Скара голоден.

Кадзуха чувствовал, как податливо тело Скарамуччи вписывается в его — будто между ними не осталось воздуха. Все звуки вокруг растворились: остался только тихий скрип стула, шелест дыхания и мерный стук сердца, отдающийся в чуть вибрирующем ритме под ладонями. Он прикоснулся губами к щеке — не торопливо, почти изучающе, затем к шее, где под его дыханием замирала кожа. Одновременно он чувствовал, как Скарамучча всё слабее сопротивляется — не потому, что теряет силы, а потому, что наконец перестаёт что-либо скрывать. — Вот так… — прошептал блондин едва слышно, пальцами скользя по линии плеч, обрисовывая изгиб шеи, гладя вниз. Его движения были медленные, уверенные, почти внимательные, — как человека, который знает цену каждому касанию. В какой-то момент он чуть отстранился, лишь чтобы посмотреть в глаза. На их дне горело смятение, удивление, капля страха — и то самое предчувствие, которое всегда запускало что-то необратимое. Каэдэхара улыбнулся коротко, устало — но искренне, — и, не отводя взгляда, одной рукой подтолкнул Скарамуччу чуть ближе к себе, крепче прижимая к груди. Потом, плавно, почти играючи, приподнялся со стула и повёл движение дальше: несколько уверенных, медленных касаний — и тело вампира, послушно следуя за этим ритмом, оказалось на краю стола. Ладони Кадзу раскрылись на его спине, ощущая, как под пальцами двигаются мышцы; он аккуратно, но настойчиво надавил, меняя угол — и, словно в танце, направил Скарамуччу на поверхность стола. Дерево тихо скрипнуло под их весом. Он не спешил отступить — напротив, склонился сверху, опираясь коленом в край, чтобы не придавить его тяжестью. Кончики пальцев скользнули от поясницы вверх, вдоль позвоночника, до лопаток — медленно, будто рисовал линии огня. Лицо только на секунду зависло над лицом Скарамуччи — дыхание касалось губ, и он прошептал, не отрываясь взглядом: — Удобно? Я обещаю быть аккуратным с тобой. Улыбнувшись, парень коснулся его губами вновь, уже мягче, сдерживая собственное нетерпение усилием воли. Поцелуй перетёк в следующий — тише, глубже, насыщенней, и руки их переплелись, находя друг друга, как будто давно знали эти движения наизусть. Светловолосый чуть отстранился, чтобы вдохнуть, но губы не ушли далеко — лишь скользнули по щеке, вниз, к линии подбородка. Его голос, ровный, чуть осипший от дыхания, прозвучал совсем близко к уху: — Никогда не думал, что кто-то, кто кусается, может быть таким… тёплым. Он снова поцеловал — теперь уже не в шею, а ниже, туда, где кожа дрожала под каждым касанием, и всё вокруг словно потемнело, завязавшись в одно дыхание, в касание, в движение. Кадзуха выпрямился, отступив на шаг — резкие движения теперь казались бы кощунством, и он позволил себе действовать медленно, будто опасаясь разрушить тишину вокруг. Пальцы скользнули к вороту рубашки, чуть потянули ткань, застёжка щёлкнула едва слышно. Одна пуговица. Потом вторая. Свет лампы, мягкий и неподвижный, заиграл на ключицах, на линии груди, на следах, оставленных недавно — следах зубов, губ, чужих пальцев. Он не смотрел вниз — только прямо, на Скарамуччу. На того, кто сидел неподвижно, следя за каждым движением, будто боялся пропустить что‑то важное. Ткань рубашки сползла с плеч, шурша по коже. Ощущение, что с каждой падающей складкой одежды исчезает нечто лишнее, что мешало дышать нормально. Он шагнул ближе, совсем немного, чтобы тени снова переплелись. Пальцы прошли по ремню, по складке ткани, затем остановились — не из сомнения, а чтобы вдохнуть, посмотреть, дать знак. — Вижу, ты всё ещё не передумал, — произнёс он негромко, чуть усмехнувшись, но глаза оставались серьёзными. Он стоял — открытый, с дыханием, что сбивалось от нарастающего тепла, с кожей, на которой отражалось едва ощутимое дрожание пламени лампы. — Почему ты не испугался? — прошептал Скарамучча, почти в себя, но достаточно громко, чтобы этот вопрос, повис в воздухе между ними. Он целовал под подбородком, ощущая податливую кожу, биение пульса, и иногда, приподнимаясь, криво попадал в губы, впиваясь в них с неожиданной жадностью. К собственному удивлению, он очень много трогал: его пальцы скользили по нежной коже шеи, очерчивая линию челюсти, затем спускались, исследуя бока, ощупывая изгибы тела под тонкой тканью, задерживаясь на выступающих ключицах. Все хотелось потрогать, ощутить каждую мельчайшую деталь, каждым нервом впитать это тепло, эту реальность, всем хотелось насладиться. Жадность, ненасытная и обжигающая, разрасталась в нем с каждой секундой, с каждым прикосновением, требуя большего, требуя всего. Иногда он чуть хмурился, вредничал, крепко сжимая ткань одежды на спине блондина или напрямую его тело, не давая ни на миллиметр отстраниться, прижимая сильнее и целуясь с новой силой, словно пытаясь вплавить их друг в друга. От невольных, но таких желанных прикосновений к лопаткам, по телу Скарамуччи бежали крупные мурашки, заставляя его самого дрожать от переполняющих ощущений. Стоило Кадзухе лишь чуть отодвинуться, даже не отстраниться полностью, как из горла Скарамуччи вырвался тихий, почти неслышный, но такой разочарованный выдох. Дзуши внимательно, с какой-то новой, обостренной до предела чувственностью, следил за его действиями, внимательно, изучающе рассматривая открывшиеся участки кожи, игру мышц под ней, тени и изгибы. Его взгляд был голоден, но не хищно, а скорее любопытно. — ..у тебя красивое тело, — вырвалось из него почти беззвучно, низким, хриплым шепотом. Внутри кипело желание, бурлило и плескалось, обжигая внутренности, и становилось уже не просто тепло, а по-настоящему жарко, так, что хотелось сбросить с себя все лишнее. Светловолосый был не просто ласковый – он был обжигающе приятный, каждая его реакция, каждое движение, каждый вдох казались созданы для того, чтобы свести с ума. Брюнет таял под его руками, словно воск, плавился от его горячего дыхания, от бархатного тембра его голоса. Блондин замер на миг, ловя этот шепот — “почему ты не испугался?” — как эхо в груди, где сердце всё ещё стучало неровно, отдаваясь теплом в висках. Вопрос повис между ними, но ответ не требовался словами: он просто наклонился ближе, губами касаясь виска Скарамуччи, вдыхая его запах — смесь соли, крови и чего-то древнего, манящего. Руки его, тёплые и уверенные, скользнули по бокам брюнета, обводя изгибы, задерживаясь на дрожи мышц под кожей, где каждый вдох отзывался вибрацией. — Потому что… — выдохнул он хрипло, прямо в ухо, губы прошлись по мочке, оставляя влажный след, — ты не монстр. Ты просто… голодный. Он не дал времени на раздумья — пальцы ловко потянули за ворот рубашки Скарамуччи, расстёгивая верхние пуговицы одним движением, обнажая ключицы, где кожа казалась такой же бледной, но уже горячей от их общего жара. Его ладонь легла на затылок, притягивая голову назад, чтобы поцелуй стал глубже: языки сплелись, жадно, с привкусом металла и вина, а свободная рука спустилась ниже, по спине, сжимая ткань брюк на ягодицах, прижимая бедра плотнее. Каэдэхара усмехнулся в поцелуй, не отпуская. — Нравится? — прошептал он, пальцами расстёгивая пряжку ремня на своих брюках — медленно, нарочно, давая смотреть, давая ждать. Металл звякнул тихо, молния спустилась с шипением, и ткань ослабила хватку, но он не спешил снимать — вместо этого шагнул вперёд, нависая над столом, одной рукой опираясь рядом с головой Скарамуччи, другой — проводя по его бедру вверх, под ткань, ощущая жар кожи. Поцелуй возобновился — теперь он вёл, впиваясь в губы, шею, ключицы, спускаясь ниже по обнажённой коже, оставляя влажные следы. Бедра потерлись в медленном, дразнящем ритме, передавая жар сквозь ткань, и он тихо застонал, чувствуя, как дрожь Скарамуччи отзывается в нём самом. Руки брюнета на его спине — жадные, сжимающие — только подстёгивали, заставляя двигаться увереннее. — Не бойся… трогай сколько хочешь, — выдохнул он, губами у ключицы, пальцами углубляясь в брюки Скарамуччи, обводя контуры, дразня. — Я весь твой. На эту ночь… и дальше. Скарамучча, подчиняясь негласному призыву и собственному нарастающему желанию, помог, быстро, хоть и с легким тремором в пальцах, полностью снимая свою рубашку. Ткань соскользнула с плеч, обнажая бледную кожу и позволяя прохладному воздуху тут же встретиться с разогретым телом, вызывая очередные мурашки. Он мелко кивнул. Ему нравилось, нравилось до умопомрачения, до потери способности здраво мыслить, да так, что было невозможно ни о чем другом думать. Оставалось только чувствовать – впитывать кожей каждое прикосновеновение, каждым нервом ощущать присутствие другого, каждым вдохом ловить его запах. Скарамучча, сфокусировав взгляд, внимательно следил за чужими действиями, за малейшими движениями Кадзухи, за игрой его мышц. От нетерпения внутри все шипело и трепетало, натягиваясь словно струна, но он ждал. Пока что. Он тихо, глубоко и до боли приятно промычал в поцелуй, который становился все более глубоким и требовательным, ища опору, хватаясь ладонями за крепкое, теплое тело. Его пальцы исследовали, щупали, скользили по напряженным бокам. В следующий момент, не в силах больше сдерживать нарастающее напряжение, он интенсивно поёрзал бёдрами, прижимаясь вплотную, и этот бессловесный, инстинктивный жест был понятнее любых слов, выспрашивая, требуя дальнейших действий, приглашая к более глубокому контакту. Но вслух он ничего не скажет. Последний бастион его всегдашней надменности не позволял ему произнести вслух. Хоть какая-то крупица этой гордости, упрямой и непокорной, все ещё осталась где-то внутри, глубоко запрятанная, но ощутимая. Впрочем, его тело говорило само за себя: рука, до этого изучавшая спину, медленно, с дрожью предвкушения, скользнула по груди вниз, к краю чужих штанов. Он желал уже снять их, избавиться от этой ненужной, мешающей и собственной ткани, которая разделяла их. Но он не действовал, не торопился, ожидая, чтобы понять, где лежат границы дозволенного. Приглушённый стон, проскользнувший в губах Скарамуччи, стал для Кадзухи искрой, упавшей в порох. Тот ответный трепет, едва заметный тремор в пальцах, впивающихся в его спину — это был язык, на котором он говорил бегло и с наслаждением. Глубокий, почти яростный поцелуй, который он сам же инициировал, теперь был ему возвращен с умноженной силой, и Каэдэхара почувствовал, как темная, знакомая волна нарастает где-то в основании живота, горячая и неумолимая. Его собственные руки, скользившие по обнаженным бокам вампира, замерли на мгновение, оценивая хрупкую, но отчаянно напряженную архитектуру его тела. Затем — движение бёдер Скарамуччи, этот немой, но кричащий вопрос. Юноша рассмеялся прямо в его губы, звук получился низким, немного хриплым, полным торжествующей нежности. — Ты спрашиваешь телом так красноречиво… — он наклонился, чтобы коснуться губами ключицы брюнета, провести кончиком языка по линии скулы. — А слова так и остаются запертыми. Гордыня — твоя последняя крепость? Хорошо. Я возьму ее штурмом. Не словом, а… делом. Он не стал ждать. Его пальцы, сильные и ловкие, скользнули с бедер к поясу легких брюк Скарамуччи. Пряжка поддалась с тихим, будничным щелчком, словно и не была последним рубежом. Кадзуха действовал методично, без суеты, но и без промедления — как разминируя ловушку. Молния расстегнулась под его пальцами, обнажая полоску бледной кожи и темную ткань нижнего белья. Он не стал стягивать штаны резко. Нет. Опустившись на одно колено, светловолосый заставил Скарамуччу почувствовать каждый этап этого обнажения. Ткань сползала с бедер медленно, под его пристальным, тяжелым взглядом, оставляя за собой мурашки. Прохладный воздух коснулся оголенных ног, но жар, исходивший от Кадзухи, от его рук, был куда ощутимее. Когда последняя преграда в виде скомканных у щиколоток брюк была отброшена, Каэдэхара замер, его глаза скользнули вверх по дрожащему телу. Потом его руки вернулись к бедрам. Большие пальцы легли в ложбинки тазовых костей, почтительно, но твердо обозначая владение. И только тогда он двинулся дальше. Его ладони скользнули под тонкую темную ткань. Пальцы обвели талию, впились в упругие мышцы ягодиц, притягивая Скарамуччу чуть ближе к себе. Он чувствовал под своими ладонями каждое судорожное движение, каждый прерывистый вдох. — Вот и все, — прошептал блондин, его голос звучал приглушенно, губы почти касались напряженного живота Скарамуччи. Его пальцы сомкнулись чуть сильнее, и он наконец снял последнюю преграду, позволив ладоням встретиться с обжигающе горячей кожей. В этом прикосновении не было вопроса. Это был утвердительный, непреложный факт. Границы были стерты. Остался только этот натянутый, как тетива, трепет между ними и молчаливый, победоносный взгляд Кадзухи, который ждал — не просьбы, а полного, окончательного растворения. — А теперь, — выдохнул Кадзуха, и его голос стал тише, интимнее, но от этого лишь опаснее, — покажи мне, на что способна твоя гордыня, когда она разбита вдребезги. Его руки легли на бедра Скарамуччи, властно и нежно, замыкая последний круг, стирая последние сантиметры пустоты между ними. В его взгляде горел азарт предстоящей битвы, но это была битва, где не будет проигравших. Только пылающее взаимное уничтожение и последующее возрождение из пепла стыда и стремления. Скарамучча прижимался к нему, вцепившись в ткань его рубашки, его объятия были не менее крепкими и уверенными, хотя и не сковывали движений. В них чувствовалась странная смесь отчаянной потребности и привычной, почти инстинктивной отстраненности. Его руки, казалось, имели свою собственную жизнь, исследуя контуры тела, останавливаясь то на изгибе ключицы, то на напряженной линии плеча, то скользя вниз по спине. Пару раз с интересом он коснулся ранок, оставленных им самим. От слов про гордость — про ту самую, что ломает, а не строит, — Скарамучча мелко, едва заметно сжал зубы. В точку. Дзуши прикрыл ладонью пылающие, то ли от подступающего жара тела, то ли от неудобного, обжигающего смущения щеки. Каждое слово, каждый взгляд, каждое едва уловимое касание Кадзухи отзывались в нем нарастающей волной, которая грозилась вот-вот захлестнуть его с головой. Колени хотелось одновременно свести вместе, плотно прижать друг к другу, но и где-то глубоко внутри все разъедало, не намереваясь ждать ещё ни секунды. Это было чувство, похожее на тот самый голод, но куда более всепоглощающее, куда более приятнее. С каждой секунды снятия собственной ткани, рушилось что-то, что должно было обрушиться уже давно. Нарастало желание спрятаться, уйти от этого. Но не от дискомфорта, а наоборот, от переизбытка приятных чувств. Медленно он убрал руку, проведя кончиками пальцев по чужим прядям волос. Он оглядел знакомую, но сейчас почему-то отстраненную кухню, поджав губы. Прохладный кафель, блеск столовых приборов, легкий запах чего-то вчерашнего — все это служило лишь фоном для бури, что яростно бушевала внутри. Слова не смели выходить из горла, не смелели, застревая где-то на кончике языка, слишком интимные, слишком откровенные для того, чтобы быть произнесенными вслух. Он чуть поковыряв ногтем шероховатый край стола, пытаясь обрести хоть какую-то опору в материальном мире. Взгляд, полный нестерпимого желания, вновь вернулся к юноше. Такой манящий, до неприличия красивый, с этой своей хитрой улыбкой и глазами, что, казалось, видели его насквозь. Дзуши глубоко вздохнул, и все-таки терпения у него и правда осталось не много. Нисколько, если быть точным. Он позволил себе сдаться этой нарастающей волне. — Я думаю, здесь найдется какое-нибудь масло, — произнес он чуть хрипло, голос дрогнул, выдавая его с головой. Он опустил свою голову на чужую шею, чувствуя тепло кожи, бьющийся пульс, и прикрыл глаза, погружаясь в этот момент. — ..Для растяжки. Слова, наконец сорвавшиеся с губ Скарамуччи — хриплые, сдавленные, — стали для Кадзухи большей победой, чем любое громкое признание. Он почувствовал, как под его ладонями, все еще лежащими под тканью на обнаженных бедрах, дрожь сменилась глубокой, сдающейся вибрацией. Этот шепот о масле был не просто практичным предложением. Это был белый флаг. Капитуляция последнего бастиона, сданная с таким трудом и такой сладкой неохотой. Каэдэхара не ответил словами. Его ответом стал низкий, довольный гул, зародившийся где-то в груди и отозвавшийся там, где голова Скарамуччи приникла к его шее. Тепло дыхания мужчины, его сдавшийся вес — это было лучше любой благодарности. — Умный мальчик, — прошептал он прямо в его волосы, губы коснулись раковины уха. — Думаешь наперед. Его руки выскользнули из-под ткани, но не для того, чтобы отпустить. Одна ладонь скользнула вверх по обнаженной спине, ощущая каждый позвонок, каждый мускул, напряженный как струна, — и остановилась на затылке, пальцы вплелись в темные пряди, мягко, но недвусмысленно удерживая его голову на своем месте. В этом было и владение, и утешение: «никуда не уйдешь, я тебя держу.» Другой рукой Кадзуха потянулся к столу рядом, не отрываясь от шеи Скарамуччи. Его движения были уверенными, словно он и впрямь знал эту кухню наизусть. Пальцы нащупали знакомый прохладный стеклянный флакон с оливковым маслом, всегда стоявший у плиты. Он притянул его к себе, и тихий стук стекла о древесину прозвучал невероятно громко в напряженной тишине. — Вот же, — он откупорил его одной рукой, ловко, большим пальцем. — Всегда под рукой. Затем он поставил флакон рядом и обеими руками вернулся к бедрам Скарамуччи. Но теперь его прикосновения изменились. Они стали не исследующими, а направляющими. — Не прячься, — сказал он тихо, почти ласково, наливая масло на ладонь. Золотистая жидкость заблестела в тусклом свете. — Не от этого. Позволь себе это чувствовать. Каждую секунду. Он приблизился снова. Сначала просто прижал свою горячую, смазанную ладонь к его нижнему белью, ровно там, где таилась главная напряженность. Тепло и скользкость масла просочились сквозь ткань, создавая дразнящее, почти невыносимое ощущение. Кадзуха наблюдал, как глаза Скарамуччи закатываются, как сжимаются его пальцы на краю стола. — Просил ты или нет, — голос его стал глубже, в нем зазвучала та самая сталь, — но я позабочусь. Полностью. И тогда, наконец, он снял и последнюю преграду. Ткань соскользнула, уступив место ладони, которая легла уже прямо на кожу, маслянистая, горячая, властная. Его большой палец провел медленную, неторопливую линию, исследуя, подготавливая, растягивая не только мышцы, но и само сопротивление. Вторая рука поднялась, чтобы коснуться лица Скарамуччи, большой палец провел по его нижней губе, заставив приоткрыть рот в беззвучном стоне. — Смотри на меня, Скара, — приказал блондин, и в его голосе не было места для неповиновения. — Смотри, как рушится твоя гордыня. И наслаждайся каждым ее обломком. Слова Кадзухи, произнесенные с такой непринужденной уверенностью, напрочь стёрли все, хоть какие еще имеющиеся границы, что Дзуши пытался выстроить вокруг себя. Они рассыпались, как тонкая пыль, обнажая его нервы, его желания, его едва сдерживаемые порывы. Он внимательно, почти завороженно, смотрел на руки Кадзу, как переливается и блестит масло на его пальцах. Каждая капля, каждый блик света на поверхности жидкости казался обещанием, предвестником чего-то неизбежного и неотвратимого. Предвосхищение накатывало волнами, обжигая внутренности, но вампир все также не хотел признавать его даже себе самому. Он сопротивлялся этому чувству, как мог, будто признание этого предвкушения сделало бы его еще более уязвимым. — После, ты точно не уйдёшь. Я не пущу, — произнес темноволосый, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на вызов, на хрупкую, но твердую клятву. Он прекрасно слышал и прекрасно помнит, что Кадзуха и без того подтвердил это. Но все равно посчитал нужным добавить свои несчастные пять копеек, в свои собственные слова, звучащие почти как мольба, но облеченные в форму требования. Возможно, это была отчаянная попытка показать хоть крупинку собственного тщеславия, собственного контроля, когда на самом деле он ощущал, как теряет его. Или, быть может, это было лишь его способом укрепить для самого себя то, что уже было решено. Он сжал зубы, так сильно, что заныли скулы, то ли от инстинктивного страха быть замеченными, услышанными около пятнадцати людей, или сколько их тут было в этой квартире. В его воображении промелькнул образ чужих взглядов, чужих осуждающих шепотов, проникающих сквозь стены. То ли это было от внутреннего стыда — всепоглощающего, липкого, непускающем его, давящего на грудь и не дающего нормально дышать. Стыда за собственные желания, за эту откровенную, почти непристойную жажду, что теперь полностью поглотила его. Когда прохладное, скользкое масло коснулось его разгоряченного тела, Дзуши резко, судорожно вздохнул, роняя голову на плечо Кадзухи. Медленно стекающие, прохладные капли масла чувствительно ощущались на отзывающемся, возбужденном теле, оставляя влажные дорожки. Некий, почти небрежный приказ, произнесенный низким голосом, заставил где-то глубоко внутри заныть, отзываясь почти болезненным, но и сладким подчинением. Но внешне он лишь нахмурился, смотря вниз, в напряженную точку между их телами. Короткая и такая простая форма своего имени, которую Кадзуха использовал, тоже как-то сыграла свою роль. Он не хотел поднимать взгляд, не хотел ещё больше выдавать себя. Но и простое игнорирование, даже собственное, ему не поможет. Игнорирование ему не нравится, оно казалось проявлением слабости. Сдавшись этому внутреннему порыву и неоспоримой силе момента, Скарамучча поднял взгляд. Бесполезно пытаясь подавить свой тихий скулёж, вырывающийся откуда-то изнутри. Рука на чужом плече вновь сжимается, крепче, а его ногти невольно оставляют мелкие, почти неощутимые царапины на коже. — И не подумаю, — парировал блондин, его губы коснулись влажного виска Скарамуччи, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. — Так что можешь перестать сжимать. Я твой. Сейчас. Только твой. Он подчеркнул эти слова действием. Ладонь, смазанная маслом, которая до этого лишь обещала, теперь двинулась с уверенностью. Его пальцы, все еще скользкие и прохладные от жидкости, начали методичную, неторопливую работу. Не просто растяжку, а исследование, посвящение. Каждый медленный, глубокий виток его пальцев был уроком, на котором тело Скарамуччи училось принимать. Кадзуха чувствовал каждое судорожное сжатие, каждое подавленное движение бедер, и его собственная плоть отвечала на это жарким, тяжелым пульсом где-то внизу живота. Он наклонился и впился зубами в чувствительную кожу там, где шея переходит в плечо. Укус был не болезненным, а метящим — достаточно сильным, чтобы оставить завтрашний синяк-напоминание, печать собственности. Одновременно с этим его большой палец внутри совершил точное, уверенное движение, нацеленное в самую глубину, туда, где прятались последние остатки сопротивления. Когда взгляд Скарамуччи, наконец, поднялся, полный стыда, желания и сдающейся ярости, Кадзуха поймал его и удержал. Его собственные глаза, обычно светлые, теперь потемнели, стали бездонными, как омут посреди льда. Ногти, впивающиеся в его плечо, вызвали у него низкий, одобрительный стон. Боль была острой, сладкой точкой в море ощущений, знаком того, что он тоже не контролирует ситуацию полностью. — Вот так, — прошептал он, ускоряя движения пальца, становясь глубже, требовательнее. Другая его рука скользнула между их тел, чтобы наконец освободить себя от стягивающих боксеров, и тут же прижала оголенную, горячую кожу к внутренней стороне бедра Скарамуччи. Контраст температур, скользкость масла и твердая, живая плоть — все смешалось в один ослепительный вихрь. — Смотри на меня. Видь, кто тебя разбирает по частям. И помни — это не слабость. Он приблизил свое лицо так близко, что их дыхание смешалось, а губы почти соприкасались. — А теперь, вампиреныш, — его голос сорвался на хрип, когда собственное тело, наконец, нашло нужное положение, готовое к последнему, необратимому шагу, — перестань думать. Просто… прими. Приказ, вырвавшийся из его собственных уст, звучал хрипло и не оставлял места для возражений. Собственное тело Кадзухи горело, напряжённое и нетерпеливое, но он сдерживал себя железной волей, сосредоточившись на том, кто был перед ним. На его реакции. Большой палец, совершавший глубокие, медленные витки, на мгновение замер в самой глубине, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него в тщетной попытке и принять, и вытолкнуть одновременно. Это было невероятное ощущение — абсолютное доверие, вырванное силой, обнаженная уязвимость, подаренная ему, как трофей. — Шшш, — прошипел он, прижимаясь лбом ко лбу Скарамуччи, заставляя того держать взгляд. — Не спеши. Я обещал позаботиться. И тогда он начал. Медленно, неумолимо, он вытащил большой палец. Движение было плавным, сопровождалось тихим, влажным звуком. Освободившееся место тут же ощутило пустоту, холодок, мгновенно сменившийся новой волной жара. Кадзуха не дал возникнуть неуверенности. Пока одна его рука продолжала прижимать их тела друг к другу, создавая давящее, сладостное трение, пальцы другой — указательный и средний, щедро смазанные уже нагретым маслом — мягко, но без тени сомнения приникли к освобожденному месту. Он не входил сразу. Сначала это было лишь давление, растяжение самого входа, круговое движение, заставляющее гладкую, напряженную кожу приспосабливаться к новой форме. Каждое микроскопическое движение пальцев он наблюдал по выражению лица Скарамуччи — по расширенным зрачкам, по тому, как губы разомкнулись в беззвучном крике, по тонкой дрожи, пробежавшей по его телу. — Видишь? — прошептал Каэдэхара, и в его голосе звенело странное сочетание нежности и торжествующей жестокости. — Принимает. Твое тело умнее тебя. Оно знает, чего хочет. И только убедившись, что первое сопротивление сломлено, что мышцы начали непроизвольно расслабляться под его настойчивым, методичным натиском, он начал вводить пальцы. Не сразу оба, а поочередно, сначала один, давая привыкнуть к его ширине, к ощущению наполненности, а затем, не вынимая, присоединяя второй. Движение было медленным, поступательным, будто он раздвигал бархатные складки самой сокровенной плоти. Он чувствовал под подушечками пальцев каждую деталь, каждый внутренний изгиб, каждую пульсацию, отзывающуюся на его прикосновение. — Вот так, — его дыхание сбилось, когда пальцы окончательно погрузились в обжигающую, невероятно тесную глубину. Он снова замер, позволяя Скарамучче просто ощущать это — полное, неоспоримое проникновение. Рука, лежавшая на его затылке, мягко погладила темные волосы. — Все хорошо. Ты справляешься просто... блестяще. Его собственные бедра непроизвольно дёрнулись, жаждая большего контакта, но он удержал себя. Сейчас главное — не он. Растяжение было методичным, глубоким. Он не просто вводил и выводил пальцы, а осторожно разводил их внутри, увеличивая угол, растягивая, готовя путь для того, что будет дальше. Каждое такое движение сопровождалось приглушенным стоном, вырывающимся из груди Скарамуччи, и Кадзуха ловил этот звук губами, заглушая его поцелуем, который был больше похож на разделенное дыхание, на обмен самой сутью этого момента. Завтра, безусловно, мир узнает о небольшом, но стратегически расположенном синяке — том самом, что остался от этой маленькой шалости. Дзуши будет недовольничать и вредничать, возможно, даже демонстративно потирая ушибленное место, изливая тонны саркастических замечаний на чужую безалаберность. Его лицо наверняка примет страдальческое выражение, а голос будет сочится ядом, когда он станет в десятый раз напоминать о своей "мученической" доле. Но сейчас... сейчас он был далёк от роли мстительного феникса, сгорающего в пламени собственного возмущения. Тихий хмык, что вырвался из его горла, скорее напоминал довольное мурлыканье. Это было почти одобрение, хотя и тщательно скрываемое, растворяющееся в теплой, убаюкивающей близости. И прижимался он не просто ближе — он вжался всем телом, обмякшим и тёплым, ища поддержки и тепла, устраивая голову на чужом плече, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Парень, что так уютно устроился в сильных объятиях, пару раз сжимался, но несколько глубоких, чуть дрожащих вдохов помогли прогнать последние отголоски напряжения с мышц. Он ощущал скольжение чужих рук по коже, мягкое тепло дыхания на своей шее, легкое давление прижимающегося тела. И он слабо извивался, то ли инстинктивно пытаясь отстраниться от слишком интенсивного, но невероятно приятного ощущения, что всё ещё разливалось по венам, то ли наоборот, неосознанно стремясь усилить его, впитать каждую крошечную каплю блаженства. Стоны, что до этого были лишь едва слышным шёпотом, теперь вырывались громче, искреннее, обнажая все удовольствие. И он был рад, невероятно рад, иметь возможность заглушить их, прервать этот поток звуков поцелуями. Жадными, горячими, забирающими дыхание и все остатки мыслей. — Я запомню это, — промычал вампир, его голос звучал хрипло и глубоко, пронзая тишину. — Я запомню то, как на тебя действует алкоголь. И знаешь, пока мне это чертовски нравится. Методичное растяжение подошло к концу. Пальцы Кадзухи, скользкие и уверенные, совершали последние, глубокие витки внутри, заставляя каждый мускул, каждое нервное окончание запомнить эту траекторию, эту неизбежность. Он чувствовал, как сопротивление окончательно сменилось на податливость, а затем — на едва уловимое, судорожное подрагивание, молящее о продолжении. О полноте. — Готов, — прошептал Каэдэхара, и это было не вопросом, а утверждением, выдохнутым прямо в полуоткрытые, влажные губы Скарамуччи. Он медленно, почти с сожалением, извлек пальцы. Звук был тихим, влажным, интимным до неприличия. Освободившаяся глубина на мгновение сжалась в пустоте, и темноволосый издал короткий, потерянный звук, будто лишился части себя. Блондин не заставил ждать. Его движения были экономичными, лишенными лишней театральности, но оттого — еще более сосредоточенными. Он взял флакон с оливковым маслом, все еще стоявший рядом. Струя золотистой жидкости, прохладная и густая, хлынула ему на ладонь, а затем он перенес ее на себя — на напряженную, горячую плоть, уже не скрываемую тканью. Его собственный низкий стон смешался с прерывистым дыханием Скарамуччи. Он не просто смазывал. Он медленно, тщательно обхватывал себя рукой, распределяя масло, и его взгляд при этом не отрывался от лица Скарамуччи, фиксируя каждый миг его предвкушения, его откровенного, животного страха и желания. Затем он снова придвинулся вплотную. Одной рукой он крепко обхватил бедро Скарамуччи, приподнимая и направляя его, открывая ему же самого себя. Другая рука легла на щеку, большой палец провел по нижней губе. — Смотри на меня, — его голос звучал уже не как приказ, а как заклинание, низкое и вибрирующее. — До самого конца. И он начал входить. Это было не мгновенное погружение, а медленное, неумолимое завоевание. Острие, тупое и бескомпромиссное, преодолело сопротивление входа, уже подготовленного, но все еще невероятно тесного. Парень сжал зубы, чувствуя, как его собственное тело кричит от нарастающего удовольствия, а разум тонет в синеве расширенных глаз перед ним. Он продвигался миллиметр за миллиметром, давая плоти Скарамуччи обжигать его, сжимать, принимать. Он чувствовал, как внутри всё приспосабливается, растягивается, обволакивает его пылающей, живой тканью. Когда он вошел полностью, они оба замерли, объединенные одним сдавленным, общим выдохом. Глубокая, абсолютная наполненность. Горячая теснота. Полное растворение границ. Кадзуха наклонился, его лоб снова прижался ко лбу Скарамуччи. Его тело дрожало от сдерживаемой потребности двигаться. Вампир низко, гортанно мычал, звук его был на грани урчания и первобытного стона, абсолютное согласие и глубокое, безусловное одобрение разливались по каждой клеточке. Он активно подавался назад, подстраиваясь под каждое движение, инстинктивно ища большего контакта. Податливые стенки сжимали орган, при этом позволяя проникать дальше. Это не было больно, обильное количество смазки делало свое дело. Скарамучча судорожно выдохнул, его дыхание сбилось, стало прерывистым и рваным. Он крепко зажмурил глаза, пытаясь удержать в себе всю эту обрушившуюся лавину. Его распирало изнутри, это чувство невыносимой, всепоглощающей наполненности лишало его остатков самообладания, сметая с толку привычную собранность и равнодушие. Оно было чуждо, и оттого в разы сильнее. Все оказалось в разы мощнее, острее и сладостнее, чем казалось, вообще можно представить в самых смелых и тайных фантазиях, если таковые у него были. Да и не то, чтобы он занимался подобными мыслями; вампиры, по его убеждению, не опускаются до такой грязной, животной пошлости. "Ага, конечно", — усмехнулся внутренний голос, заглушаемый оглушительным хором телесных ощущений. Дзуши глубоко, хрипло дышал. Его ладонь мертвой хваткой сжимала плечо блондина, пальцы впивались в мышцы, оставляя невидимые отметины его собственной нетерпеливой жажды. — Двигайся, побыстрее, — то ли прорычал, то ли проскулил брюнет, его голос был надломленным и низким. Он выгибался в спине, его тело напрягалось и трепетало, не в силах сдерживать нарастающее безумие. Кадзуха лишь мягко, почти снисходительно улыбнулся на эту отчаянную, едва слышную мольбу. Его руки, крепкие и уверенные, собственнически обхватили Скарамуччу, прижимая хрупкое на вид тело к своей грудной клетке так плотно, чтобы чувствовать каждый удар чужого сердца. Он начал с умеренных, выверенных толчков, задавая ритм. У вампира мгновенно перехватило дыхание; воздух застрял в легких, и он начал извиваться в чужих руках, выгибаясь дугой и мелко, лихорадочно кусая плечо Каэдэхары. Эти укусы были попыткой хоть как-то совладать с нахлынувшими эмоциями, выровнять внутренний хаос, разрывающий изнутри. Кадзуха не отстранялся — напротив, эти колючие, болезненные уколы зубов казались ему невероятно живительными, побуждающими действовать еще решительнее. — Будь тише, хорошо? — прошептал он, и в его голосе слышалась опасная нежность. В доме всё еще было полно людей, а дверь за их спинами оставалась приоткрытой, впуская полоску света и сквозняк. Любой случайный гость, решивший просто выглянуть в коридор, мог превратить этот момент в катастрофу. Каэдэхара склонил голову в сторону, подставляя шею под новые укусы и тихо шипя от острой боли. Он позволял брюнету это безмолвное неистовство, лишь бы тот продолжал заглушать свои стоны. Скарамучча мысленно ликовал, что теперь ему не нужно смотреть прямо в глаза этому невыносимому блондину, скрывая в тени свое лицо. Но в какой-то момент он не сдержался: зубы сомкнулись на коже слишком сильно, почти до металлического привкуса. Кадзуха вздрогнул, его тело напряглось, и он ответил резким, глубоким толчком — негласным предупреждением о том, кто здесь ведет. Дзуши лишь глухо замычал, обессиленно уронив голову на плечо партнера, и больше не решался терзать его кожу. — Ну же, я тебе не нежная дама, — пробормотал он прямо в ухо Кадзухе. Голос дрожал, но в нем все еще слышался вызов. Он сам начал активнее двигать бедрами, пытаясь перехватить инициативу и задать свой, более быстрый темп. Кадзуха усмехнулся, принимая этот вызов с пугающей легкостью. Одним движением он наклонился, фактически снося сопротивление, и повалил брюнета спиной на твердую, холодную поверхность стола. Он навис сверху, блокируя любые пути к отступлению и, словно назло, вынуждая вампира смотреть прямо на себя. — Не скроешься, — он улыбнулся, и его взгляд стал почти хищным. Кадзуха начал двигаться нарочито, издевательски медленно, растягивая каждое мгновение и заставляя Скарамуччу недовольно, требовательно мычать. Собственное желание Каэдэхары уже жгло изнутри, требуя выхода, но искушение подразнить это «высокостатусное» и такое гордое существо было куда сильнее. Однако выдержки хватило ненадолго. Он снова прильнул к телу напротив, накрыв рот Скарамуччи ладонью, чтобы окончательно лишить его голоса. Темп сменился мгновенно: теперь это были сильные, резкие, но удивительно точные движения. Он действовал аккуратно, стараясь не причинить вреда, но при этом отдавая всего себя этой стихии. Скарамучча ненавидел то, как легко блондин управляет его реакциями, но в то же время это заводило до безумия. Он крепко обхватил тело Кадзухи ногами, впиваясь зубами в его пальцы, закрывающие рот. Оставаться полностью беззвучными уже не получалось, и оставалось только уповать на то, что выпитый гостями алкоголь погрузил их в слишком глубокий сон, чтобы они могли что-то услышать. Их страсть окончательно перешла в бешеный, неуправляемый ритм. Кадзуха зажмурился, толкаясь особенно сильно и окончательно стирая границы реальности. Тело брюнета сильно задрожало, еще мгновение — и Кадзуха излился вместе с Скарамуччей, успев выйти. В глаза потемнело, блондин аккуратно лег на тело Дзуши, слабо опираясь на стол, что бы не задавить под своим весом. Как же хорошо, как же приятно.. Вампир поймал взгляд Кадзухи, желая что-то сказать, но внезапно послышался шорох сзади. Их кто-то увидел.