Tell Me It`s Real / Скажи, что это правда

Интервенции: теперь не только для зависимых и патологических барахольщиков — Уходи, — простонал я из-под одеяла, пока Сэнди колотил в дверь моей спальни. — Свет… он жжётся! Я совсем один, и он жжётся! — Я так и знал, что не стоило пускать тебя в спальню! — прокричал он из-за двери. — Открывай немедленно, или, клянусь Богом, я её вышибу! — Ты весишь килограммов десять, не больше, — напомнил я. — Единственное, что ты тут вышибешь, это иллюзию, будто ты вообще способен что-то вышибить. А теперь иди прочь и дай мне утонуть в собственной жалости. Или можешь сходить и купить мне шесть коробок Ding Dongs, чтобы я сожрал их все разом и утопился в шоколаде, размышляя, податься ли мне в Гималаи монахом в поисках Христа или… стать натуралом. — Я куплю тебе столько Ding Dongs, сколько захочешь, — убаюкивающе сказал он. — Просто открой дверь, и мы сходим за ними вместе. Обещаю. Я буду есть их с тобой, а потом мы пойдём в Los Betos, и я куплю тебе самый огромный буррито, который твоя физиономия когда-либо видела. А если решишь стать натуралом, я найду тебе столько девушек и столько вагин, сколько ты сможешь осилить. Возможно, сначала придётся взять парочку тренировочных девушек, просто чтобы убедиться, что ты всё делаешь правильно. Или можем купить дыню, разрезать её, и ты потренируешься на ней, пока мы будем гуглить технику. — Ты предлагаешь мне делать кунилингус дыне? Такое ощущение, что ты меня вообще не знаешь! Он снова ударил в дверь. — Открой эту дверь! — Нет! Это всё твоя вина! Я тебя предупреждал! — Что? Это была твоя идея идти туда! — Нет, не это. Тогда! Когда нам было по десять лет! Я тебе тогда сказал! Ты мне пообещал! — Ты там что, дорожки кокаина нюхаешь? О чём ты вообще? — Об обещании! — заорал я. — Когда мне было десять и я по глупости признался Билли Харви, что он мне нравится, а он с воплями убежал, я заставил тебя пообещать, что ты никогда больше не позволишь мне придумывать идеи самостоятельно. И более того, если я всё-таки придумаю что-то сам, ты не дашь мне это реализовать. — А, да, — сказал он и хихикнул. — Но тут я тебя спас. Оказалось, Билли Харви был так себе трахальщик. У него был маленький член. Даже в шестнадцать я понимал разницу. Я уставился на дверь. — Ты с ним спал?! Ты вообще со всеми спишь! Я дождаться не могу твоего дня рождения, куплю табличку на лужайку: «Здесь живёт Сэнди и сосёт всё, что движется». — Если откроешь дверь, я отсосу тебе, — пообещал он. — Мне не нужна твоя любовь, — драматично сказал я. — Ха! Готов поспорить, я единственный человек в свободном мире, кто когда-либо говорил тебе это. — Открой дверь! — Сооовсем одинооок, — жалобно завыл я. — Don’t wanna beee… alllll byyy myseee… Во что-то с силой врезались в дверь. — Ай, — пробормотал Сэнди. — Когда ты успел заменить двери на листы стали? Я закатил глаза. — Это не сталь. Это дуб. Может, это твой криптонит. А может, ты просто крошечный-крошечный мужчина. — Дуб? То есть если бы я был супергероем, любому достаточно было бы принести на драку дубовое полено, и я бы проиграл? Звучит запредельно жалко. — Или представь: твои заклятые враги заманивают тебя в дубовый лес осенью. Они стоят над тобой, зловеще хохоча, пока оранжевые листья падают с деревьев, а ты корчишься от боли на лесной подстилке. — И как бы меня звали? Дубовая Дива? Линкольн-Полено? Я задумался. — Дубовая Дива сойдёт. Чисто из-за китча. Но нельзя называть героя в честь его слабости. Это слишком облегчает задачу тебя убить. Ну. — А суперсила? Тут было сложнее. — Ненасытные танцевальные движения, — решила я наконец. — Магическим вращением бёдер ты можешь очаровать кого угодно. — Я уже воодушевился, мысленно представляя костюм супергероя, включая охренительные сапоги до бёдер. — И у тебя будет коронная фраза, типа… Стоп. Минутку. Ты пытаешься меня отвлечь! Он растерянно отозвался: — «Стоп, ты пытаешься меня отвлечь», это моя коронная фраза? Звучит туповато. — Нет, гад! Ты отвлекаешь меня от того факта, что ты полностью помог мне всё просрать! Он фыркнул. — Я ни при чём. — Я знал, что это плохая идея. Я знал, что не должен был вообще с ним связываться. Со мной всегда происходит эта грёбаная хрень. Это просто абсурд. Он простонал. — Ты серьёзно собираешься устроить фестиваль «пожалейте меня»? Серьёзно? — Мне можно, — сказал я. — Наверное. Пусть это были, возможно, самые короткие отношения в истории, но горели они ярко. — А кто сказал, что всё кончено? — Ты не видел выражение его лица, Сэнди, — тихо сказал я. — Я даже толком не знаю, почему он так разозлился, но он был в бешенстве. Он не хотел, чтобы я был там. Это он дал понять предельно ясно. — Это не значит, что вы расстались, — заметил он. — Это может значить ровно то, что он сказал: что он не хотел тебя там видеть. — Да? — всхлипнул я. — Да. Так что, может, откроешь дверь? — Да, вот этого я точно делать не буду. — Что? — Похоже, твоя суперсила, коварство, потому что я вижу тебя насквозь! Прикидываешься, будто ты на моей стороне, а потом заставишь меня открыть дверь, чтобы откусить мне голову, как гигантский богомол! Я не стану твоим ужином, Сэнди! Ни хрена! — Всё, — прорычал он. — Я звоню Мэтти и Ларри. — Не посмеешь. — И Нане. И да, посмею. Смотри. — Не верю. — Я набираю номер! Слышишь? Это я нажимаю кнопки! — Я слышал громкие гудки набора. — Лучше выйди, пока я не сказал твоей маме, что ты дуешься в комнате, потому что поссорился со своим парнем! Ты знаешь, что она сделает, Пол. — Иди к чёрту! — Привет, Мэтти? Да, я в порядке, сладкая, спасибо. Слушай, ты не поверишь, чем сейчас занимается Пол… Его голос затих по коридору. Я метнулся к окну, чтобы сбежать, и тут же вспомнил, что после переезда поставил снаружи стильные защитные решётки чтобы никто не влез ночью и не изнасиловал меня. Я проклял своё стремление сохранить себя «в чистоте»: теперь я не мог выбраться из собственной тюрьмы. Я был почти уверен, что при желании смог бы уложить Сэнди, но потом вспомнил, как он выглядит в образе Хелены, а это была одна свирепая сучка, и мне совсем не хотелось добивать и без того побитое эго, получив по заднице от мужчины, который весит килограммов на двадцать меньше меня. Я никак не мог выбросить из головы выражение лица Винса, будто я его предал, просто зайдя к его маме. Лори была права насчёт того, насколько отвратительно это чёртово «задним числом». Конечно, в её случае всё было куда серьёзнее, целая жизнь сожалений, а у меня всё выглядело так, будто я тринадцатилетняя девчонка, страдающая по недельному роману. Но я всё равно не мог перестать о нём думать. Меня не покидало чувство, что накануне вечером я должен был открыть рот и вслух сказать то, что подумал, глядя на звезду, которую он назвал моим именем. Я должен был тогда сказать ему, что знаю про его маму и отца, и что он будет жалеть всю жизнь, если не проведёт с ней каждую бодрствующую минуту, пока она жива. Я должен был сказать ему отпустить прошлое и просто дать всему быть до самого конца. Легче злиться на человека, когда его уже нет, а не когда он ещё здесь и страдает. Он мог ненавидеть её потом. Сейчас в этом не было необходимости. Да и она не выглядела человеком, которого можно ненавидеть. Она не была той злобной стервой, которой я её себе представлял, не была карикатурным ханжой, не любящим собственного сына за то, кто он есть. Да, похоже, она ставила политические амбиции мужа выше семьи. Это был другой вид пренебрежения. Равнодушие, возможно, не несёт в себе такого же яда, как ненависть, но ранит не слабее. Я, должно быть, довольно долго провёл в своих мыслях, потому что следующее, что я услышал, это приглушённые голоса за дверью. Я закатил глаза и попытался их игнорировать. В дверь снова постучали, на этот раз мягче, чем варварские удары Сэнди. — Пол? — ласково позвала Нана. — Мы пришли на твою интервенцию. Я принесла Ding Dongs и Los Betos. — Ради всего святого, — сказала мама. — Нельзя говорить, что мы пришли на интервенцию, и одновременно пытаться подкупить его едой. Он на это не поведётся. Мы пробовали, когда он был ребёнком, он тогда заперся в комнате, пока мы не пообещали, что Зак Моррис из «Saved by the Bell» придёт к нему на день рождения. Он и тогда не поверил. Сказал, что, если это правда, мы должны поставить еду на пол и подуть на неё, чтобы он почувствовал запах буррито через щель под дверью. Да-да. Я был толстым ребёнком. И что? Я любил еду. Отстаньте. — И Зак так и не пришёл на день рождения, — огрызнулся я из-за двери. — Наверное, поэтому я сейчас такой сломанный. — Твой отец пытался переодеться для тебя в него, — сказала мама. — Он переоделся как Скри́ч! Никто не любит Скри́ча! Все дети решили, что он бездомный клоун! И я не чувствую запах Los Betos, лжецы! — Умный мальчик, — явно впечатлённо сказала Нана. — На приманку не ведётся без доказательств жизни. — Не думаю, что это именно так работает, — сказал папа. — И «бездомный клоун»? Серьёзно, Пол? Я же не смеялся над тобой, когда ты играл оранжевый кубик в том спектакле. — Я же говорил, — самодовольно протянул Сэнди. — Он был там просто чудо, — со слезами сказала мама. — Как там была его коронная реплика, Ларри? Ну, та, которую все потом цитировали? — «Дайте мне молочко, — говорили все, — или дайте мне остеопороз!» — Это вообще не может быть полезно для здоровья, — пробормотал я. — Он собирается открыть дверь? — спросил Сэнди. — Я пытался её вышибить, но, кажется, он заменил двери на какой-то неразрушимый металл. — Или ты мог бы просто больше есть, — отчитала его мама. — Я видела тебя буквально три дня назад и клянусь, ты похудел минимум на тридцать восемь фунтов. — Это всё крэк, который я курю, — пояснил он. — Мне некогда есть, я слишком занят крэковыми мыслями. — А что такое «крэковые мысли»? — спросила Нана. — Ну, типа правительство придёт и украдёт моих детей. — У тебя нет детей, — нахмурился папа. — Если только я что-то пропустил и ты не усыновил того хорватского младенца, которого Пол хотел. — У меня нет детей, — сказал Сэнди. — Но крэк заставляет думать всякую дичь. Вот почему Уитни сказала, что крэк – это отстой. Царствие ей небесное. — Тебе не стоит курить крэк, — строго сказал папа. — Сначала Пол – пони, теперь ты куришь крэк, и у тебя правительство крадёт детей? Кто такая Уитни? Это твой дилер? — Уитни Хьюстон, — сказала мама. — Ну ты знаешь, дорогой. Та певица, которая пела песню, под которую Хелена выступала. — «Hit Me Baby One More Time»? — Это Бритни, дорогой. — «Dirty»? — Это Кристина. — «Umbrella»? — А это Рианна. Ларри, ты себя позоришь. Ради бога, у тебя гей-сын. Как ты можешь не знать своих див? — мама была явно оскорблена. — Пол? Пол! Если ты меня слышишь, не слушай отца! Он очевидно не отличает задницу от локтя! — Следи за языком, — одёрнул папа. — И я знаю своих див. Я их прекрасно знаю. А как насчёт той… Женщины Гу-Гу, под которую Хелена выступает? — Это Леди Гага, — вздохнул Сэнди. — Ты правда посмотрел на меня и решил, что я Женщина Гу-Гу? Я даже не знаю, обидеться мне или нет. — Зато причёска у тебя была очень красивая, — выкрутился папа. — Спасибо, сладкий, — промурлыкала Хелена. — Тебе надо почаще заходить. Я так скучаю по тебе, когда тебя нет рядом. — Ой ты, — хихикнул папа, явно краснея. — Ох ебать, — поперхнулся я. — Язык! — Дорогой, как бы мне ни нравилось, что ты флиртуешь с Сэнди у меня на глазах, Сэнди, тебе стоит знать, что Ларри, скорее всего, был бы пассивом, так что я не уверена, чем вы двое вообще могли бы заняться, кроме как тереться попами, но мы здесь ради Пола. — Именно, — сказала Нана. — Он явно в депрессии, и это крик о помощи. Я не хочу, чтобы он ушёл в эмо и начал себя резать. — Я не собираюсь себя резать, — сказал я. — Пол никогда не стал бы резчиком, — сказала мама. — Он слишком большая неженка, когда дело доходит до боли. Он бы пошёл по пути Сильвии Плат и сунул голову в газовую духовку, как настоящая леди. — Фигня, — сказал папа. — Он бы наглотался снотворного и захлебнулся собственной рвотой. — Вы оба неправы, — сказал Сэнди. — Он бы напился джина, уснул с сигаретой Virginia Slim 120s и случайно поджёг кровать. — Почему-то мне кажется, что обсуждать лучший способ самоубийства того, кому вы устраиваете интервенцию, не лучший способ начать интервенцию, — сказал я. — Этот человек может неправильно это понять. — Мэри Джей Блайдж! — воскликнул папа. — Ещё одна дива! У неё была песня «No More Drama». Думаю, это был мой любимый твой костюм, Сэнди. — О, детка, — воскликнула Хелена. — Я тоже его обожаю. — Какая подходящая песня для текущего момента, — сказала Нана. — Если ты начнёшь её петь, я сорвусь, — прорычал я. Она фыркнула. — Между прочим, в своё время меня считали отличной певицей. И мне даже не приходилось показывать грудь, как всем этим нынешним девицам. Что случилось с талантом ради таланта? Теперь, чтобы быть знаменитой, нужно, сколько мяса у тебя торчит из платья или насколько сильно ты готова показать сосок. — Трагедия, — согласился папа. — Не понимаю, зачем нам жить во времена мясных сосков или как ты там сказала. — Ну что, начнём? — спросила мама. — У меня ощущение, что, если мы не начнём сейчас, мы вообще этого не сделаем, и Пол там истощает, потому что его гордость не позволит ему сдаться. — Моё тело просто начнёт жрать собственные жировые запасы, — напомнил я. — Может, мне и правда стоит тут остаться. Когда я выйду через неделю, смогу пойти в модельный бизнес и забыть обо всём этом, дефилируя по подиуму в Милане. — Тебе придётся сменить имя, — сказал Сэнди. — Пол, не очень модельное имя. — По-моему, Пол – очень красивое имя, — сказала мама. — Я, между прочим, его выбрала. Но понимаю, почему Сэнди может быть прав. Может, тебе стоит стать Грегорио? — Или Тунус? — предложил папа. — Или Тэлон? — добавила Нана. — О-о-о, — протянули они хором. — Тэлон звучит классно, — сказал Сэнди. — Ладно, начинаем. — Что вы там делаете? — потребовал я из-за двери, когда с той стороны что-то заскребло. — Не твоё дело, — сказала мама. — Возвращайся к своему нытью. — Я не ныл! — Дорогой, помнишь это его маленькое надутое личико, когда он не получал желаемого? Мне всегда казалось, что с этими щёчками он похож на херувима, даже если это было самое раздражающее зрелище на свете. — Да, — сказал папа, — но ты велась на это каждый раз. — Потому что я хорошая мать. — Ты довольно хорошая, — согласился я. — В большинстве случаев. Сейчас, не тот случай. Скрежет продолжался, пока я не понял, что они откручивают дверные петли, чтобы снять её с коробки. — Я сейчас вызову полицию и скажу, что вы вламываетесь! Сэнди фыркнул. — Если будешь вызывать, попроси ещё пожарных. Я уверен, что после всех этих выходок мне положено немного конфетки для глаз. И скажи им, что я хочу пожарного, который выглядит точно как из того календаря пожарных, что у тебя был в 1999-м. — Мистер Октябрь, — простонали мы хором. Мистер Октябрь был самым слюнообразующим мужчиной, когда-либо ступавшим по земле. Мои подростковые фантазии о нём, которого я окрестил Родриго, включали всё: от спасения меня от драконов (у меня тогда был период фэнтези) до того, как мы были шпионами, безумно влюблялись во время операции под прикрытием, потом нас предавал крот наверху, и нас разлучали… (но не переживайте: фантазия продолжалась, и через три года мы воссоединялись в огненном приступе страсти на пляже в его родной Италии). — Я тоже хочу пожарных, — сказал я. — Может, просто вызову их сам. — Я думала, мы здесь потому, что ты уже влюблён, — сказала Нана. — Не думаю, что твои родители растили тебя шлюхой. — Язык! — рявкнул папа. — Думаю, он может побить наш рекорд, — сказала мама. — Я знаю его дольше недели, — сказал я зачем-то. — Да, но ты ведь не разговаривал с ним в первый раз до понедельника, верно? — Я не помню, чтобы говорил тебе это, так что то, что ты знаешь, меня немного пугает. — У меня повсюду шпионы, — захохотала мама. — Это правда, — сказал папа. — Сэнди твой шпион, да? — Ещё какой, — сказала мама. — Сэнди, без пожарных! — объявил я. — Ты сделаешь из меня старую деву, — пробормотал он. — Ну, вроде готово, — сказал папа. — Знаешь, вы, молодёжь, со своими айпэдами, айфонами, айтюнсами и айподами… Ничто из этого тебе тут не помогло бы. Может, мне запатентовать это как iОтвёртку и посмотреть, сколько денег я смогу заработать. — Миллиарды, — сказал я. — И, по-моему, рыночная стоимость моего дома только что упала на триста процентов, раз ты снял дверь. Спасибо, пап. С кряхтением он убрал её в сторону и прислонил к стене. Я уставился на всех четверых, особенно когда заметил, что у Наны нет ни Ding Dongs, ни буррито из Los Betos. Нельзя обещать Los Betos, если не можешь выполнить обещание: это делает другого человека необычайно раздражительным. — Ну что, ныть закончил? — спросила мама. Я скрестил руки и выпятил нижнюю губу. — Я не ною. — Он не закончил ныть, — сообщил папа. — Ладно, тогда давайте начнём интервенцию, — радостно сказала Нана. Они все двинулись в комнату, заставляя меня отступать, пока ноги не упёрлись в кровать и мне не пришлось сесть. Нана вытащила мой рабочий стул и с кряхтением уселась на него, пододвигаясь так близко, что наши колени соприкоснулись. Мама села с одной стороны и накрыла мою руку своей, папа с другой, прижав колено к моему. Сэнди устроился на полу у моих ног, и в этот момент я понял, что значит, когда семья буквально душит тебя любовью. — Кто хочет начать? — спросила мама. — Мы ведь не всерьёз это делаем, — огрызнулся я. — Это же бред! — Я начну, — сказала Нана, вытаскивая из сумочки внушительную стопку бумаг. Она начала читать ровным, монотонным голосом: — Пол, когда ты делаешь глупости, мне становится грустно. Я не могла поверить, когда Сэнди позвонил нам и сказал, что ты… — Когда, чёрт возьми, ты успела это написать?! — вырвалось у меня. — Это всё только что произошло! Сэнди только что вам позвонил! — У меня уже было кое-что написано, — оскорблённо сказала Нана. — Я просто отредактировала по дороге. Можно мне продолжить? — Конечно, можно, — сказала мама, поглаживая её руку. — Нет, нельзя… — Пол! — перекричала она меня и продолжила читать: — Когда ты делаешь глупости, мне становится грустно! Я не могла поверить, когда Сэнди позвонил и сказал, что ты пошёл за спиной своего партнёра к его маме! А потом, чтобы было ещё хуже, ты заперся в комнате и начал плакать! — Я не плакал… — Мне больно видеть тебя таким! Я хочу, чтобы ты был счастлив, но ты продолжаешь саботировать сам себя! Тебе нужно позволить себе быть счастливым и держаться подальше от мета — Подождите… Кажется, я не дошла сюда, чтобы это исправить. Секундочку. Она вытащила ручку, прищурилась и начала вычёркивать слова, бормоча себе под нос. — Знаешь, — сказал я ей, — я не уверен, что более нереально: то, что у тебя уже была заготовлена речь для интервенции на случай, если я подсяду на мет, или то, что всё это реально происходит прямо сейчас. — Я люблю быть готовой ко всему, — сказала Нана. — Я же говорил тебе открыть дверь, — мягко сказал Сэнди. — Раз ты этого не сделал, пришлось вот так. — Мы здесь, потому что любим тебя, — сказала мама. — И потому что Винс довольно классный, — добавил папа. — Нужно быть полным идиотом, чтобы его отпустить. — Он сам меня выгнал, — напомнил я. — Ты, наверное, просто его застал врасплох, — сказала мама. — Он не ожидал тебя там увидеть и испугался. — Так, — пробормотала Нана, сосредоточенно. — Наверное, стоит вычеркнуть и ту часть, где я спрашиваю, можно ли мне забрать твои вещи, если ты вдруг передознёшься. Это, пожалуй, не совсем к месту. — Она зачеркнула ещё несколько строк. Я хотел спросить, на скольких страницах у неё вообще расписана интервенция, но решил, что не хочу знать ответ. — Ты бы, скорее всего, поступил бы так же, — сказал папа. — Нет, чёрт возьми, я знаю, что ты бы поступил так же. Но дело не в тебе. Дело в нём. В том, что он очень скоро потеряет мать. В том, что ему понадобится на кого-то опереться, и этим кем-то должен быть ты. Я попытался встать, но мне не дали. Я начинал злиться, но не понимал на кого именно. — Знаете, — прорычал я всем сразу, — мне все твердят одно и то же: что я ему понадоблюсь, что он будет от меня зависеть, но это полная херня. Если бы я ему был нужен, он бы меня не отослал. Если бы я ему был нужен, он бы сказал мне, что происходит. Если бы он хотел меня так сильно, как утверждал, он бы, черт возьми, впустил меня в это, а не позволял бы мне вести себя как идиоту и делать то, что я сделал. Так что вы правы. Это не обо мне. Это полностью на его совести. — Это несправедливо, — твердо сказала мама. — И ты это знаешь. Сейчас у него всё обострено до предела. — Вот именно, — огрызнулся я, стараясь не обращать внимания на боль в ее взгляде. — Всё обострено. Он никак не мог так быстро в меня влюбиться. Я никак не мог полюбить его так быстро. Всё просто несется со скоростью света, и всё из-за того, через что он проходит. Вот и всё. Только это и ничего больше. Папа фыркнул. — Ты всегда был ужасным лжецом. — Но это даже хорошо, — сказала мама. — Лучше уж плохо лгать, чем хорошо. — Он как-то пытался сказать мне, что этот синглет, который я нашел в секонд-хэнде, мне идет, — сказала Сэнди. — Но он всё время дергался, как сейчас, и это его полностью выдало. — Ты всё равно его купил? — спросил папа. — Нет. Пол очень резонно заметил, что, скорее всего, до меня в нем уже были прижаты чьи-то яйца или влагалище, и я не смог бы носить его со спокойной душой, не испытывая отвращения. — О боже, — простонал папа. — Может, мне стать гомосексуалом. Прижатое влагалище? Без обид, Мэтти, но фу. — Я поддержу тебя, что бы ты ни решил, — сказала мама, перегнувшись через меня и взяв его за руку. — Я могу быть твоей фруктовой мушкой, если ты решишь сделать каминг-аут. — Это было бы интересно, — сказал папа. — Думаешь, из меня получился бы кожаный папочка? — Ты бы справился, — сказала она. — Я в этом уверена. — У Пола есть чапсы, которые ты мог бы одолжить, — сказала Сэнди, и в нем чуть-чуть прорезалась Хелена. — Я бы совсем не возражал на это посмотреть. Ты был бы довольно горяч, Ларри. — Наверное, мне не стоило добавлять, что я бы пригласила Джонни Деппа вести ваши похороны, — пробормотала Нана, яростно строча что-то. — Почему-то мне кажется, вы это не оценили бы. — По-моему, я единственный человек в мире, который мечтает оглохнуть, — сказал я в никуда. — И ослепнуть. — Ты так не думаешь, — сказала мама. — Ужасно такое говорить. — Тебе, наверное, стоит взять эти слова назад, — сказал папа. — Не хочешь же ты разозлить Бога и проснуться завтра слепым и глухим. — Ладно, беру слова назад, — пробормотал я. Я на самом деле не хотел быть слепым и глухим. — Но, если Бог исполняет желания, я хочу, чтобы вы все ушли. — Я не думаю, что Бог, это джинн, — сказала Сэнди. — Но если так, то я хочу те ботинки за две тысячи долларов, которые видел в бутике в центре. Красные. — Я хочу мира во всем мире, — сказала Нана. — А потом шесть миллиардов долларов. — Я хочу больше желаний, — сказал папа. — Я хочу, чтобы мой сын перестал быть таким упрямым, — сказала мама. Мы подождали. — И чтобы Вин Дизель пришел ко мне домой и был моей голой горничной, — закончила она, покраснев. — Я бы с ним справился в драке, — сказал папа, напрягая руки. — Я буду твоей голой горничной, когда мы вернемся домой. Вам нужно протереть пыль, миссис Аустер? — Я действительно чувствую себя немного запыленной, — согласилась мама, подмигнув ему. — Я сижу прямо между вами! Фу! — Ого, спасибо, что указал на очевидное, — сказал папа, закатив глаза. — Готово! — сказала Нана. — Пол, когда ты делаешь глупости, мне грустно. Я не могла поверить, когда Сэнди позвонил и сказал, что ты за спиной у своего партнера пошел к его маме! А потом, чтобы стало еще хуже, ты заперся в комнате и начал плакать. Я хочу, чтобы всё вернулось к тому, как было раньше. Как было вчера. Вчера был хороший день. Помнишь? Ты пришел ко мне с Винсом, мы все поужинали, я показала ему «Пошлую Белоснежку», Джонни Депп его обожал, а Винс пытался съесть тебе лицо на улице после того, как нашел велосипед. Я не должна была это видеть, но было трудно не заметить, когда тебя впечатали в стену моего дома. В заключение: тебе стоит выйти за Винсом и никогда не принимать мет, потому что от него выпадают зубы и появляются странные пятна на лице. Никто не любит странные пятна. Она подняла на меня взгляд и улыбнулась. — Это было прекрасно, Гиги, — сказал Сэнди, прислонив голову к ее ноге. — Ты такой красноречивый оратор. — Спасибо, дорогой, — сказала она, прихорашиваясь. — Там еще шестнадцать страниц, но я решила, что этого достаточно, чтобы донести мысль. — Пол, ты его любишь? — внезапно спросила мама. У меня не было времени подумать. — Да… черт. Я хотел сказать нет. Конечно же, нет. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Они ждали. Я вздохнул. — Да, — прошептал я. — Я не знаю, как, когда или почему, но да. — Я опустил голову. Папа протянул руку и потер мне спину. — Пол, а ты знал, что мы с твоей мамой почти развелись? Я резко поднял голову. — Что? О чем ты вообще? Вы познакомились, всё было прекрасно, и через неделю поженились. Никакого развода. Даже почти не было. — Нет. Не совсем так. Я сразу знал, что люблю ее, и понял, что она любит меня, после того как она попыталась сбить меня машиной, но я не знал, будет ли этого достаточно. — Он улыбнулся маме, у которой глаза слегка блестели. — Одно дело, любить человека. И совсем другое, любить его, несмотря на все недостатки. А у меня их было немало. — Еще бы, — мечтательно сказала мама. — Очень много. — Очень, — согласился он. — Поэтому, когда я сделал ей предложение, я был уверен, что она рассмеется, даже если и любит меня. Скажет, что всё слишком быстро. Что мы слишком молоды. Что мы почти ничего друг о друге не знаем. Но я знал, чего хочу. И я хотел ее. На всю оставшуюся жизнь. Сэнди вздохнул и вытер глаза. — Как красиво, — всхлипнул он. — Но она сказала «да». Сказала «да» с этим своим смешком, который звучит, как колокольчики. Мы поженились в мэрии, и на следующий день она переехала ко мне. А через неделю – съехала. — Он был неряхой, — сказала мама. — И придурком. Он хотел, чтобы всё было по-его и по его графику. И, конечно, для меня это не работало. Совсем. Я привыкла жить своей жизнью, а тут вдруг оказалась с мужчиной, которого толком не знала. Так что в один день, пока он был на занятиях, я собрала вещи и уехала домой. — И сколько это длилось? — спросил я, не понимая, почему раньше никогда не слышал эту часть их истории. — Шесть месяцев, — сказал папа. — Я был раздавлен, когда вернулся домой, но я понимал. Ну, по крайней мере, пытался себя в этом убедить. Я пришел к Нане и умолял ее вернуться, но она сказала «нет». Я спросил, хочет ли она аннулировать брак, и она сказала «нет» и этому. Я спросил, чего она хочет. Она сказала, что хочет встречаться. — Мы уже прошли стадию влюбленности, — объяснила мама. — Это была самая сложная часть, и мы сделали это раньше большинства людей. Осталось только узнать друг друга получше, чтобы убедиться, что наша любовь действительно надолго. Иногда достаточно просто любить человека таким, какой он есть. А иногда над этим нужно работать, чтобы любовь не исчезла. — Зачем вы мне это рассказываете? — тихо спросил я. — Почему сейчас? — Потому что ты его любишь, — сказал папа. — Даже несмотря на все маленькие голоса в твоей голове, которые говорят, что слишком рано, что этого недостаточно, что он гораздо лучше тебя. Ты его любишь. И он тебя любит. И ты это знаешь так же хорошо, как и я. Человек, который говорит тебе, что он влюбится в тебя или что он уже наполовину там, он уже там. — Но ты не позволяешь себе в это поверить, — мягко упрекнула меня мама. — Ты так привык к тому, что было раньше, что это тебя пугает. И проще было бы уйти. Проще было бы притвориться, что этого никогда не было. Но то, чего мы хотим в жизни, никогда не дается легко. И если ты этого хочешь, если ты правда этого хочешь, тебе нужно бороться за это изо всех сил. Это только ты можешь потерять, Пол. Только ты можешь всё разрушить. — Такое чувство, будто вы все устроили мне мораль из телевизионного спецвыпуска после школы, — простонал я. — Я чувствую себя дешевым, использованным и покрытым какой-то мерзостью, как какой-нибудь твинк после гэнгбэнга без защиты. — И откуда бы тебе знать, каково это? — спросил папа. — Нам стоит о чем-то знать? — Вовсе нет, — быстро сказал я. — Просто выражение, которое используют геи. Они посмотрели на Сэнди, который пожал плечами. — Я понял, что он имел в виду. Он закатил глаза. — Ну и что теперь? — спросила Нана. — Мне кажется, это вмешательство было умеренно успешным. Не думаю, что Пол снова будет принимать мет в ближайшее время. — Я не сидел на мете! — Ну, если бы это была романтическая комедия, — сказала Сэнди, — сейчас был бы момент, когда Пол отправился бы на поиски любви всей своей жизни. Играла бы ужасно приторная музыка, пока он шел к квартире своего парня, чтобы извиниться за то, что он идиот, обнять его, поцеловать и потом перейти к делу. — О боже, — сказала мама. — Кажется, мы смотрим не те фильмы. — Под «делом» ты имеешь в виду, что Пол снова будет пони? — спросил папа. — Должен признаться, теперь эта мысль меня интригует. — Он посмотрел на маму. — Нам стоит купить хлыст. — По рукам, — сказала мама. — Я гребанный пони! — Следи за языком, — одернул папа. — Мне, наверное, стоит сначала ему позвонить, — сказал я. — Нет! — хором ответили все. — Это недостаточно спонтанно, — со вздохом сказала Сэнди. — Нужно увидеться лицом к лицу, — сказала мама с мечтательным выражением. — Он должен увидеть, что ты настроен серьезно, — сказал папа, похлопав меня по руке. — Тебе, наверное, стоит одеться сексуально, — сказала Нана. — Я не поеду к нему домой, если даже не знаю, там ли он. Я не хочу торчать под его дверью, а потом, через три часа, чтобы кто-нибудь из соседей вызвал полицию, потому что я выгляжу подозрительно, скучно. И одиноко. — Его машина стояла у дома, когда мы проезжали мимо, — без малейших угрызений совести сказала мама. — Так что, скорее всего, он уже дома. Я уставился на них. Они уставились в ответ. — Это вообще-то не какая-то грёбаная романтическая комедия, — наконец выдавил я, цепляясь за последний и единственный аргумент. — Почему? — спросил Сэнди. — Потому что… это была просто ссора. Наверное. — Я очень на это надеялся. — Мы ещё не прошли обязательный этап «грандиозного недоразумения с разрывом», после которого всё волшебным образом налаживается. В таких историях сначала обязательно всё летит к чёрту, прежде чем становится лучше. Я не хочу до этого доходить. Я просто… я не могу. — Может, в этот раз всё будет иначе, — сказала мама. — А может, и нет, — пожал плечами папа. — Может, это и был твой большой разрыв. Может, у вас ничего не выйдет. Суть в том, что ты никогда не узнаешь, если не попробуешь. — Успокоил, — пробормотал я. — А ты поедешь, хочешь ты этого или нет, — заявила бабушка. — Даже если мне придётся тащить твою задницу туда волоком. Или, может, мне просто сейчас ему позвонить? — Она уже доставала телефон. Я рванулся к ней, но мама с папой предательски удержали меня за руки. — Я сейчас ему позвоню, — сказала бабушка. — Почему сегодня все мне угрожают телефонными звонками? — зарычал я. — Потому что это единственное, до чего ты способен допереть, — спокойно ответил Сэнди. — О, смотри-ка, — сказала бабушка. — Я, кажется, нажала ещё одну кнопочку. — У тебя даже нет его номера, — усмехнулся я, решив, что поймал её на блефе. Она продиктовала номер вслух. Он у неё был. — О, святые яйца, — пробормотал я, понимая, что проиграл. — Ладно. Господи Иисусе. — Я сейчас всех вас обнять хочу, — расчувствовался Сэнди. Фу. — Я ухожу, пока тут не начались обнимашки, — сказал я. — Я не собираюсь тонуть в этом сиропе. Семейного времени мне хватит до конца жизни. Не трогайте меня. Разумеется, стоило мне это сказать, как меня тут же обступили со всех сторон. Это было чертовски жалко. Ну… почти.                                                              *** Включите слащавую музыку. Я ехал быстрее, чем следовало. Меня трясло от нервов. Всё, чего я хотел, чтобы Винс посмотрел на меня и сказал, что любит меня, чтобы я мог сказать это в ответ. Я хотел защитить его от всего дерьма, которое вот-вот на него обрушится. Хотел всё исправить, чтобы ему больше никогда не было больно. Вероятно? Вряд ли. Неразумно? Конечно. Влюблённые люди делают самые идиотские вещи – это факт. И хотя я всё ещё сомневался в себе, в нём я, кажется, не сомневался. Ну… до тех пор, пока не подъехал к его дому. И не вышел из машины. И не пошёл к его двери. И не заглянул в большое окно гостиной. И не увидел его, прижатого к стене: голова запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт. И не увидел короля Гомо-Качков облепившего его: лицо уткнулось Винсу в шею, тело вжато в его тело, прижимая его к стене. И не увидел руки Винса вокруг Даррена, как он гладит его по спине, вверх и вниз. Да. Вот они. Сомнения. Прямо, мать его, здесь. Целая гора сомнений. Моё сердце разлетелось вдребезги. И я развернулся, чтобы уйти.