Анатомия привязанности

Энид Синклер знала, что её одержимость перешла все границы, когда она начала вести журнал наблюдений за Уэнсдей Аддамс. Это было полным бредом, влюбиться в столь холодного и закрытого ото всех человека, да и была ли она человеком в привычном для всех понимании? Каждая деталь: чёрные платья, которые облегали её тело как вторая кожа, резкие движения рук при игре на виолончели, даже то, как она резала яблоко — всё это складывалось в мозаику нездорового обожания, мертвой фиксации, одержимости. Энид упустила момент, когда ее соседка по комнате стала вызывать у нее боль внизу живота и учащенное сердцебиение. Не заметила, как стала следить за каждым движением темноволосой, замечать напряжение мышц, изменение биение сердца. Все это осталось незамеченным, пока не переросло в крайность. Сегодняшняя ночь была особенной. Энид проследила за Уэнсдей в запретный лес за территорией академии, её сердце билось в унисон с шагами, которые она старалась сделать бесшумными. Идти пришлось дольше, чем она ожидала, ей хотелось застать Аддамс за чем то интимным, скрытным ото всех, приватным, но то, что она увидела, заставило её кровь застыть. Упустить темноволосую из поля зрения оказалось слишком легко, поэтому пришлось значительное время поплутать среди деревьев и пойти на звук какого то приглушённого крика. Луна освещала поляну, превращая её в сцену из самого изощрённого кошмара. Уэнсдей стояла над телом мужчины средних лет, её пальцы уверенно держали хирургический скальпель. Но это было не просто убийство — это было нечто иное. Насколько быстра была Аддамс, раз всего за десяток минут смогла превратить тело человека в конструктор? Синклер была в ужасе наблюдая за тем, что открылось перед ней. Жертва лежала в луже собственной крови, грудная клетка вскрыта словно учебное пособие по анатомии. Рёбра были аккуратно сломаны и отведены в стороны, обнажая пустую полость. Глазницы пустовали — тёмные дыры, смотрящие в никуда. Язык отсутствовал, рот был открыт в безмолвном крике. Органы были выложены вокруг тела в каком-то бредовом порядке: сердце слева, лёгкие справа, печень у ног, словно в попытке акультиста призвать неупокоеные души. Уэнсдей наклонилась, её чёрные косы почти касались кровавой земли. Она что-то напевала — виолончельную партию, которую Энид слышала из её комнаты. Слишком жуткая картина вызвала у блондинки помутнение и резкий приступ тошноты. Ее чуткий нюх ярко мог слышать металлические нотки и свежий запах человеческих органов. Шорох. Энид отшатнулась, наступив на сухую ветку. Бдительность сошла на нет, да и как о чем то таком модет идти речь, когда ты застаешь объект своей одержимости над чем то подобным? Было большой ошибкой следовать за Аддамс, ошибкой влюбляться в нее, все было ошибкой, но понять Синклер смогла это только сейчас. Звук был негромким, но в ночной тишине он прозвучал как выстрел. Уэнсдей замерла, затем медленно повернула голову. Их взгляды встретились сквозь листву. — Энид — произнесла Уэнсдей без тени удивления. —Кажется твоя одержимость привела тебя в тупик.— Аддамс давно были ясны действия оборотня. Нетрудно было догадаться, что девушка следит за ней, мониторит ее страницы в социальных сетях, следует за ней как тень. Глупо и самонадеяно. Синклер не умеет быть скрытной. Энид хотела бежать, но ноги не слушались. Последнее, что она почувствовала, — укол в шею и сладковатый запах, заполнивший сознание. Подвал пах землёй, кровью и формалином. Энид очнулась, обнаружив, что её левая лодыжка прикована цепью к стене. Цепь позволяла дойти до туалетного ведра и умывальника, но не дальше. Все продумано до мелочей, все в духе черноволосой, ни единого просчета. —Пятьдесят три — раздался голос из темноты. Уэнсдей вышла на свет единственной лампочки, висящей под потолком. —Столько экземпляров в моей коллекции. Ты будешь пятьдесят четвёртой или станешь исключением?— Предложение или принуждение без согласия? Страх окутывал тело блондинки, не давая рационально мыслить. —Отпусти меня— прошептала Энид, но в её голосе не было убедительности, лишь животный ужас, парализующий и липкий. Хищник по природе, который был посажен на цепь тем, кто оказался намного сильнее и пугающе его. Уэнсдей приблизилась, присела на корточки. Её пальцы, холодные как мрамор, коснулись щеки Энид. —Ты следила за мной месяцами. Знаешь, во сколько я выхожу из душа. Какой чай предпочитаю. Что снится мне по ночам.Ты уже давно моя пленница, просто цепи были невидимы. И всему виной ты сама, именно ты загнала себя в угол и привела к такому исходу, я не права? Манипуляции были весьма изощрёнными. В духе Аддамс. Проникать в голову людей она могла отлично, это было легче чем приготовить парализующий препарат. Уэнсдей приносила книги, которые любила Энид, готовила её любимые блюда, вспоминала мельчайшие детали их прошлых разговоров в Неверморе. Она создавала иллюзию заботы на фоне абсолютной жестокости. Кнут и пряник - излюбленная тактика дрессировки. Проводить такие трюки на такой как Энид казалось очень интересным и забавным занятием, которое расслабляло Уэнсдей. Она привязывала к себе девушку, устраивала эмоциональные пытки, чередуя их с физическими наказаниями, чтобы потом быть рядом и успокаивать, согревать продрогшее тело, обрабатывать раны. —Они все были отбросами — рассказала Уэнсдей однажды ночью, сидя на краю матраса Энид. —Насильники, коррумпированные политики, те, кто издевался над слабыми. Я просто... приводила их внешний вид в соответствие с внутренним содержанием. Энид слушала, и постепенно её отвращение смешивалось со странным восхищением. Уэнсдей была художницей, а смерть — её холстом. И Энид, всегда скрывавшая свою дикую природу под розовым и блёстками, чувствовала, как что-то тёмное отзывается внутри. На третьей неделе она попыталась сбежать. Подобрав булавку, которую Уэнсдей обронила, она часами возилась с замком на наручниках. Когда цепь наконец упала, Энид почувствовала прилив такой силы, что её когти выдвинулись сами собой. Она пробралась по лестнице, отворила тяжёлую дверь подвала и выскочила в коридор особняка Аддамс. Бежала на ощупь, сердце колотилось в груди. —Я разочарована, Энид. — Голос прозвучал прямо перед ней. Уэнсдей стояла в дверном проёме, освещённая лунным светом из окна. В её руке блестел тот самый скальпель. Явная угроза ощущалась в воздухе. Бежать или быть убитой или... Энид отшатнулась, ударившись спиной о стену. Она хотела драться, превратиться, разорвать, но могла ли она это сделать чувствуя, как земля уходит из под ног? Но Уэнсдей просто бросила скальпель на пол. Металл звякнул о камень. Непонимание отразилось на лице блондинке. К чему было это? Что будет дальше? Навряд ли Ададмс могла противостоять перевоплотившемуся оборотню, если бы был такой исход. Энид замерла. Волчица внутри выла, требуя свободы, но её человеческая часть смотрела на бледное лицо Уэнсдей и видела не монстра, а единственное существо, которое никогда не боялось её истинной природы. Уэнсдей решительно шагнула вперёд, прижала Энид к стене. Их тела соприкоснулись, и Энид почувствовала, как всё её существо вздрагивает от этого контакта. Волна мурашек по телу, сердце вырывается из груди. Синклер чувствовала жар, который исходил от тела психопатки, чувствовала это безумие, опасность, но это лишь больше притягивало. —Ты хочешь меня—прошептала Уэнсдей, пока её губы в сантиметре от губ Энид. —Даже сейчас. Особенно сейчас. И Энид поняла, что это правда. Её одержимость превратилась в нечто большее — в признание родственной души во тьме. Поцелуй не был нежным. Это было столкновение — губы Уэнсдей грубо прижались к её губам, на языке Энид ощутила вкус меди и чего-то ещё, чему она не хотела давать имя. Она ответила с такой же яростью, вцепившись пальцами в чёрное платье Уэнсдей, слыша, как ткань рвётся под её когтями. Уэнсдей оторвалась, её глаза блестели в полутьме. И неожиданная боль пронзила плечо оборотня. Аддамс не спустила бы на самотек такую позорную попытку побега волчицы. Небольшой складной нож в руках психопатки окрасился в бордовый цвет и позже был выброшен на пол. Синклер заскулила от боли, пространство наполнилось металлическим запахом и словами Аддамс. —Наказание и поощрение, это все , что нужно для дрессировки непослушных щенков вроде тебя. Они упали на пол, не добравшись до спальни. Одежда рвалась, отбрасывалась в стороны. Уэнсдей была холодной как мрамор, но под этой холодностью скрывался огонь, который обжигал. Её пальцы впивались в бёдра Энид, оставляя синяки, которые завтра станут тёмно-фиолетовыми отметинами. Энид выгнулась навстречу, её тело отвечало на каждое грубое движение, каждую властную ласку. Когда Уэнсдей вошла в неё, это было болезненно, но эта боль была желанной — доказательством реальности, доказательством того, что она больше не притворяется. Они двигались в диком, неистовом ритме. Уэнсдей кусала плечо Энид, оставляя отметины, которые никогда не исчезнут. Энид царапала спину Уэнсдей, чувствуя, как под её ногтями остаются красные полосы. Это было не соитие, а битва за доминирование, где обе уже проиграли и выиграли одновременно. Когда волна накрыла Энид, она закричала — не от удовольствия, а от освобождения. От того, что наконец позволила себе упасть в бездну, которую так долго обходила. Уэнсдей упала рядом с ней, их дыхание выравнивалось в унисон. —Больше не убежишь?" — Нет —прошептала Энид, и это было самое искреннее слово, которое она произносила в жизни. Спустя пару дней после инцидента после побега Синклер обнаружила , что дверь подвала была открыта. Энид заметила это утром, дверь в верхнюю часть дома была приоткрыта, сквозь щель пробивалась полоска света. Ловушка. Должно быть, ловушка. Если она выйдет, кто знает, что Аддамс выберет в качестве наказания - нож или другие страшные пытки? Она просидела весь день, глядя на ту дверь. Вспоминала грубость прикосновений Уэнсдей, власть её взгляда, странную нежность, с которой та мыла её тело после их первой ночи. С наступлением темноты Энид поднялась по ступеням, она все таки решилась испытать удачу и если не сбежать, то хотя бы оценить обстановку. Каждый шаг отдавался эхом в тишине дома. Она ожидала, что Уэнсдей выскочит из-за угла, что скальпель вонзится в её горло. Но ничего не произошло. Она блуждала по коридорам особняка Аддамс, её босые ноги скользили по холодному паркету. Комната Уэнсдей была в западном крыле. Дверь тоже была приоткрыта. Энид вошла. Комната была огромной, почти пустой. И посредине — огромная кровать, застеленная чёрным шёлком и бархатом. После жёсткого матраса в подвале она казалась воплощением роскоши и комфорта. Энид колебалась. Это была проверка, она знала. Остаться — значит принять свою судьбу. Уйти — значит умереть. Она подошла к кровати, провела рукой по прохладному шёлку. Потом легла, уткнувшись лицом в подушки, которые пахли Уэнсдей — черёмухой, старыми книгами и чем-то металическим. И заснула. Впервые за месяцы — глубоким, безмятежным сном, в котором не было места кошмарам и холоду. Она не видела, как дверь приоткрылась ещё шире. Не видела, как Уэнсдей вошла в комнату, её чёрное платье сливалось с тенями. Уэнсдей подошла к кровати, села на край. Её пальцы мягко провели по спящему лицу Энид. Потом она наклонилась, её губы коснулись виска Энид в нежном поцелуе. —Ты выбрала особую свободу— прошептала она так тихо, что это было почти неслышно.—И прошла проверку. Энид во сне улыбнулась, прижалась щекой к руке Уэнсдей. За окном поднималась луна, освещая две фигуры на огромной чёрной кровати — одну спящую, другую бодрствующую. Две половинки одной тёмной гармонии, нашедшие друг друга в бездне. Уэнсдей легла рядом, обняла Энид за талию, прижала к себе. Её губы коснулись уха спящей девушки. —Спи, моя волчица. Завтра начнётся наша настоящая работа. И впервые за многие годы Уэнсдей Аддамс заснула не одна. Рядом с ней дышало другое существо, такое же тёмное, такое же прекрасное в своей извращённой преданности. Цепи были сброшены. Но настоящая неволя только начиналась.