Убить или любить?

      Чонгук ступает по вымощенным когда-то белоснежным камнем дорожкам, что сейчас уродливо запачканы сажей и кровью. Его цель — величественный дворец, утопающий в цвете весны.       Подойдя ближе, он понимает, что все звуки и запахи недавней битвы, его самой быстрой победы из всех, которая сейчас скрипит неудовлетворенностью на зубах, дразня острые клыки, стихли в этом райском месте. Словно этот уголок защищает невидимый кокон умиротворения и благой неги. Чонгук отмахивается от зудящего чувства, не понимая его природы, и проходит внутрь.        Тяжёлые двери распахиваются неохотно, но альфе и не нужно особого приглашения. Он знает, что у наместника остался сын. Омега наверняка прячется сейчас в своих покоях, дрожа от страха в ожидании своей погибели, но он ошибается. Чонгук с омегами не воюет. Он их трахает. Его внутренние покоиславятся своей исключительностью и насчитывают десяток самых красивых наложников со всего континента. Чонгук гурман и привык, что самое лучшее и прекрасное ласкает его взор и член, когда бы он этого ни возжелал.        Альфа проходит главный зал насквозь, толкает заднюю дверь и оказывается в саду. Нежная молодая листва окружает его ласковым шёпотом, а цветущие вишни тянутся крохотными соцветиями, своей красотой отвлекая безжалостного воина от главного трофея. Наивно прячут в душистых объятиях самый прелестный цветок этого сада.        Под сенью старого дерева стоит омега. Весна, что благоухает в кронах сакуры, аромат, которым дышит этот древний сад, — всё это меркнет по сравнению с манящей красотой истинного совершенства. Тонкий, изящный, невысокого роста — Чонгук клянётся всеми своими победами: эта хрупкая птичка смогла бы поместиться у него на ладони.        Длинные, тёмные, как самая долгая зимняя ночь, волосы струятся шёлковым водопадом по ладной спинке. Мелкие косы, украшенные россыпью сверкающих камней и жемчугом, не могут отвлечь полыхающий, жадный взгляд Чонгука от кротких медовых глаз, мерцающих ожиданием, от маленького носа и невообразимо мягких даже на вид губ. Острый, точеный подбородок приподнимается в крохотном вызове, но стоит омеге столкнуться вязким, сладким взглядом с альфьим напалмом бездонных глаз, как он опускает пышные ресницы, прикрывая их тенью невинный румянец на бархате щёк.        Чонгук сражён, хотя ещё даже не продвинулся ни на шаг ближе. Он так и стоит у самого входа в сад. Зверь внутри ворочается, стихает после марева битвы, ведёт мокрым носом и... поскуливая укладывает массивную морду на передние лапы. Сдаётся.        Чимин дрожит.       По началу страх и отчаяние крали дыхание, а затем, когда старый сад убаюкал, как верная нянька в своих цветущих объятиях, он принимает: свою судьбу, что отмерила совсем малый жизненный путь, свою печаль, что не успел полюбить, и свою погибель, что несёт в своих руках беспощадный варвар. Потому как Чимин готов умереть прежде, чем этот альфа решит пополнить им свои внутренние покои.        Омеге стыдно за свои мысли, и успокоившееся сознание вновь вспыхивает волнением: как жаль, что такой великолепный зверь станет его палачом. Чимин хватается за ветку, срывая в сердцах цветущий бутон, вскидывает вновь глаза, удерживая в них подобие смелости, и сладкой трелью одаривает альфий слух:       — Чего ждёшь? Зачем мучаешь? Разве смерть — игрушка, чтобы ей потешаться?        Чонгук взгляд не сводит с пухлых губ, с которых срывается горчащий отчаянием мёд. Альфа приходит в движение, вдруг стыдясь своих окровавленных сапог, недостойных топтать райскую землю, но шаг не сбавляет. Зверь внутри сидит тихо, лишь урчит, пытаясь успокоить трепещущее создание перед ним.       Сам Чонгук склоняет голову к плечу, увитому кожаными ремнями, отчего смоляные пряди несдержанно рассыпаются. Пожар в чёрных глазах тускнеет до тёплых ласковых угольков, и, протянув увитую шрамами ладонь к бутону сакуры в руках омеги, он отвечает:       — Главное — не потешаться над любовью, что хочу тебе дарить отныне, омега. А смерть... Станет для меня лучшим подарком, если ты её не примешь.        Янтарем вспыхивает взгляд Чимина на сказанное альфой, и румянец силится заполонить всё, чего касается сейчас завороженный взор. Омега шепчет, не боясь остаться неуслышанным:       — Любовь? А разве ты умеешь любить?        Чонгук ступает ближе, вдыхая полной грудью аромат своей судьбы, и понимает, что сад благоухает не от весны. Омега и есть весна.        — Нет, не умею... Но ты же научишь?