруг теряет чёткость, сжимаясь до единственной багровой точки.              И именно тогда я чувствую почти незаметное прикосновение к своей руке. Тепло ложится на мою ладонь неожиданно, почти осторожно, будто боясь потревожить. Вздрагиваю от того, как оно контрастирует с холодом, окружающим меня. Взгляд опускается сам, и я вижу руку Игоря. Она просто лежит поверх моей, не сжимает, не удерживает, просто давая понять, что он рядом, что он со мной.              Поднимаю взгляд — и в глаза бросается мягкая, нежная улыбка. Его глаза, будто осознающие, как мне тяжело, знающие все чудовищные мысли, что сейчас меня одолевают, и весь тот кошмар, с которым мне приходится бороться изо дня в день. Он всё понимает: и то, что я опасен, и то, что, возможно, когда-нибудь я не смогу устоять. Понимает — и всё равно выбирает быть рядом. Сжимать мою ладонь, смотреть прямо в мои глаза, не таясь.              — Валер, всё хорошо? — спрашивает полушёпотом не потому, что и правда хочет узнать ответ, а просто чувствуя, как для меня сейчас важно, чтобы он его задал.              Делаю вдох.              Потом ещё один.              Кровь отступает. Не уходит окончательно, но затаивается на время. Даёт отсрочку, позволяя мне вернуться к нему.              — Теперь да, — отвечаю так же тихо, но на этот раз чувствуя, что это правда. Правда, пока он будет рядом со мной.