Ящик Пандоры

      Душная комната. Окна открыть нельзя — они выходят на дорогу, а там пыльно и шумно. Солнце, неожиданно тёплое для первых дней мая, коварно пробирается сквозь полоски так и не снятых гирлянд и неприятно слепит глаза. Но это ничего, ведь в его лучах кудри Александра умилительно сияют. Свет падает и на лицо Наполеона, заставляя его забавно жмуриться. Они целуются на узком диване, тесно прижавшись друг к другу, и поочерёдно подглядывают, то и дело открывая глаза. Ладонь Наполеона нежно поглаживает колено Александра, а его пальцы в свою очередь упираются в наполеонову талию. Стороннему наблюдателю это переплетение рук показалось бы сложным, но им на удивление удобно.       Один миг — и их взгляды встречаются. Александру смешно, потому что смысл подглядывания именно в том, чтобы остаться незамеченным и тайно полюбоваться чужим лицом. Его губы расплываются в улыбке, и Наполеон в ответ тоже фыркает. Они отстраняются, но через несколько мгновений вновь тянутся друг к другу.       В этих длинных поцелуях нет буйства страстей и животной похоти, лишь мягкие бережные прикосновения. Они не стремятся проникнуть глубже или переплестись языками, только неспешно ласкают друг друга при помощи губ: такое легкомысленное, а оттого особенно приятное времяпрепровождение.       Вот опять столкновение взглядов, и Александр снова смеётся, на этот раз не сдерживаясь. Он чувствует, как горят щёки и от веселья, и от духоты, и от лёгкого смущения, но это не важно: Наполеон, взъерошенный и румяный, выглядит ничуть не лучше. Он тоже улыбается и с наслаждением, уже ничуть не скрываясь, рассматривает искрящееся радостью лицо напротив.       Перестать ребячиться Александр согласен только ради нового поцелуя. Он замолкает, вновь закрывает глаза и подаётся вперёд. Наполеон отвечает тем же, но этому поцелую уже не суждено состояться: в наступившей тишине они внезапно слышат, как в замке поворачивается ключ. В последний раз — два оборота перед этим они пропустили, занятые друг другом.       Впервые в жизни Александр рад, что в этой квартире слышимость ни к чёрту. Его глаза распахиваются одновременно с входной дверью. Он успевает одними губами шепнуть удивлённому Наполеону:       — Брат.       По крайней мере, ключи он давал только ему. И ещё они, разумеется, есть у хозяйки квартиры, но она редко приезжает в Петербург и ещё никогда не появлялась без предупреждения.       Из маленькой прихожей дивана не видно, поэтому они успевают расцепить свои импровизированные объятия, но не отодвинуться друг от друга. Комнату сотрясает радостный крик Константина:       — Сашка, твоя соседка нажаловалась, что к тебе повадился ходить какой-то хахаль с цветами! Она переживает за твой моральный облик и просила сделать тебе внушение…       Сердце пугливо замирает в предчувствии беды. Приди Костя вчера или на пару часов позже, Александр поддержал бы его веселье звонким, хоть и не слишком искренним хохотом. Конечно, Косте слова бдительной старушки кажутся абсурдными, он ведь знает всю подноготную Александра: ранний брак и не менее ранний развод, долгий роман и потом длинная череда быстро исчезающих женщин.       Но сейчас Александру совсем не до смеха. Он оборачивается на подоконник, где в вазе красуется свежий букет, и сразу же понимает, что это ошибка. Взгляд Кости, оторопело замершего в дверном проёме, следует за его движением, и радостная ухмылка тут же уступает место озадаченному поджатию губ.       Боясь ошибиться снова, Александр теперь смотрит только на брата, но тоже напрасно: он видит, как Костя окидывает их взглядом, и, судя по его враз помрачневшему лицу, замечает и то, как близко друг к другу они сидят, и их красноречиво растрёпанный внешний вид.       Эти изменения Александра пугают, и он мысленно повторяет слово, вызывающее у него на языке кислый привкус тревоги.       Внушение.       Вопрос «За что?» даже не приходит ему в голову. Каждую минуту своего существования он осознаёт, что его есть за что поругать. Но меньше всего ему хочется, чтобы это делал Костя, и уж тем более не на глазах Наполеона. Более того, пару раз перед сном он даже пытался вообразить себе их знакомство, но именно что пытался: все плохие (а скорее даже ужасные) варианты развития событий он от себя старательно отгонял, а представить ни одного хорошего у него так и не получилось.       Поэтому сейчас всё его существо сосредотачивается только на одной цели: предотвратить катастрофу, надвижение которой он ощущает слишком отчётливо. В правдоподобности этой угрозы он даже не сомневается: да, он уже взрослый, но если матушка на семейном застолье находит возможным отодвигать от него его любимый салат, сетуя на то, что он располнел, а отец прямо на кафедре, в присутствии других преподавателей, высказывает ему, что он совсем распустил студентов и неправильно ведёт семинары, то почему Костя не может устроить скандал, застав его практически целующимся с мужчиной?       Тем более, его светлые кустистые брови хмурятся как будто даже разочарованно, а недовольный изгиб губ вдруг напоминает об отце; и сердце Александра пускается вскачь.       Он улыбается, так убедительно и приветливо, будто от этого зависит его жизнь. Его взгляд, открытый и искренний, упирается в лицо брата, притягивая к себе его глаза, пока он не увидел ещё чего-нибудь компрометирующего. Александр и сам не знает, рассчитывает ли он убедить Костю, что всё это ему показалось, или просто отвлечь; слишком сильная тревога начисто лишает его самого способности думать, поэтому он просто начинает щебетать первое, что приходит на ум, руководствуясь рефлексом, выжженным на подкорке с детства.       — Привет. Мы давно не виделись, я уже успел соскучиться. А это мой коллега, он работает вместе со мной в университете. Ты, наверное, о нём слышал от папы, он любит о нём рассказывать… — Александр сбивается, внезапно осознавая, что при Наполеоне об этом упоминать не следовало, и делает резкий поворот на своей воображаемой трассе, решив, что лучше позорить себя, чем свою семью: — Или помнишь, я присылал тебе ссылку на подкаст с ним на ютубе про приход Цезаря к власти? Или на его интервью про становление Римской империи? Или…       Александр говорит что-то ещё, дурацкое и глупое, озвучивает какие-то очевидные вещи, например, что Костя не любит научпоп, но его слова звучат неестественно, как пластмасса, и он вдруг понимает, что все его ухищрения бесполезны, а оправдания могут сделать только хуже. А ещё он на секунду опускает глаза и, наткнувшись взглядом на раскрытую ладонь Наполеона, обнаруживает, что он, кажется, хотел взять его за руку (чтобы успокоить? поддержать?), но передумал, услышав его ужасный монолог. Это становится последней каплей: Александр ощущает, что его уютная реальность рассыпается и тает в пальцах, словно первый снег, оставляя после себя только пустоту и мокрые обмороженные руки.       От испуга его заносит ещё сильнее, и он начинает просто врать, даже не осознавая, что произносит, и только чувствуя, как каждое слово добавляется к грузу его вины.       И в конце из его рта вылетает совсем уж неправильное, но он не успевает себя остановить:       — А цветы мне вчера подарили на конференции. Помнишь, я тебе рассказывал, что пишу статью о летоисчислении в исторической концепции Григория Турского? Там ещё были проблемы с переводом одного места…       Смотреть на лицо Кости, на котором всё сильнее проступает изумление с нотками жалости, в какой-то момент становится совсем невыносимо, и Александр на секунду отводит взгляд. К несчастью, ему на глаза снова попадаются эти проклятые цветы, он вдыхает удушливый, тяжёлый воздух и чувствует, что не может выдохнуть — дыхание застревает комом в горле.       В нежных бутонах нет никакой укоризны, но глядя на них, Александр ощущает себя виноватым. Он так радовался им сегодня, когда Наполеон снова преподнёс ему букет — традиция, начатая ещё на их первом свидании. А теперь эта радость вся, до капли, отравлена горечью его предательства, нечаянного, но оттого не менее мучительного. Александру кажется, что он больше не достоин ни цветов, ни того, кто их подарил. И ему безумно страшно повернуть голову и встретиться с новым, холодным и презрительным взглядом. Он испытывает боль от него заранее, и понимает, что она заслужена: он струсил и, пытаясь защитить Наполеона и себя, отрёкся от своих чувств к нему. Этого осознания он не выдерживает и закрывает глаза в попытке удержать непрошенные, глупые слёзы, рвущиеся наружу слишком рано — их время настанет потом, когда он снова останется один.       А сейчас он делает ещё один вдох и сразу же выдыхает, не давая себе возможности всхлипнуть. Александр не знает, в какой момент он перестал говорить, но остальные тоже молчат и в комнате становится так тихо, что его нервное, прерывистое дыхание, кажется, слышат все.       — Саша, — непривычно мягкий голос Константина звучит совсем рядом. — Посмотри на меня.       Он пока не может. Все мощности его организма сейчас сосредоточены на том, чтобы просто дышать, а ещё отрубать эмоции, одна за другой, будто перерезая проводки: красный, синий, зелёный… Дальше его воображение стопорится, и цвета начинают повторяться, но это неважно — свою задачу эта фантазия уже выполнила: взрыва не будет и он может открыть глаза. Он даже заставляет свои губы перестать дрожать, хоть для этого и приходится приложить немаленькие усилия.       Обеспокоенное лицо Кости всё-таки расплывается перед глазами, но совсем чуть-чуть. Он действительно подошёл ближе и даже присел, видимо, чтобы быть с ним на одном уровне.       Одновременно с этим колено Наполеона касается его собственного, толкая его немного сильнее, чем следовало бы, но это тоже помогает Александру вернуться в реальность. Его измождённый мозг вдруг пронзает мысль: что если жест, который он принял за отвержение, на самом деле был просто данью их конспирации, очевидно провалившейся? Однако у него совсем нет сил корить себя ещё и за то, что он всё неправильно понял, поэтому он решает: будь что будет, и сам, первый, тянется вбок ледяными трясущимися пальцами. И облегчённо выдыхает, когда они оказываются в плену чужой тёплой ладони.       Он неудачно моргает и слёзы, всё-таки успевшие выступить, щекотно катятся по щекам, и Александру хочется улыбнуться, но он опасается, что смех перерастёт в истерику. Он возвращает всё своё внимание брату и сейчас, вблизи, обнаруживает, что его взгляд полон совсем не жалости. Это больше похоже на раскаяние, а вместо извинений он возобновляет попытки привести его в чувство.       — Саш, всё нормально, ты слышишь? Я, — честное лицо Константина на мгновение хмурится, но он всё же продолжает, — не собирался ничего говорить. Это только твоё дело.       Его словам противоречит смятение, появляющееся на лице, когда его взгляд опускается на их переплетённые пальцы, и Александр понимает, что их разговор всё же состоится, но — потом. Когда однажды вечером (предварительно позвонив) Костя завалится к нему с бутылкой противного коньяка или честной, а оттого более приятной, водки. И они оба будут надеяться, что ни один из них наутро не вспомнит подробности этого разговора. Сейчас же Александру достаточно и такого демонстративного одобрения и он кивает, показывая, что всё действительно нормально.       Это не совсем правда: после пережитого испуга его голова становится словно набитой ватой, и он только краем сознания отмечает, как Константин встаёт с корточек и первым протягивает руку Наполеону, представляясь. Он тоже поднимается, выпустив влажную ладонь Александра, и тот недовольно оборачивается и видит, как они жмут руки.       Напряжение между ними всё ещё чувствуется. Александр понимает, что оно и не может исчезнуть так быстро, но он всё равно рад, что их знакомство не закончилось дракой или некрасивой сценой, кроме той, которую устроил он сам.       Ни один из них не спешит уходить: в неловком молчании и Наполеон, и Константин то и дело бросают на него обеспокоенные взгляды. Кажется, они оба просто боятся оставлять его одного и недостаточно доверяют друг другу, чтобы уступить его одному из них. Константин с явным интересом рассматривает человека, на защиту которого столь опрометчиво кинулся его обычно нерешительный старший брат. А судя по озадаченному лицу Наполеона, которому Александр до этого рассказывал про свои близкие и хорошие отношения с Костей, сейчас он пытается представить, как же в их семье выглядят плохие отношения.       Александр прочищает горло и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, зовёт их пить чай.       От его приготовления он благоразумно самоустраняется: руки всё ещё дрожат и сил хватает только на то, чтобы сидеть на табуретке ровно. Он даже почти не смотрит, как они оба привычно хозяйничают на его кухне и подозрительно переглядываются, когда каждый тянется за своей кружкой. Они обе стоят в стороне от остальной посуды Александра и их всего две — других гостей у него не бывает. В другой ситуации наблюдать за ними было бы очень забавно, но сегодня Александр слишком устал, он закрывает глаза и в следующий раз открывает их только, когда перед ним ставят горячий чай. Один из них, вспомнив о его привычках, даже кладёт рядом с бокалом чайную ложку, и от этой невесомой заботы Александр наконец расслабляется. Он совсем не слушает, о чём они говорят, просто пытается прийти в себя: очень размеренно дышит и чувствует, как бьётся его сердце. Запоздалый прилив адреналина заставляет его слегка разозлиться на них обоих за свой испуг, но это быстро проходит. Он крутит в пальцах ложечку, успокаиваясь, а затем набирает в неё горячий чай, наклоняется, дует на его поверхность и лишь тогда подносит ложечку ко рту. Проглатывает чай и набирает новую порцию. Это очень медитативно, несмотря на то, что в один из подходов он ленится, дует слишком мало и всё-таки обжигает язык.       Но, в конце концов, чай остывает, пить его ложечкой становится неинтересно, и Александр поднимает голову. Беседа за столом уже перешла на совсем отвлечённые темы, и Александр находит возможным её прервать. Он смотрит на брата и мягко улыбается, чтобы его вопрос не показался грубым.       — Костя? А почему ты приехал? Я, конечно, всегда рад тебя видеть...       — Я видел, как ты рад.       Костя прерывает его язвительным ворчанием, но Александр понимает, что он не хочет его обидеть, просто он и сам смущён. Но характер возобладает и уже через секунду Костя с возвращающимся оптимизмом заявляет:       — Представляешь, мне вчера на работе к майским праздникам почему-то выдали ящик мандаринов.       — Как в чебурашке?       — Там разве были не апельсины? Не суть. В общем, я же помню, что ты их любишь, вот и решил сначала заехать к тебе, прежде чем остальному семейству раздавать. Ты же их будешь?       Александр кивает, абсолютно заворожённый этой новостью. После его согласия и Костя, и Наполеон начинают суетиться, вытаскивают из холодильника ящик для фруктов, по которому катается одинокое яблоко, уносят его в прихожую и подозрительно там затихают.       Сделав ещё один глоток чуть тёплого чая, Александр выходит к ним и обнаруживает, что они оба стоят и задумчиво пялятся на два несчастных ящика, переводя взгляд с пустого и запотевшего на другой. Мандарины в нём выглядят не так красиво, как в мультике, но их яркие оранжевые шкурки и уютный цитрусовый запах всё равно навевают Александру мысли о новогоднем чуде, пусть и в начале мая.       Костя разводит руками:       — Мы хотели их пересыпать, но боимся, что побьются.       У Александра теплеет на сердце от этого «мы» и он ничтоже сумняшеся усаживается прямо на пол и начинает перекладывать мандарины руками. И Костя, и Наполеон присоединяются к нему, и вскоре они уже все вместе сидят на линолеуме вокруг ящиков и увлечённо выбирают для Александра самые красивые и крупные мандарины, хотя он и говорит им, что обошёлся бы любыми. Но они его возражения не принимают и, не сговариваясь, продолжают отбирать для него только самые лучшие фрукты. И он снова улыбается.