Рыжее Солнце

Утренний воздух в штаб-квартире мушкетеров был насыщен запахом воска, конской сбруи и тревожной энергии. Атос, держа больную руку на повязке под плащом, с почти безупречной выправкой вошел в кабинет де Тревиля. Боль в плече стала глухой, терпимой, отступающей на второй план перед другими, более сложными ощущениями. — Да, ваше состояние уже получше, — проворчал капитан, не поднимая глаз от бумаг, но смерив его тем пронзительным, всевидящим взглядом, который мало что упускал. — Хотя вид все еще, простите, бледный призрак. Садитесь. Не травите меня стоя. Атос молча опустился на стул, благодарный за то, что может снять напряжение со спины. — Нам можно сказать, повезло, — продолжал де Тревиль, откладывая перо. — В городе стал распространяться очередной пасквильный памфлет на кардинала. Его тайная полиция мечется как угорелая в поисках автора. И Ришелье временно не до нас, он весь в этой охоте. Вдобавок, король занят — к нему с утра заходят министры с отчетами. Рауль же… Одно имя, произнесенное капитаном, ударило Атоса с неожиданной силой. В груди что-то сладко и болезненно сжалось, по спине пробежала теплая волна, а затем — холодный укол паники. «Вот он, первый тест. Одно только имя. Как я собираюсь оставаться ему товарищем, если так реагирую? Взять себя в руки. Сосредоточься. Он сам упомянул его, это не я спросил». — Что же? — спросил он, и его голос прозвучал на удивление ровно, лишь слегка приглушенно. Де Тревиль откинулся на спинку кресла, изучая Атоса. — Доверил нам вчера своего коня. Жеребец отменный, кстати. Но дело не в коне. Дело в жесте. Вы — будьте осторожны. Больше никаких показных дуэлей, уж от вас-то я такого не ожидал! Вы же образец благоразумия, Атос. Ваша голова всегда холоднее, чем лезвие шпаги. Капитан встал и начал мерить шагами кабинет, его сапоги отбивали нервный ритм. — Период восстановления долгий, займет недели. На это время вас нужно направить на службу, не требующую сражаться. Туда, где нужна голова, а не руки. И у меня есть идея. Он остановился напротив Атоса, скрестив руки на груди. — Может, вам взять шефство над принцем? Сердце Атоса провалилось куда-то вниз, а затем забилось с бешеной силой, громко стуча в ушах. «Нет. Только не это. Это слишком. Слишком близко. Слишком… желанно». — Уж вы-то не станете болтать о его происхождении, — продолжал де Тревиль, не замечая или делая вид, что не замечает внутренней бури в подчиненном. — В казармах парни, кроме вашей четверки, не знают, кто такой Рауль. И это правильно, дает юноше возможность вести себя свободно, без рамок двора. Но свобода — штука опасная. Ему нужен надзор. Наставник. Тот, кто сможет и прикрыть, и вовремя одернуть. Я решил пока разделить вашу четверку. Вы и возьмите с собой кого-то одного, будете сопровождать принца в его передвижениях по городу, на занятиях, которые ему поручены. Формально — охрана и обучение военному делу. По сути… глаза и уши. И защита. Атос сидел, словно парализованный. Его разум лихорадочно работал. Это была ловушка. Или спасение? Шанс быть рядом под благовидным предлогом? Или прямой путь к катастрофе, когда его чувства вырвутся наружу под давлением ежедневной близости? Капитан давал ему в руки и меч, и веревку для его же повешения. — Может, Арамис еще? — задумчиво произнес де Тревиль. — Мне нужно знать о действиях Ришелье, а Арамис связан с церковью, что дает возможность разузнавать новости. Еще он знаком с рядом придворных дам, взять хотя бы герцогиню де Шеврез… — Вызывали, капитан? — в дверях постучали, и на пороге появился сам Арамис, с легкой, чуть виноватой улыбкой на устах. Он явно подслушал последнюю фразу. Войдя, он с почти монашеским смирением опустил взгляд. — Ну что вы, капитан, я — воплощение целомудрия и скромности, какие придворные дамы? — Да? — фыркнул де Тревиль, но в его глазах мелькнула искорка. — Меня с утра вызывали ко двору, и на обратном пути я слышал разговоры про вас, тьфу, Господи! — Он даже сплюнул для убедительности, погрозив Арамису пальцем. — Герцогиня, говорят, вчера целый вечер искала «своего верного рыцаря в сутане» для душеспасительной беседы. Но оставим твои духовные подвиги. Садись. Арамис устроился на стуле рядом с Атосом, обменявшись с ним быстрым, многозначительным взглядом. В его глазах читалось: «Ну что, друг? Дождался?» — Вот что, — де Тревиль вернулся за стол и уставился на них обоих. — Решение принято. Атос, вы назначаетесь временным ответственным за сопровождение и занятия принца Рауля по военной части. Ввиду вашей раны, основная нагрузка ляжет на вашу голову, а не на руку. Арамис, ты идешь с ним. Твоя задача — уши и язык. Уши — чтобы слушать, что шепчут в коридорах Лувра и в церковных исповедальнях. Язык — чтобы поддерживать нужные знакомства и добывать информацию. Особенно о намерениях кардинала в отношении принца и… королевы. Понятно? Атос почувствовал, как его ладони стали влажными. Это было приказание. Отступление невозможно. Он кивнул, не доверяя своему голосу. — Понятно, капитан, — четко ответил за них обоих Арамис. — Мы будем тенью принца. Немой силой и говорящим разумом. — Именно, — удовлетворенно хмыкнул де Тревиль. — Сегодня после полудня представьтесь ему с новыми полномочиями. Он будет во внутреннем саду Лувра с учителем истории. А теперь — выходите. И да хранит вас Бог, потому что если напортачите, я сам вас прибью. Выйдя из кабинета в прохладный коридор, Атос прислонился к стене, закрыв глаза. Его колени вдруг странно подкосились. — Ну что, «товарищ»? — тихо произнес Арамис рядом. — Выдержат ли твои самоналоженные рамки испытание целыми днями, проведенными рядом с ним? Тебе дали ключ от той самой клетки, в которую ты сам себя посадил. Пользуйся им с умом. И помни — теперь ты под прицелом не только собственного сердца, но и приказа капитана. Сорвешься — подведешь не только себя. Атос открыл глаза. Взгляд его был мрачным, но в глубине, сквозь страх и панику, пробивался луч чего-то иного. Не надежды. Решимости. Страшной, отчаянной решимости выдержать это испытание. Он не мог позволить себе сорваться. Ради Рауля. Ради доверия де Тревиля. Ради того, чтобы доказать самому себе, что он все еще владеет собой. — Я выдержу, — хрипло сказал он, больше самому себе, чем Арамису. — Я буду… наставником. Тенью. Щитом. Чем угодно. Но я выдержу. Арамис положил руку ему на здоровое плечо. — Тогда пойдем. Надо готовиться. Тебе предстоит увидеть принца при свете дня, в его естественной среде. И помни, — он понизил голос, — кардинал, возможно, временно отвлекся, но его сеть все еще натянута. И Рауль в ней — одна из самых ценных мух. Наша задача — аккуратно вытащить его, не порвав паутину и не разбудив паука. Атос кивнул. Он выпрямился, оттолкнувшись от стены. Страх никуда не делся. Но его оттеснила холодная, ясная концентрация солдата, получившего боевую задачу. Сегодня после полудня он снова увидит Рауля. Не как страдающий влюбленный, а как мушкетер, исполняющий долг. Это была новая, опасная роль. И первая репетиция начиналась прямо сейчас, в его собственной душе, где он пытался загнать обратно в клетку того «бледного призрака» личных чувств, чтобы выпустить на сцену расчетливого и беспристрастного «товарища». Удастся ли? Он не знал. Но отступать было некуда. Решение идти в Лувр в обычной форме мушкетеров было не только смелым, но и стратегически верным. Их синие плащи с крестами были не просто одеждой — это было заявление. Заявление о том, что они здесь по праву, с санкции короля и де Тревиля, а не тайком пробираются в покои. Атос, однако, чувствовал себя внутри этого «заявления» как переодетый шпион. Его правая рука, скрытая под плащом в повязке, была не только физической, но и символической немощью. Он поправил складки ткани, пытаясь скрыть и эту слабость, и то, как бешено колотится сердце. В неприметной карете, покачивавшейся на парижской мостовой, царило молчание. Арамис, погруженный в созерцание четок (или, возможно, просто делая вид), излучал спокойствие. Атос же был полной его противоположностью. Его разум, этот обычно холодный и точный инструмент, был похож на растревоженный улей. «Решил? — спрашивал он себя, глядя в потрепанную обивку кареты. — Решил быть товарищем, наставником, тенью. Благородные слова. А что они значат на деле? Значат ли они, что я должен буду подавлять каждый взгляд, каждое невольное движение к нему? Значат ли они, что я должен буду научиться не слышать собственное сердце, когда оно бьется в унисон с его смехом?» Мысль о том, что чувства Рауля могут угаснуть от его холодности, мелькнула как возможное, желанное спасение. Но вместо облегчения она принесла с собой горечь, настолько плотную и едкую, что он чуть не поперхнулся воздухом. Его собственное естество, та самая глубинная, долго молчавшая часть души, восстала против этой идеи с немым, но яростным протестом. «Не хочу, чтобы это угасло», — признался он себе в самой темной глубине сознания. Не хочу лишаться этого тепла. Даже если оно обжигает. Даже если оно запретно. Потому что слова «Я люблю вас», сказанные без тени сомнения, стали для него тем единственным чистым огнем, который освещал ледяные просторы его одиночества. А игра в «товарища»… Была ли она честной? Нет. Это была ложь. Умная, стратегически выверенная, возможно, даже необходимая ложь. Но ложь. И Атос, чья жизнь была построена на кодексе чести, чувствовал себя предателем самого себя. — Вроде урок истории принца завершился, — голос Арамиса вывел его из раздумий. Карета остановилась у служебного входа в Лувр. — А вон и его наставник. Арамис, с присущей ему легкостью, направился к пожилому, серьезному мужчине с охапкой книг, завязывая учтивую беседу. «Поражает его способность заводить знакомства», — с отстраненным удивлением подумал Атос. В этом был весь Арамис — тень, проникающая всюду. Оставив друга налаживать связи, Атос медленно двинулся дальше, в сторону внутреннего сада. Его шаги замедлялись по мере приближения. И вот он увидел. Беседка, оплетенная еще голыми плющом. И под скелетом старого вяза — он. Рауль. Ветерок играл рыжими прядями, выбившимися из хвоста, трепал темно-зеленый камзол, который оттенял бледность его лица. Он стоял не один. Перед ним, склонившись в почтительной, но напряженной позе, был высокий мужчина в простой, но добротной одежде — не слуга, скорее, офицер охраны или доверенный агент. Он что-то говорил быстро и тихо. Атос, затаив дыхание, сделал еще несколько шагов, оставаясь в тени колоннады. — …хорошо. Проверьте остальные места. Все закоулки, не упустите ничего! — голос Рауля, обычно такой живой, сейчас звучал с непривычной, металлической твердостью. — Она не могла исчезнуть бесследно, и времени на что-то более серьезное у них не было. Его брови были грозно сдвинуты, в уголках губ залегли резкие складки. Это было не выражение капризного принца, а холодная ярость и тревога командира, отдающего приказ под огнем. «Она»? Мысль Атоса рванулась вперед с пугающей скоростью. Кто? Королева? Служанка?.. Исчезнуть? Под «ними», видимо, подразумевались люди кардинала. Сердце Атоса, только что бившееся от личного волнения, теперь сжалось в ледяной комок профессиональной тревоги. Слова Арамиса о «естественной среде обитания» приобрели зловещий оттенок. Это и была его среда: не балы и не фехтовальные залы, а тихие сады, где шепчутся о пропажах и интригах. Незнакомец резко кивнул и, бросив быстрый, оценивающий взгляд по сторонам (его глаза на миг встретились с замершим в тени Атосом), быстро удалился. Рауль на мгновение закрыл глаза, провел рукой по лицу, и в этом жесте была усталость, не по годам тяжелая. Затем он повернулся к скамейке, где лежали книги, разбросанные листы с пометками и сумка. Он начал механически складывать все в сумку, движения его были резкими, нервными. Именно в этот момент к нему подошел другой слуга, на этот раз в дворцовой ливрее, и что-то тихо, но срочно доложил. Лицо Рауля стало еще мрачнее. Он резко поднял голову — и его взгляд упал на Атоса. Это длилось меньше секунды. Зеленые глаза, полные тревоги, озадаченности и какого-то внутреннего бушевания, встретились с его темными, непроницаемыми. В них мелькнуло что-то — узнавание, вспышка чего-то теплого, что тут же было задавлено грузом новых забот. Рауль открыл рот, словно хотел что-то сказать, но затем лишь махнул рукой в их сторону и бросил через плечо, уже отворачиваясь и застегивая сумку: — Скоро вернусь. Это срочно. И он ушел. Быстрыми, решительными шагами, не оглядываясь, растворяясь в лабиринте дворцовых переходов. Ветер донес до Атоса обрывок его слов, уже обращенных к слуге: «…где мать?.. немедленно доложи…». Атос остался стоять как вкопанный. Внутри него бушевал ураган. Первая волна — тревога. С Раулем явно что-то случилось. Что-то серьезное, связанное с исчезновением кого-то («она») и с королевой. Вторая волна — беспомощность. Он пришел, чтобы защищать, наставлять, быть рядом. А его даже не спросили, просто отмахнулись, как от мебели, потому что пришли свои, дворцовые беды. Третья, самая глубокая и мучительная — боль. Боль от этого мимолетного взгляда, в котором не было ни радости встречи, ни того особого света, который он ловил раньше. Была лишь отчужденная вежливость и озабоченность. «Я для него сейчас — просто мушкетер, присланный капитаном. Часть обстановки. Не больше». К нему бесшумно подошел Арамис. — Интересное начало, — тихо заметил богослов, глядя вслед удаляющейся фигуре принца. — Его историк сообщил, что урок прошел «в несколько напряженной атмосфере». Принц был рассеян. А этот господин, с которым он только что беседовал, — Клод Дюваль, один из инспекторов городской стражи, лояльный не кардиналу, а лично королевской семье. Очень замкнутый и эффективный человек. Если его вызвали сюда, да еще и так тайно… — Что-то пропало, — глухо закончил Атос. — Кто-то. И это связано с королевой. — Вероятно, — кивнул Арамис. — Наше «шефство» приобретает неожиданные обороты. Нам придется ждать. И наблюдать. И, друг мой, — он положил руку на локоть Атоса, — твоя первая задача — не выдать на лице весь тот ураган, что я в нем вижу. Ты выглядишь так, будто готов прошибить стену кулаком. Дыши. Атос резко выдохнул. Он был прав. Его роль «товарища» и «тени» не выдержала и первого испытания — простого отсутствия внимания со стороны объекта его обожания и тревоги. Он чувствовал себя глупо, уязвимо и страшно. Страшно не только за Рауля, но и за то, что его собственная, только что выстроенная хлипкая крепость самообладания может рухнуть от первого же серьезного удара. А этот удар, судя по всему, уже летел в их сторону, и Рауль был в самом его эпицентре. И Атос мог лишь стоять здесь, в этом дурацком саду, и ждать, пока принц соизволит вернуться и бросить ему еще одну отстраненную фразу. Это было невыносимо. Но иного выхода не было. Он заставил себя сделать шаг к беседке, к той самой скамейке, где только что сидел Рауль, и сел, положив здоровую руку на холодный камень. Он будет ждать. Он должен был ждать. Но внутри него зрело понимание: концепция беспристрастного «товарища» треснула при первом же столкновении с реальностью. Потому что товарищ волнуется. Но не так. Не до тошноты в горле и ледяного огня в жилах. Минуты ожидания тянулись, как часы, наполненные тревожной неопределенностью. Атос сидел на каменной скамье в беседке, его спина была пряма, но каждый нерв был натянут, как тетива. Он наблюдал за суетой дворцовых слуг, отмечая, как их движения, обычно размеренные, сегодня были чуть более резкими, взгляды — чуть более бегающими. Тревога, оставленная Раулем, витала в воздухе, как запах грозы. Когда дворцовый распорядитель с изысканной вежливостью поинтересовался, не нужно ли мушкетерам чего, Арамис с легкостью вступил с ним в беседу, выведав, что принц с королевой в ее покоях, а король отбыл. Формально — все в порядке. Но Атос чувствовал под этим флером нормальности зияющую пустоту кризиса. Наконец, к ним подошел мальчишка-слуга, юркий и неприметный, как мышь. Его шепот был едва слышен: «Идемте за мной». Арамис, кивнув, бросил Атосу понимающий взгляд — это был доверенный слуга принца. Они последовали за подростком по запутанным боковым коридорам, в глубь того Лувра, который не показывали гостям, — мир потертых ковров, запаха воска и скрипа старых половиц. Их привели к неприметной двери на втором этаже. Войдя, Атос увидел небольшую, уютную комнату — кабинет, судя по полкам с книгами и картами. И у стены, прислонившись к ней спиной, стоял Рауль. Его лицо было бледнее обычного, на лбу блестели капельки пота. Он тяжело дышал, словно только что пробежал длинную дистанцию. — Этьен, жди в коридоре и предупреди, если кто появится, — проговорил он, и голос его звучал сдавленно. Когда дверь закрылась, Рауль, словно у него подкосились ноги, просто рухнул в ближайшее кресло. — Боже, это просто какой-то кошмар… — Он выдохнул, закрыл глаза, а затем, с резким движением, похлопал себя по щекам, пытаясь привести мысли в порядок, сбросить парализующее напряжение. В этот момент Атос почувствовал невыносимое желание шагнуть вперед, опуститься перед ним на колени, взять его руки в свои и спросить, что случилось, обещая, что все будет хорошо. Это было животное, инстинктивное желание защитить, утешить. Но его ноги словно вросли в пол. Роль «товарища» предписывала сдержанность. Он стоял, сжимая здоровую руку в кулак, чувствуя, как повязка на плече давит, напоминая о его собственной бесполезности в этой ситуации. Арамис, всегда более гибкий в социальных играх, взял инициативу. Он мягко подошел и присел на корточки перед креслом, его поза была не подобострастной, а дружеской, располагающей к доверию. — Идея вызвать нас в качестве наставников для себя принадлежала вам, да? — спросил он без предисловий, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта, выданная с безжалостной проницательностью. Рауль открыл глаза, и на его усталом лице появилась слабая, но искренняя улыбка, высветившая ямочки на щеках. — Да. Я уже писал Атосу про смотр. А недавно… понял, какой массированной будет атака. Он поднялся и, сделав пару шагов, остановился прямо перед Атосом. Его движение было порывистым. И затем он коснулся его рукава. Легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Для Атоса это прикосновение было как удар тока. Оно прожигало ткань, кожу, доходило до самого сердца, заставляя его бешено колотиться. — Простите меня за самовольство. Что вызвал вас вот так, но иного выхода на тот момент не было, и де Тревиль поддержал эту идею. А потом… потом оказалось, что всё не зря. И нам понадобится ваша помощь. Очень. Рауль смотрел ему прямо в глаза, и Атос видел в этих зеленых глубинах целую бурю: тревогу, которую принц пытался скрыть, панику, пробивающуюся сквозь оболочку контроля, и холодный, ясный гнев. Это не был испуганный мальчик. Это был человек, осознавший масштаб угрозы и готовый сражаться, но отчаянно нуждающийся в союзниках. И в этот миг Атос понял, что все его внутренние терзания о «товариществе» были ничтожны перед этим взглядом, перед этой открытой, смертельной нуждой. — Тогда расскажите суть, мы сделаем всё, что в наших силах, — спокойно сказал Арамис, беря на себя роль переговорщика, пока Атос боролся с комом в горле. Рауль отступил на шаг, провел рукой по волосам, сбивая хвост, и выпалил, словно боясь, что не решится, если не скажет сразу: — Констанция Бонасье этой ночью пропала. Он сделал паузу, видя, как Арамис слегка приподнял бровь, и поспешил объяснить, понимая, что имя ничего не говорит мушкетерам: — Горничная моей мамы. Та, которой она безусловно доверяет. Ей известны… все дела матушки. И не просто пропала, но и, возможно, с неким… — он сжал губы, ища слова. — Я не буду брать с вас слова молчать об этом, однако сами понимаете, что всё, о чем буду говорить здесь, останется между нами? Между нами тремя и… теми, кому вы решите рассказать, если понадобится помощь. Он искал взгляд Атоса, ища подтверждения. Атос медленно, тяжело кивнул. Это был не просто кивок согласия. Это была клятва. Молчаливая, но от того не менее весомая. — В общем, матушка в отчаянии, — продолжил Рауль, опуская голос. — Вчера в церкви… — Кардинал встречался с королевой и был разговор наедине, — закончил за него Арамис. — Да! — в глазах Рауля вспыхнула ярость. — Он осмелился намекнуть кое о чем… а потом, ночью, матушка отправила Констанцию с письмом. Как делала это раньше. И горничная пропала! Я перерыл весь дворец, тайно, конечно. Пользуясь занятостью отца. Но в Лувре ее нет. Этьен, мой слуга, облазил все углы — он пронырлив, как лис. Всю ночь затем обыскивали районы Парижа. Клод, которого вы видели, — он доверенное лицо. Де Тревилю я не могу рассказать, вернее, попросить о помощи открыто. Тогда он пошлет всех мушкетеров, и это будет как сигнальная ракета для кардинала. А у него тайные агенты всюду! Нужно найти Констанцию. Если она, и то письмо, что было с ней, попадет не в те руки… мы пропали. Все. Он приложил ладони к лицу, как будто пытаясь сдержать крик или слезы, и замер, ссутулившись. В этой позе было столько отчаяния и юношеской беспомощности, что Атос не выдержал. Он забыл о ролях, о дистанции, об опасности. Инстинкт, более сильный, чем разум, заставил его сделать шаг вперед. Он не тронул Рауля, но его голос, когда он заговорил, был низким, твердым, тем голосом, которым он командовал в бою. — Мы найдем ее, — сказал Атос. Три слова. Но в них была такая незыблемая уверенность, такая готовность бросить вызов всему миру, что Рауль опустил руки и посмотрел на него с новой, обжигающей надеждой. Арамис, наблюдавший за этой немой сценой, тихо встал. — Для этого нам нужно знать все, — мягко, но настойчиво сказал он. — Что это было за письмо? Кому оно было адресовано? С кем королева… поддерживала связь через Констанцию? Без этих деталей мы будем искать иголку в стоге сена, и у кардинала будет слишком большое преимущество во времени. Рауль горько улыбнулся. — Это… я не могу. Это может сказать только матушка. И она… она сейчас в таком состоянии, что боится довериться даже тени. Но если вы… если Атос и вы, Арамис, придете ко мне официально, как мои наставники, назначенные капитаном… Я попробую уговорить ее поговорить с вами. Хотя бы с вами, Арамис. Вы связаны с церковью, это… может придать ей немного уверенности. Он снова посмотрел на Атоса, и в его взгляде была мольба и извинение: «Прости, что впутываю тебя в это. Но иного выхода нет». Атос кивнул еще раз. Его решение было принято. Концепция «товарища» умерла, не прожив и дня. Ей на смену приходило нечто большее. Союзник. Сообщник. Человек, связанный с принцем уже не абстрактным долгом, а живой, смертельной тайной и готовностью разделить риск. И это была связь куда более прочная и опасная, чем все, чего он так боялся. — Нам понадобятся Портос и д’Артаньян, — сказал Атос, и его голос обрел привычную, командную твердость. — Портос обладает силой и авторитетом, чтобы «прощупать» места, куда мы с нашими лицами не сунемся. Д’Артаньян — неутомим, полон дерзости и обладает нюхом на неприятности, который уже не раз нас выручал. Мы должны действовать быстро, тихо и умно. И начать нужно с того, чтобы убедить королеву, что мы — не очередные агенты кардинала, а, возможно, ее единственный шанс. Он посмотрел на Рауля, и в его темных глазах больше не было ни сомнения, ни страха перед близостью. Был холодный, ясный огонь битвы, в которой ставкой была жизнь и честь того, кто стоял перед ним. — Ведите нас к ней, — сказал Атос. — И по дороге расскажите все, что знаете о последних перед исчезновением маршрутах Констанции, о ее привычках, о людях, которых она могла знать. Каждая деталь — это зацепка. И время, ваше высочество, работает против нас. Арамис написал записку товарищам, вызывая их во дворец - прибыть без шума, на той же карете, в которой приедет посланец - один из слуг принца - по срочному делу. Передав послание, они втроём в сопровождении того же Этьена прошли к покоям королевы. Атмосфера в небольшой гостиной была столь плотной, что ее можно было резать ножом. Золоченая мебель, дорогие гобелены и тонкий фарфор казались Атосу сейчас жалкой бутафорией, ширмой, за которой разыгрывалась настоящая драма. Его плечо ныло, но эта боль была лишь фоном для внутреннего урагана. Он видел, как Рауль, отпуская их, на миг замешкался рядом, его взгляд скользнул по Атосу — быстрый, полный немой просьбы и той самой незащищенности, которая сводила с ума. «Попробую уговорить матушку...» Принц скрипнул зубами, и этот звук, полный бессильной ярости, вонзился Атосу прямо в сердце. Как только дверь за Раулем закрылась, Атос отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает сад. Он не мог смотреть на Арамиса, который наверняка все видел и понимал. Внутри него бушевало одно-единственное, ясное и безумное желание: прижать Рауля к себе, обнять так крепко, чтобы дрожь в его теле стихла, а паника в глазах угасла, растворившись в этой силе. Какая там «роль товарища»? Какая дистанция? Кардинал бил не по абстрактной короне. Он бил по матери Рауля, по самому дорогому, что у того было. И Атос чувствовал эту боль так остро, будто удар был нанесен и ему самому. Появление Портоса и д’Артаньяна, вызванных Арамисом, ненадолго нарушило напряженное молчание. Портос, запыхавшийся и громогласный, был сразу же осажен благочестивым шепотом Арамиса о том, что они в приемной королевы. Эффект был мгновенным: здоровяк съежился, а д’Артаньян замер в почтительной, вытянутой позе, его юношеское лицо стало серьезным, глаза метались, пытаясь прочитать ситуацию по лицам друзей. Десять минут ожидания показались вечностью. Наконец дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло знакомое лицо. Рауль выглянул, его взгляд был сосредоточенным, почти суровым. — Матушка хочет видеть всех, кто готов присягнуть на верность королеве. И дать слово дворянина, что все, о чем пойдет речь здесь, не уйдет дальше вас. Д’Артаньян, не зная сути, но всем пылом своей натуры рванувшийся в бой за правую, как ему казалось, сторону, выпалил первым: — Клянусь! Готов отдать жизнь за ее величество! Его голос, звонкий и искренний, прозвучал в тихой комнате как выстрел. Арамис, с обычной ему грацией, склонил голову: — Клянусь. Атос поднял глаза. Он встретился взглядом с Раулем, который смотрел на него из-за двери. В этом взгляде была надежда, доверие и та самая просьба. Атос медленно, с некой торжественной тяжестью, склонил голову, произнеся глухо, но так, чтобы слышали все: — Клянусь. — Клянусь! — прогремел Портос, и его бас, полный решимости, поставил точку в этой импровизированной присяге. В этот момент в комнату вошла она — Анна Австрийская, королева Франции. Она была бледна как полотно, темные круги под глазами выдавали бессонную ночь, но осанка ее была по-прежнему безупречно царственной. Она окинула четверых мушкетеров оценивающим, полным горечи и недоверия взглядом. — Вы готовы проявить верность, когда даже слуги во дворце предают? — ее голос дрогнул, но она заставила его звучать твердо. Атос, поднимая голову, встретил ее взгляд. Он не увидел в нем королевы. Он увидел испуганную женщину, мать своего друга, чья судьба висела на волоске. В его собственных глазах не было и тени подобострастия — лишь холодная, стальная решимость солдата, принявшего приказ. И что-то еще, что она, возможно, уловила: личная, жгучая заинтересованность, выходящая за рамки простой службы. Возможно, это было то, как его взгляд на миг скользнул к Раулю, стоявшему рядом, напряженному как струна. — Рауль доверяет вам, что ж… — королева обвела их взглядом еще раз, и в нем мелькнула тень сдачи, отчаянной ставки на последний шанс. — Возможно, это единственный выход. Иначе я… я пропала! — Ваше величество, пока мы живы, мы сделаем все, что в наших силах, — мягко, как умел только он, произнес Арамис, подвигая ей кресло с рыцарской галантностью, которая в данной ситуации казалась не просто учтивостью, а жестом поддержки. — Вы только расскажите, что случилось. Рауль, убедившись, что Этьен стоит на страже у дверей, закрыл их и вернулся, заняв позицию чуть позади матери, как живой щит, готовый в любой момент броситься вперед. Королева села, ее пальцы нервно теребили складки черного бархатного платья. Она вздохнула, и когда заговорила, голос ее стал тише, почти исповедальным. — Это началось… давно. После того как ко двору с визитом приезжал герцог Бекингем. — Она сделала паузу, собираясь с духом, и продолжила, глядя куда-то в пространство перед собой. — Между нами завязалась… переписка. Единственная отдушина в этой золотой клетке. Моя верная Констанция… она была моими руками и ногами. Она незаметно относила письма его доверенным людям и приносила мне ответы. В комнате воцарилась гробовая тишина. Портос замер, широко раскрыв глаза. Д’Артаньян сглотнул, осознавая чудовищную важность услышанного. Арамис сохранял спокойное, внимательное выражение лица, но его ум уже работал, выстраивая цепочки. Атос не двигался. Он понимал: они только что перешли Рубикон. Отныне их жизни и судьба короны были связаны этой тайной. — На последней… встрече, — королева с трудом выговорила слово, — я подарила ему на память… двенадцать алмазных подвесок. Он уехал с ними в Англию. «Подвески», — мысленно отметил Атос. «Вещественное доказательство. Безумие, но какое романтичное и опасное безумие». — А вчера утром, — голос Анны Австрийской стал резким, в нем зазвенела обида и страх, — у меня был разговор с кардиналом Ришелье. Он говорил о погоде во Франции и… «случайно» обмолвился, что в Англии, мол, вновь начались дожди. Намек был более чем прозрачен! Он знает. Или догадывается. Она закрыла глаза на мгновение, словно вспоминая тот унизительный, пугающий разговор. — Вечером я не выдержала. Я послала с Констанцией последнее письмо к герцогу. С предупреждением быть осторожным, что кардинал что-то заподозрил. И… и вот, Констанция исчезла. Пропала без вести этой ночью. Вместе с моим письмом. Если оно попадет в руки кардинала… — она не договорила, но всем было ясно: это будет не просто скандал. Это будет государственная измена, крах, позор, возможно, война с Англией. Первым нарушил тишину Портос. Он тяжело вздохнул, почесал затылок. — Так вот оно что… Пропажа горничной, да еще с таким… грузом. Дело, прямо скажем, пахнет не ладаном, а костром. Д’Артаньян, глаза которого горели азартом и ужасом перед открывшейся бездной, выпалил: — Но мы найдем ее, ваше величество! Мы обыщем весь Париж! И письмо вернем! Арамис мягко, но властно поднял руку, утихомиривая пыл гасконца. — Тише, друг. Обыскать Париж — это первое, что сделают люди кардинала, если еще не сделали. Нам нужно думать тоньше. — Он повернулся к королеве. — Ваше величество, этот последний маршрут Констанции… Она всегда ходила одной и той же дорогой? Через какие кварталы? К кому именно относила письма? Атос все это время молчал. Его аналитический ум, отточенный годами отчаяния и борьбы, уже работал, отсекая неважное. Письмо — доказательство. Но подвески… Они были в Англии. Это была угроза на расстоянии. Но если кардинал хочет нанести удар наверняка, ему нужно не просто подозрение, а доказательство здесь и сейчас. Письмо. Значит, Констанция и письмо, скорее всего, еще в Париже. В руках кардинала или в процессе доставки к нему. Их задача — перехватить. Но как найти одну женщину в огромном городе? Он поднял глаза и увидел, как Рауль смотрит на него. Взгляд принца был полон той же немой мольбы и вопроса: «Ты понимаешь? Ты поможешь?» Атос едва заметно кивнул. Он понял больше, чем мог сказать. Он понял, что его личная война со своими чувствами только что закончилась. Ей на смену пришла другая война — реальная, смертельная, где на кону стояла честь женщины, безопасность принца и судьба королевства. И в этой войне он был уже не просто мушкетером. Он был союзником Рауля. И ради этого он был готов на все. Даже если «все» означало снова окунуться в самые темные закоулки Парижа и бросить вызов самому могущественному человеку Франции. Наступившую тишину прервал тихий стук в дверь и голос оставленного принцем в коридоре слуги - Этьена: — Ваше высочество, вас вызывают в малую гостиную, король прибыл во дворец. Тихо ахнув, королева прикрыла ладонью свой рот, глянув на сына. Атос, наблюдавший эту немую сцену, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Слишком быстрая реакция. Как будто кардинал, словно паук, почувствовал вибрацию в своей паутине и теперь натягивал нити, чтобы уличить жертву. Рауль покачал головой: — Не паникуйте раньше времени, матушка. Скорее всего дело в другом, иначе он не стал бы кидать намёки в церкви, - "он" имелся в виду кардинал. - Пойду, узнаю, что случилось. В этом сквозила такая ледяная неприязнь, что Атос едва удержался от одобрительного кивка. Принц учился. Быстро. — А мы пока набросаем план поисков! - решил Портос, готовый действовать незамедлительно. —У меня в кабинете осталась карта с отмеченными областями, где просмотрели люди Клода Дюваля. Можете там всё обсудить, подойду позже? Этьен вас проводит. Матушка, - он присел на колени перед сидящей королевой, ласково сжав ее руки своими. - Пожалуйста, не убивайтесь так. Мы сделаем всё, перевернем весь город, но найдём Констанцию. А она хранит вам верность, вы же знаете это. Дождавшись кивка матери, принц поднявшись, направился к двери. Атос вызвался пойти с ним, Портос с Д Артаньяном решили пока изучить карту в кабинете, а Арамис - остался поддержать королеву как духовное (почти) лицо, ей явно требовался человек, с кем можно помолиться вместе. На плечах королевы лежала кружевная шаль, которой Анна Австрийская покрывала голову и Арамис без труда понял, что у ее величества в покоях есть альков, где она молится и оттуда вышла к ним. На предложение помолиться вместе королева кивнула благосклонно. Атос принял мгновенное решение. Он не отпустит Рауля одного на эту встречу. Даже если его роль будет лишь немого телохранителя у дверей. Они шли по коридорам Лувра — принц и мушкетер. Шаги Рауля были твердыми, но Атос видел, как напряжена его шея, как пальцы слегка сжимаются в кулаки. Остановившись перед самой дверью, Рауль обратился к дежурному слуге, и его тихий вопрос: — Отец там один? — выдавал надежду на худший из вариантов. Ответ слуги был предсказуем: — Нет, ваше высочество, с ним кардинал. На лице Рауля мелькнула тень. «Вот оно как», — казалось, говорил его взгляд. Он обернулся к Атосу, и в этот момент между ними произошло что-то важное. Их взгляды встретились. Атос не улыбнулся, не кивнул ободряюще. Он просто смотрел. Спокойно. Глубоко. В его темных, непроницаемых глазах не было суеты или паники, лишь полная, непоколебимая концентрация. И Рауль, казалось, черпал из этого взгляда ту же невозмутимость, выпрямляя плечи. Атос понимал всю нелепость и опасность ситуации. Он стоял в нескольких шагах от человека, чье одно прикосновение сводило его с ума, и должен был делать вид, что он всего лишь служака, охраняющая фигура. Но сейчас это не имело значения. Важно было то, что он здесь. Рядом. — Я буду рядом, — произнес он тихо, настолько тихо, что слова были скорее движением губ, чем звуком. В них не было ничего личного. Это была констатация факта, обещание стены, за которую можно отступить. Слабая, но искренняя улыбка тронула губы Рауля. — Этого более чем достаточно. - постучался и спросив - Ваше величество, можно? - вошел, толкнув дверь. Войдя первым, принц поклонился отцу, слегка склонив голову приветствовал стоящего у окна кардинала - Ришелье ответил легкой улыбкой, затем глянул на Атоса, остановившегося чуть поодаль. Король тоже заметил мушкетера, оглядел с любопытством и подошёл ближе: — Так вот кого ты выбрал в качестве своего наставника, сынок! Что ж, выбор достойный, де Тревиль отзывается о вас исключительно положительно, граф! - видимо, король знал Атоса, вернее, слышал о нём. Улыбнувшись, хлопнул по плечу (по иронии судьбы, это было больное плечо). Сцена в гостиной разворачивалась как хорошо поставленный, но душный спектакль. Король Людовик XIII, казалось, был в приподнятом, почти легкомысленном настроении. Его интерес к «наставнику» сына был поверхностным и добродушным. А затем последовал тот самый, неловкий и болезненный удар по плечу. Атос ощутил острую, режущую боль, которая на мгновение затуманила зрение. Он стиснул зубы так, что челюсти свело, но не дрогнул. Правила этикета оказались его спасением: поклон, скрывающий гримасу боли, и тихий, почтительный ответ. — Благодарю вас. Рауль, заметивший все, мог лишь посочувствовать взглядом, но и это короткое мгновение понимания между ними стало глотком воздуха. Помог этикет - склонив голову в ответ, как и предписывалось, на похвалу, Атос отозвался: — Я хотел посмотреть на наставника своего сына и теперь спокоен за него - Рауль в надёжных руках. А теперь разрешите идти, много дел, отчёты министров ещё не закончились! - вздохнув, Людовик XIII покинул гостиную. Король удалился, оставив их в комнате с настоящей угрозой. И тогда Ришелье начал свою атаку. Он подошел к Раулю не как подданный к принцу, а как хищник к добыче. Его шепот, преднамеренно громкий, чтобы его услышал и Атос, был отточенным кинжалом: — Вы идете с покоев своей матери, принц? Атос, стоявший в почтительной позе у стены, почувствовал, как все его мускулы напряглись. Его рука инстинктивно потянулась к тому месту, где обычно висела шпага, но нашел лишь пустоту под плащом. Он был беспомощен как щит, но его разум работал с бешеной скоростью. Кардинал играл. Он проверял нервы, ища брешь. Ответ Рауля был безупречно вежливым и абсолютно пустым. — Вашими молитвами. Надеюсь... её величество в добром здравии. Но кардинал не отступил. Он изучал лицо принца, и Атос видел, как под этим пронзительным взглядом Рауль старается не дрогнуть. Гордость и ярость боролись в нем с необходимостью сохранять спокойствие. И Атос гордился им в эту секунду больше, чем когда-либо. Затем Ришелье сделал следующий ход, обратив взгляд прямо на него. Этот взгляд был холодным, оценивающим, полным скрытой насмешки. «Я знаю, кто ты. И знаю, зачем ты здесь», — казалось, говорили эти глаза. И слова, которые последовали, были адресованы Раулю, но предназначены для обоих: — Я слышал о пропаже любимой горничной ее величества. И… мог бы помочь с поисками, если… — пауза была выверенной, убийственной, — …мы могли бы обсудить детали наедине. Внутри Атоса все застыло, а затем взорвалось ледяным пламенем. Это была не просто провокация. Это была ловушка, расставленная с циничным изяществом. Кардинал демонстративно объявляет, что знает о пропаже (чего официально знать не должен). Он предлагает «помощь», которая на деле означала бы тотальный контроль над расследованием и доступ ко всем уликам. Условие «наедине» было ключевым. Он хотел выманить Рауля из-под защиты его новых союзников, изолировать, оказать давление, возможно, выведать что-то или предложить сделку. А заодно — публично унизить Атоса, показав, что его присутствие ничего не значит, что принц в любой момент может от него избавиться. Мысли Атоса метались, но быстро пришли к единственному выводу: ни в коем случае. Рауль не должен оставаться с ним один. Это было бы равносильно тому, чтобы загнать ягненка в клетку к волку. Но он, Атос, не мог ничего сказать. Он был всего лишь мушкетером. Любое слово с его стороны было бы неслыханной дерзостью. Вместо слов он действовал. Почти незаметно, но так, чтобы это видели оба, он сместил вес тела, сделав шаг вперед на полступни. Это не было угрожающим движением. Это была смена позиции. Из нейтрального наблюдателя он становился чуть ближе, чуть более присутствующим. Его взгляд, обычно опущенный в почтительном полупоклоне, поднялся и встретился со взглядом Рауля. В нем не было мольбы или приказа. Был лишь вопрос и готовность. «Ты главный. Но я здесь. Помни об этом». Вся его поза, вся его немая концентрация были посланием: «Я — твоя стена. Даже если я ранен. Даже если у меня нет шпаги. Я не позволю ему увести тебя одного». Теперь все зависело от Рауля. Примет ли он эту немую поддержку? Или, поддавшись давлению и желанию казаться самостоятельным, совершит роковую ошибку? Атос затаил дыхание, готовясь в любой момент нарушить все правила этикета, если кардинал сделает еще один угрожающий шаг. Его честь мушкетера в этот момент уступила место чему-то более простому и древнему: инстинкту защитить своего. Несколько мгновений молчания, отбиваемых медленным тиканьем маятниковых часов на камине, казались вечностью, наполненной невысказанными угрозами. Атос, не сводя глаз с Рауля, видел, как тот напряженно размышляет, а кардинал невозмутимо наблюдает, наслаждаясь его затруднением. Принц заметил едва уловимое движение Атоса — тот легкий, почти невидимый сдвиг в стойке, который означал: «Я здесь. Ты не один». В ответ Рауль на мгновение прикрыл глаза. Это был не жест усталости, а тихое, быстрое признание: «Я увидел. И благодарен». Лишь после этого он заговорил, заставляя свой голос звучать ровно и почтительно: — Ваше высокопреосвященство, у вас ведь так много дел, связанных с управлением страной и служением короне, — он поднял глаза, вновь встречаясь с Ришелье взглядом, и в его зеленых глазах была не робость, а холодная, юношеская дерзость, прикрытая учтивостью. — Вам уже известно о пропаже простой горничной, вы очень внимательны к деталям, это большая честь. «Хороший ход», — оценил про себя Атос. Не отрицать, а подчеркнуть осведомленность кардинала, превратив ее из скрытой угрозы в предмет почти ироничного восхищения. Это заставляло Ришелье оправдываться. И кардинал оправдывался, но делал это с грацией фехтовальщика, парирующего удар. Его взгляд, краешком глаза, скользнул по Атосу, отмечая его стойку, и на губах мелькнуло что-то похожее на презрительную усмешку — хмык, едва уловимый звук. Затем все внимание было вновь обращено на Рауля: — Вы преувеличиваете мою осведомлённость, принц, — его голос был медовым, почти отеческим. — Просто утром ваша матушка в церкви выглядела встревоженной, и я не заметил рядом её служанки, которая всегда сопровождала свою госпожу. Позвольте помочь с поисками? Он слегка склонил голову. В его глазах не было видно открытой насмешки. Было нечто более опасное: ожидание. Как будто он не просто предлагал помощь, а ждал определенной реакции, проверял, на какую приманку клюнет юный принц. Рауль не клюнул. Его ответ был безупречным отпором, отточенным в придворных схватках: — Благодарю вас, однако не смею занимать ваше бесценное время такими вопросами. Щелчок каблуков, безупречный полупоклон — и он уже поворачивался, чтобы уйти, демонстрируя, что аудиенция окончена. Но Ришелье не был бы Ришелье, если бы позволил так легко выйти из игры. — Юный принц, — его голос остановил Рауля на полпути к двери. — Небольшая уступка — и я готов помочь. Вам не стоит опасаться меня, я — друг, а не враг. И в этом деле вам… вряд ли будут полезны навыки фехтования. Намек был прозрачен, как лед. «Оставь своих мушкетеров. Они здесь бесполезны. Твоя сила — в шпаге, а в этой игре нужны другие инструменты. Мои инструменты». Это была попытка посеять сомнение, подорвать доверие. Рауль ничего не ответил. Он лишь снова, уже с легким оттенком холодности, кивнул и, встретившись взглядом с Атосом, первым направился к выходу. Его спина была прямой, но тот видел, как напряжены его плечи. Когда Атос уже готовился последовать за ним, тихий, насмешливый голос кардинала, предназначенный только для него, донесся сзади: — Де Тревиль много на себя берет. Фраза висела в воздухе, многозначительная и угрожающая. Она касалась не только этой ситуации, но и самого назначения Атоса, и, возможно, судьбы капитана. Атос не обернулся. Он просто вышел, закрыв за собой дверь, оставив Ришелье в одиночестве с его интригами. Обратно они шли молча, тем же коридором. Напряжение, сковавшее Рауля, было почти осязаемым. Внезапно он свернул в неприметный боковой проход и скрылся за простой дверью. Атос, не колеблясь, последовал за ним. За дверью оказалась крошечная, полутемная буфетная — комната для слуг со шкафами для посуды, простым столом и парой стульев. Единственным признаком роскоши был хрустальный графин с водой на столе. Рауль, тяжело дыша, схватил графин и с силой, выдававшей его внутреннюю дрожь, плеснул воду в два стакана. Один он с хрустом поставил перед собой, другой протянул Атосу, вошедшему следом. Атос взял стакан. Их пальцы не соприкоснулись, но он увидел. Пальцы Рауля — те самые, что крепко сжимали рукоять шпаги, уверенно правили конем — сейчас мелко, предательски дрожали. Легкая рябь ходила по поверхности воды в стакане принца. Это зрелище — жестокая демонстрация той цены, которую ему только что пришлось заплатить за самообладание, — пронзило Атоса острее любой физической боли. Принц поднес стакан к губам и залпом выпил воду, словно пытаясь смыть с себя вкус этой беседы. Затем опустил голову, уперев ладони в край стола. Атос медленно отпил глоток, давая ему время. Его собственный ум, холодный и аналитический, работал, раскладывая по полочкам только что произошедшее. Поведение кардинала. Оно выходило за рамки стандартной политической игры. Ришелье не просто манипулировал. Он был… заинтересован. Персонально. Его желание остаться с Раулем наедине было навязчивым, почти интимным. В его взгляде, когда он рассматривал принца, была не только оценка политического противника. Была любознательность. Почти… влечение. Мысли Атоса, обычно строгие и дисциплинированные, понеслись по опасному пути. Кардинал Ришелье. Человек, чья жизнь была посвящена власти, Богу и Франции, но не женщинам. О его личной жизни ходили самые темные слухи, которые он сам мастерски использовал, чтобы запутать следы. Но что, если в его холодном, расчетливом сердце нашлось место не для женщины, а для… юноши? Для такого, как Рауль? Яркого, дерзкого, полного жизни, всего того, чего, возможно, не хватало в аскетичном, интеллектуальном мире самого Ришелье. Эта мысль вызвала в Атосе не ревность в ее простом, примитивном смысле. Это было нечто более глубокое и отвратительное — чувство осквернения. Мысль о том, что тот проницательный, хищный взгляд мог скользить по Раулю не только как по пешке на доске, но и с иным, личным интересом, заставляла его сжимать стакан так, что стекло могло треснуть. Или это было что-то другое? Может, кардинал видел в Рауле не объект вожделения, а… отражение своей молодости? Или идеальный инструмент, который он хотел бы выковать по своему образу и подобию, сделать своим преемником, своей самой совершенной марионеткой? В любом случае, интерес был глубоко личным. Ришелье хотел не просто контролировать принца. Он хотел обладать его вниманием, его доверием, его… душой. Это открывало новую, пугающую перспективу. Угроза была не только политической. Она была экзистенциальной. Кардинал мог захотеть не просто уничтожить Рауля как угрозу, но и присвоить его. Сломать и переделать. Или, что еще хуже, соблазнить на свою сторону, превратив в союзника против собственной матери и против них, мушкетеров. Атос поставил стакан на стол. Звук был громким в тишине комнаты. — Он не отступит, — тихо сказал Атос, глядя на согнутую спину Рауля. — Его интерес… к вам личный. Это не только о королеве или о власти. Это о вас. Рауль поднял голову. Его глаза были яркими от подавленных эмоций. — Я это почувствовал. Этот взгляд… как будто он меня… препарирует. Или хочет добавить в свою коллекцию. — Он снова сжал стакан. — Что мне делать, Атос? Как играть против того, чьих правил я даже не знаю? Впервые Атос услышал в его голосе не гнев или решимость, а ту самую молодую, растерянную уязвимость, которую Рауль так тщательно скрывал перед кардиналом. И в этот момент все его размышления о личном интересе Ришелье отступили перед более простым и мощным чувством: необходимостью быть опорой. — Вы уже сделали главное, — сказал Атос, и его голос потерял привычную отстраненность, в нем зазвучала твердая, ободряющая теплота. — Вы не дали ему увести себя в сторону. Вы не приняли его «помощь». Вы выстояли лицом к лицу. Правила его игры — создавать иллюзию выбора, где все варианты ведут к его победе. Наше правило — не играть по его правилам. Мы действуем прямо. Ищем Констанцию. Защищаем королеву. И держимся вместе. Все четверо. И… — он сделал паузу, — …я. Всегда. Он не сказал «я с тобой». Он сказал «я». Это было большее. Это было обещание быть не просто союзником в деле, но и личным щитом против того странного, опасного интереса, который излучал кардинал. Рауль смотрел на него, и дрожь в его руках понемногу стихала, сменяясь новой решимостью, подпитанной этой тихой, но несокрушимой поддержкой. В маленькой буфетной, вдали от глаз двора, между ними вновь, без слов, был заключен союз. Теперь уже не только против политической интриги, но и против чего-то более темного и личного, что таилось во взгляде алого кардинала. Шаг, который сделал Рауль, был небольшим, но в тесном пространстве буфетной он сократил дистанцию между ними до опасной близости. Атос почувствовал, как все его тело натянулось, как струна, но он не отступил. Затем последовало прикосновение — нежное, осторожное поглаживание кончиками пальцев по больному плечу, скрытому под тканью камзола и плаща. — Прости за случившееся ранее, это, наверно, лучший показатель того, что они не знают, — проговорил Рауль тихо, и в его голосе слышалась забота, смешанная с горькой иронией. — Даже и кардинал. Атос понял. Рауль имел в виду ранение. Тот факт, что король шутливо хлопнул его по больному месту, а кардинал не сказал ничего об этом потом, доказывал: Ришелье не знал о его состоянии. Значит, не следил за ним вчерашним вечером лично, не был в курсе деталей стычки. Это было маленькое, но важное преимущество — тень неполной осведомленности в, казалось бы, всевидящем оке. — Тогда идем к остальным, — решительно сказал Рауль, отступая. — Надеюсь, Арамису удалось успокоить матушку, перед выходом в город я зайду к ней. Что бы ни задумал кардинал, он никогда не сможет заставить меня пойти против родителей. — Он хмыкнул, и в этом звуке была горькая самоирония. — К сожалению, я тот самый преданный сын, готовый на всё, лишь бы видеть их счастливыми. В этих словах была не только преданность, но и тяжесть — бремя ответственности за чужое счастье, которое он добровольно взвалил на свои юные плечи. Атос почувствовал к нему волну такой нежности, что она перехватила дыхание. Когда Рауль повернулся к двери, в Атосе вспыхнуло дикое, почти неконтролируемое желание. Ему захотелось протянуть руку, обхватить его здоровой рукой за талию, притянуть к себе крепко-накрепко, спрятать его лицо у себя на груди, чтобы закрыть от всего мира, от этих пронизывающих взглядов, от интереса кардинала, который казался теперь осязаемой угрозой, способной материализоваться даже в этой убогой комнатке. Он представил, как чувствует тепло его тела, слышит его учащенное от волнения дыхание, как его собственное сердце бьется в унисон… Но вместо этого, движимый инстинктом, который был сильнее рассудка, но слабее того безумного порыва, он поднял здоровую руку и сжал плечо Рауля. Не как дружеский хлопок. А как задержка. Его пальцы впились в темно-зеленый бархат камзола, ощущая под тканью твердую мускулатуру и кость. Он держал его так на секунду дольше, чем позволяли приличия, передавая через это сжатие то, чего не смел сказать: «Я здесь. Я твоя защита. Я не позволю ему тебя тронуть». В ответ он получил нежную, чуть усталую, но искреннюю улыбку. И этого было достаточно. Пока достаточно. *** В кабинете Рауля царила сосредоточенная деловая атмосфера. Портос и д’Артаньян склонились над картой, Арамис стоял рядом, его лицо было задумчивым. При виде их Рауль словно сбросил с себя остатки напряжения от встречи с кардиналом, превратившись в собранного командира. Арамис успокоил его первым: — Ваша матушка в порядке, молитва успокоила ее. Лишь просила нас найти Констанцию и надеется, что девушка жива. — Благодарю вас, Арамис, вы умеете дарить покой, — искренне поблагодарил его Рауль, и в его глазах промелькнула глубокая благодарность. Атос знал, что за этим стояло: бессонная ночь успокоения истеричной матери, собственная тревога, заглушаемая лишь усталостью. На столе лежала подробная карта Парижа, испещренная аккуратными крестиками. Рауль подошел и ткнул пальцем в район недалеко от Лувра. — Это места, где люди Клода Дюваля уже искали. Констанция Бонасье — супруга галантерейщика Бонасье, которого проверили первым, когда начались поиски. — Королева рассказала, каким маршрутом шла девушка, — пояснил Арамис, взяв карандаш и проведя им изящную линию от дворца вдоль набережной, через рынок и дальше, в жилой район, к маленькой, неприметной церкви. — В зале церкви Констанцию должен был ждать младший служка, он был доверенным лицом, получал и передавал послания. — Да, Клод Дюваль нашел его ночью и узнал, что Констанция до церкви не дошла, — подтвердил Рауль, его лицо стало мрачным. — Она пропала в области между рынком, который к тому времени был уже закрыт, и церковью. На набережной девушку видел один кэбмен. Констанция миловидная, он захотел познакомиться, вот почему запомнил ее — несла корзину с яблоками для конспирации и угостила его одним. — Бедняжка! — воскликнул Д’Артаньян, его юношеское лицо выражало неподдельное сочувствие. — Давайте прочешем эту область? Может, она оставила какой-то след. Вдруг люди кардинала не добрались до нее? Атос, молча слушавший до сих пор, мрачно отозвался: — Мы говорили с ним. Вернее, он говорил с принцем. — И коротко, сжато, без эмоций, но с подчеркнутым вниманием к деталям, пересказал друзьям содержание беседы в гостиной, особо выделив настойчивое желание кардинала остаться с Раулем наедине. — Вот мерзавец! — прогремел Портос, сжимая кулак так, что костяшки побелели. — Еще и шантажирует! Прямо так, в лицо! Арамис же отреагировал иначе. Его глаза, обычно томные и мечтательные, сузились, став острыми, как лезвия. Он подошел к Раулю и тихо, но так, чтобы слышали все, спросил: — Его преосвященство так хотел поговорить наедине именно с вами или…? Вопрос повис в воздухе, многозначительный и опасный. Рауль, стоявший рядом с Атосом, вздохнул, слегка пожав плечами: — Трудно сказать. Но мне кажется, словно он пытается управлять мной или настроить против родителей. Хотя это бесполезно. — Вряд ли, — пробормотал Арамис задумчиво, его взгляд скользил по карте, но мысли были явно далеко. — Ваша преданность своей матери и отцу — естественна и очевидна. Возможно, его интерес… кроется в другом. Ведь удар-то направлен не на вас лично. — Какая разница? Мы должны помочь! — горячо отозвался Портос, для которого все было просто: есть враг, есть несправедливость, нужно действовать. — Большая, друг мой, — мягко, но твердо возразил Арамис. — Мы поможем, да. Только действовать должны осторожно, помня о подоплёке дела. И раз кардинал так напряжен и заинтересован… неужели вы не чувствуете, что за этим кроется? И он поднял глаза, встретившись взглядом не с Раулем, не с Портосом, а с Атосом. В этот момент в голове Атоса произошло столкновение двух версий. Его собственная, выстраданная и отвратительная: кардинал увлечен или даже влюблен в Рауля. Эта мысль, посеянная в буфетной, пустила корни. Он видел этот пристальный, изучающий, почти жадный взгляд. Он чувствовал личную, почти интимную заинтересованность, выходящую за рамки политики. Ришелье хотел не просто контролировать наследника. Он хотел обладать его вниманием, его доверием, возможно, чем-то большим. Это объясняло его настойчивость, его странное желание изолировать Рауля от других. Но взгляд Арамиса, полный не сочувствия, а аналитической остроты, говорил о другом. Арамис подозревал интерес кардинала к другому человеку. Не к Раулю. Его вопрос «именно с вами или…?» и фраза «удар направлен не на вас лично» указывали в иную сторону. И тут, как молния, в сознании Атоса сверкнула догадка. Что, если личный интерес Ришелье был не к Раулю, а… к королеве? К Анне Австрийской? Не как к политической фигуре, а как к женщине? Кардинал — человек огромной власти, интеллекта и, несомненно, страсти, направленной в русло интриг. Холодность в браке короля была известна. Что, если Ришелье, этот «красный герцог», годами наблюдал за королевой, пленившей в юности половину Европы, и в его душе зрело нечто большее, чем просто желание контролировать? Ревность? Невзаимная, подавляемая страсть, которая теперь, обнаружив связь с Бекингемом, превратилась в ярость и желание уничтожить соперника и саму объект своего запретного чувства, опозорив ее? Его стремление поговорить с Раулем наедине могло быть попыткой через сына воздействовать на мать, шантажировать ее материнскими чувствами, или… узнать что-то о ней, чего он не мог узнать иным путем. Эта версия была столь же ужасна, но по-другому. Она делала Рауля не объектом вожделения, а орудием для удара по его матери. И в этом была своя, особая жестокость. Атос встретил взгляд Арамиса. Он видел в нем не подтверждение своей темной догадки, а вопрос и собственную, еще не до конца оформленную гипотезу. Они понимали друг друга без слов. Кардинал двигался личными мотивами. Но какими именно — было полем для их догадок и, возможно, ключом к его слабости. — Чувствую, — наконец тихо произнес Атос, его голос был глухим от напряжения. — Чувствую, что игра стала втрое опаснее. Потому что в ней теперь замешаны не только политика и шпионаж. В ней замешаны… страсти. И самые опасные страсти — те, что долго скрывают. Он посмотрел на Рауля, который слушал, нахмурившись, не до конца понимая, о чем они говорят, но чувствуя подтекст. — Это значит, — продолжил Атос, обращаясь уже ко всем, — что кардинал может действовать нелогично с точки зрения выгоды. Иррационально. Ожесточенно. И это делает его одновременно более уязвимым… и более непредсказуемым. Мы ищем Констанцию. Но мы должны помнить: для него это не просто пропавшая служанка с письмом. Это что-то… личное. — Личное? Неужто он подозревает, что горничная написала тот памфлет о нём и теперь полон желания отомстить? — прогремел Портос, нарушив тяжелую паузу. Его версия была громкой, простой и далекой от изощренных догадок Атоса и Арамиса, но в своей прямолинейности она заставила остальных на мгновение отвлечься. Д’Артаньян, сначала не понявший, о чем речь, хлопнул себя по лбу: — Какой памфлет? А! Тот самый, что гуляет в тавернах! Рауль, казалось, почти не слышал их. Он был поглощен практической задачей, которая давала иллюзию контроля над ситуацией. Пройдя к столу, он выдвинул ящик и вытащил оттуда сложенный лист бумаги. Развернув его, он показал нарисованный карандашом, но удивительно живой и точный портрет молодой женщины с добрыми, умными глазами и мягкой улыбкой. — Вот так примерно выглядит Констанция Бонасье. Ей двадцать пять лет, светло-каштановые волосы, карие глаза. Если она жива, то должна быть в месте, где можно держать человека незаметно. Мы думали о подвалах и чердаках старых домов, сейчас люди Клода Дюваля прочёсывают их. Он положил портрет на карту рядом с отмеченным маршрутом. Его пальцы слегка дрожали, но голос был твердым. — А ещё наши поиски стоит проводить не всем вместе, а разделившись. Портос и вы, Д’Артаньян, можете сходить в таверну. Рядом с маршрутом Констанции как раз находится ваша таверна, «У Горящего Петуха». Рауль сделал паузу, его взгляд на миг стал отрешенным, будто он представлял себе это шумное, незнакомое ему место. — Может, девушки внутри или хозяин что-то знают? Вряд ли горничную похитили незаметно, скорее всего это было сделано силами исполнителей. А люди, получив деньги за работу, могут пойти выпить. И выпив лишнего, болтают разное. Может, заходили в таверну вчера ночью? — Он нервно потер шею, и в его жесте была явная неловкость. — Я думал сам сходить, но в таких местах… теряюсь. Атос, слушая, как-то интуитивно и сразу понял, что имел в виду принц. Речь шла не просто о таверне. Речь шла о девушках. О тех самых, активных и предприимчивых — Жаннет, Люси и других, — что промышляли в «Горящем Петухе» в поисках клиентов. О тех самых, что присылали ему угощения и о чьих «прелестях» так любил распространяться Портос. Мысль о том, что Рауль, даже косвенно, упоминает этих женщин в связи с их общим делом, вызвала в Атосе странную, мгновенную и необъяснимую реакцию. Его пронзило острое, почти собственническое смущение. Словно он, Атос, должен был сохранять какую-то верность. Не верность в привычном смысле, а… чистоту. Вернее, не контактировать ни с кем близко, тем более с девицами из таверны. Мысль о том, что он мог бы, теоретически, испытывать к ним какое-то желание или даже просто принимать их знаки внимания, казалась теперь не просто неприятной, а кощунственной. Как можно думать о них, об их грубоватой ласке, о простых, плотских утехах, когда в его жизни — в его сердце — есть нечто иное? Нечто более чистое, светлое, всепоглощающее и мучительное, что связано с человеком, стоящим сейчас перед ним? Чувство к Раулю выжгло в нем саму возможность думать о других. Оно стало мерилом, и по этому мерке все прочее казалось плоским, грязным, недостойным. — Конечно, друг мой, я вытрясу из них всё! — громовой бас Портоса вывел Атоса из этого странного, интимного ступора. Здоровяк потирал руки, явно предвкушая не столько расследование, сколько общение с «прелестницами». Арамис, уловивший нюансы и в словах Рауля, и в реакции Атоса, мягко возразил: — Лучше я составлю вам компанию, Портос. Ваши… порывы тут мало помогут. С дамами подобного рода нужен такт, хитрость и обходительность. Им нужно дать понять, что мы друзья, а не клиенты, ищущие скандала. — Ну конечно, — буркнул Портос неохотно, скрестив на могучей груди руки. — Когда вы там, Арамис, у меня нет шансов завоевать их доверие. Вот зачем вам очаровывать всех дам Парижа? Оставьте нам с Д’Артаньяном хоть парочку? Вас в умении сводить дам с ума может обскакать только Атос, — тут Портос хитро подмигнул, — ему вообще ничего для этого не надо делать! Просто стоит, мрачный и красивый, как памятник, и они сами к нему липнут! Эта невинная, братская шутка обрушилась на Атоса, как удар. Он почувствовал, как по его щекам разливается жар. Его взгляд, против воли, метнулся к Раулю. Принц в ответ смущенно, почти виновато, опустил глаза, а затем так же быстро поднял их, и в его зеленом взгляде мелькнула сложная смесь эмоций: легкая ревность? Неловкость? Понимание? Д’Артаньян, стоявший рядом, сдержанно хихикнул, но тут же смолк, почувствовав напряженную атмосферу. Атос резко отвернулся, делая вид, что изучает карту. Внутри него бушевало. Шутка Портоса, такая обычная для их круга, сегодня прозвучала как кощунство. Она вытащила на свет божий ту часть его прошлой, «нормальной» жизни, которую он сейчас всем существом отринул. Ему было неловко, почти стыдно, что Рауль это слышит. Как будто его заподозрили в неверности. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Любое объяснение лишь усугубило бы ситуацию. Собрав всю свою волю, он заговорил, обращаясь к карте, его голос был нарочито сухим и деловым, чтобы заглушить внутренний хаос: — Хорошо. Портос и Арамис идут в таверну. Их задача — выяснить, не болтали ли там вчера подвыпившие наемники или не видели ли они подозрительных лиц возле рынка или церкви. Д’Артаньян, — он повернулся к гасконцу, — ты молод, незаметен и полон энергии. Твоя задача — пройти по самому маршруту от рынка до церкви. Не просто пройти — глазами ищущего. Заглядывай во все проходные дворы, подвальные окна, заметай любые следы беспорядка, выброшенную одежду, что угодно. И расспроси торговцев, которые открываются рано утром, могли ли они что-то видеть или слышать прошлой ночью. — Понял! — бодро отозвался д’Артаньян, счастливый получить конкретное задание. — А мы с принцем, — Атос наконец поднял глаза и встретился с взглядом Рауля, в котором уже не было смущения, лишь деловая сосредоточенность, — отправимся в районы, которые уже прочесали люди Дюваля. Иногда то, что ищут многие, проще найти, если посмотреть свежим взглядом, без спешки. Кроме того, — он сделал паузу, — нам нужно поговорить с самим галантерейщиком Бонасье еще раз. Муж пропавшей женщины… он мог что-то утаить из страха или, наоборот, знать больше, чем сказал. В его плане была железная логика, но и личная подоплека. Он не хотел отпускать Рауля одного. И он хотел быть с ним рядом, в деле, где они были бы не принцем и мушкетером, а двумя союзниками, ищущими пропавшую женщину. Это была новая, более безопасная и продуктивная форма близости, которую он мог себе позволить. И в то же время, отправляясь в те районы, он держал принца подальше от таверны с ее «прелестницами» и от возможных глаз кардинала, которые могли следить за самыми очевидными действиями мушкетеров. Рауль кивнул, его лицо прояснилось от наличия четкого плана. — Звучит разумно. Я возьму с собой Этьена, он знает те переулки как свои пять пальцев. И… — он немного помедлил, — спасибо, Атос. Эти простые слова, сказанные без особого подтекста, означали для Атоса больше, чем все предыдущие взгляды и прикосновения. Это было признание его как лидера, как равного в этой опасной игре. И в этот момент все смущение от шутки Портоса, все внутренние терзания отступили, уступив место ясной, холодной решимости. У них была работа. И он будет делать ее лучше, чем кто-либо, чтобы защитить и королеву, и того, кто сейчас смотрел на него с доверием, которое стало для Атоса самым ценным и самым страшным даром в его жизни. Лёгкий листок с портретом Констанции остался лежать на столе как напоминание об их миссии, но для Атоса мир в тот момент сузился до одной цели — следовать за Раулем. Тот, сопровождаемый верным Этьеном, направился в свои покои, чтобы сменить парадный темно-зеленый бархат на что-то менее приметное для уличных поисков. Атос шел следом, и с каждым шагом его сердце билось все чаще. Он пересекал не просто коридоры Лувра — он пересекал границу в неизвестное, в личное пространство принца. Покои Рауля оказались на крыле рядом с апартаментами королевы, этажом ниже. Этьен, ловко отперев дверь, пропустил их внутрь и остался на посту в коридоре, бесшумно прикрыв дверь. Атос переступил порог и на миг замер. Он оказался в просторной, светлой гостиной. Здесь не было вычурной дворцовой роскоши, но чувствовался уют и характер. Большое окно, залитое дневным светом, рядом с ним — пара глубоких кресел и маленький столик, заваленный книгами. Можно было представить, как Рауль сидит здесь, уткнувшись в фолиант или просто глядя в окно на Париж. У стены стоял массивный обеденный стол, явно использовавшийся для неофициальных встреч. Книжные полки до потолка, уставленные томами по истории, военному делу, философии и даже поэзии. И глобус — символ мира, который однажды мог оказаться в его руках. Эта комната дышала интеллектом и спокойной силой, и Атос невольно почувствовал прилив нежности. Здесь жил не просто наследник престола, а человек со своими интересами, своим внутренним миром. Его взгляд скользнул по другим дверям. Одна, слева, явно вела в служебный коридор. А прямо напротив входа была другая, чуть приоткрытая. Дверь в спальню. Рауль, войдя, с ходу направился туда, бросив на ходу: «Минутку, нужно переодеться». Дверь захлопнулась за ним не до конца, осталась щель. Атос остался в гостиной, но все его существо было приковано к той щели. Он слышал за дверью торопливые шаги, легкий стук отбрасываемой обуви, сдержанный вздох. Принц нервничал, спешил. Атос сделал шаг ближе. Потом еще один. Теперь он стоял прямо перед дверью. Через щель он мог видеть фрагмент комнаты: край огромной кровати под тяжелым балдахином из темной ткани, угол мягкого ковра на полу, отблеск света на полированной деревянной поверхности комода. И он видел, как мимо щели, туда-сюда, мелькала фигура в одной белой рубашке. Рауль ходил по комнате, его движения были резкими, озабоченными. Потом он скрылся из виду, и послышался звук другой, внутренней двери — вероятно, в гардеробную или ванную. Атос стоял как вкопанный. Его рука непроизвольно потянулась к дверной ручке, но замерла в сантиметре от нее. Разум кричал: «Это личное пространство. Ты здесь как телохранитель, как товарищ. Уважай границы. Отойди. Сядь в кресло и жди». Но в груди бушевало что-то другое, темное, жадное, всепоглощающее. Желание шептало: «Толкни дверь. Сделай шаг. Ты на пороге его мира. Узнай больше о нем. Увидишь, где он спит, где просыпается, где он — настоящий, без масок. Подойди ближе. Хотя бы на шаг. Забудь на миг про поиски, про кардинала, про все». Его взгляд снова прилип к кровати. Она была широкой, удобной, явно предназначенной для долгого сна. Мысль, от которой перехватило дыхание, пронеслась в голове: «Здесь могли бы спать вдвое». Он представил, как рыжие волосы рассыпались бы по белой подушке, как спокойно дышало бы это юное тело в расслабленной безопасности сна… И как он, Атос, мог бы лежать рядом, просто охраняя этот сон, чувствуя его тепло, слушая его дыхание. Картина была такой ясной, такой желанной и такой невозможной, что от нее свело сердце. Внезапный скрип внутренней двери вырвал его из грезы. И он увидел. Рауль вышел из гардеробной. Но он уже не был в рубашке. Он был обнажен по пояс. Свет из окна спальни падал на его бледную кожу, очерчивая рельеф молодых, но уже сильных плеч, ключиц, плоского живота. Он бросил что-то светлое на кровать — свежую рубашку. И остановился у высокой тумбочки у изголовья кровати. Его пальцы нервно рылись в выдвижных ящиках, один за другим, словно он что-то срочно искал и не мог найти. И в этот момент его рыжие волосы, всегда собранные в хвост, рассыпались свободной, волнистой массой по плечам и спине. Они были чуть вьющимися, отливая медью и золотом в солнечных лучах, и касались кожи, и Атосу вдруг дико, до боли захотелось провести рукой по этим волосам, распутать их пальцами, почувствовать их шелковистость… Он не осознавал, что произнес что-то вслух, пока не услышал собственный голос, глухой и чуждый: — Что-то ищете? Рауль вздрогнул от неожиданности и обернулся к двери. Его лицо было слегка раскрасневшимся от спешки, а в зеленых глазах мелькнуло смущение, быстро сменившееся облегчением. — Атос! Да, чёртов… гребень. Обычный гребень, чтобы волосы убрать. Вечно куда-то девается в самый неподходящий момент. Он говорил это, стоя полуобнаженным, и, казалось, совершенно не думал о своей нескромности. Для него в этой ситуации Атос был уже не просто мушкетером, а кем-то… своим. Тем, перед кем не нужно стесняться такой бытовой мелочи. Атос же стоял на пороге, и внутри него шла гражданская война. Одна часть, воспитанная годами чести и сдержанности, сурово твердила: «Нет. Товарищу, наставнику, телохранителю нельзя так стоять и смотреть на обнаженное тело другого мужчины. Это нарушает все границы. Это неподобающе. Отвернись. Выйди. Закрой дверь». Но другая часть, та, что была разбужена взглядами, прикосновениями и признанием в любви, кричала тише, но настойчивее: «Он не видит в тебе угрозы. Он доверяет. Он показал тебе свою уязвимость, свою обыденность. Это дар. И если ты сейчас отвернешься, ты оттолкнешь этот дар. Ты подтвердишь ту холодную дистанцию, от которой сам же страдаешь». И его ноги, будто против воли, сделали шаг вперед. Он не вошел в спальню полностью, но переступил порог, оказавшись в дверном проеме. Его взгляд, против всех внутренних запретов, не отводился от Рауля. Он смотрел на рассыпанные по плечам волосы, на линию спины, на то, как играют мышцы под кожей, когда принц наклоняется к следующему ящику. — Возможно, он упал за тумбочку, — сказал Атос, и его голос прозвучал хрипло. — Или вы задели его, когда спешили, и он отлетел под кровать. Он сделал еще один шаг, уже внутри комнаты. Запах здесь был другим — не пыльным запахом книг из гостиной, а легким ароматом свежего белья, мыла и чего-то неуловимого, индивидуального, что было просто им, запахом Рауля. Атос почувствовал легкое головокружение. — Давайте посмотрим, — он произнес это скорее себе, как оправдание для собственного присутствия. И, не дожидаясь ответа, опустился на одно колено рядом с тумбочкой, здоровой рукой начав ощупывать пространство между мебелью и стеной. Его движения были медленными, будто он боялся спугнуть хрупкое равновесие этого момента. Он был так близко. Так опасно близко. Если бы он протянул руку, то мог бы коснуться его босой ноги, стоявшей на ковре рядом. В этом простом жесте — поиске потерянного гребня — не было ничего романтического. Но для Атоса это было больше, чем помощь. Это было вторжение, позволенное и даже приглашенное. Это было пересечение последнего внутреннего рубежа. И пока его пальцы скользили по полированному полу в поисках пропажи, его сердце бешено колотилось, а все существо сжималось в сладком, мучительном ожидании — ожидании того, что вот сейчас, в следующую секунду, пальцы Рауля коснутся его плеча, или его дыхание станет слышно совсем рядом, или… или ничего. И от этой «ничего» было почти так же страшно, как и от «чего-то». Потому что он понимал: переступив этот порог, обратного пути к простому «товариществу» уже не будет. Даже если он ничего не скажет и не сделает. Сам факт его присутствия здесь, в этой комнате, в этот момент, менял все. Принц не сразу осознал деликатности ситуации. Его мысли были заняты поисками гребня и срочностью их миссии. Лишь когда его взгляд, скользнув по Атосу, остановился на лежащей на кровати рубашке, до него дошло. Он стоял посреди своей спальни, в одних штанах, перед человеком, чувства к которому он признавал всего сутки назад. «Я тут почти без ничего, словно бесстыдно его соблазняю!» — пронеслось в голове с панической ясностью. Сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине комнаты. «Так, успокойся, Рауль, — пытался он себя одернуть, — кто сказал, что его вообще интересуют мужчины? Он молчал тогда. Он избегает. Это ты один в этом безумии». Но рациональные доводы разбивались о простой факт близости. Огромная кровати была прямо здесь. Кровать, где… «проводят время влюбленные вместе». Мысль вспыхнула, обжигая изнутри. Нервно закусив губу, он схватил рубашку и, отвернувшись, надел ее через голову, чувствуя, как ткань скользит по разгоряченной коже. Он знал, что Атос видит все это — его смущение, его взгляды, мелькавшие то на кровать, то на него самого. И в глубине этого смущения, к его собственному ужасу, пробивалась искорка странной надежды: «А если ему не противно? Если он… не против того, что я сейчас вот так, здесь, рядом с кроватью?» Атос же видел все с болезненной, обостренной четкостью. Он видел, как рыжие пряди прилипают к вспотевшей шее Рауля, как тот торопливо, почти грациозно продевает руки в рукава, поправляет сбившиеся волосы. Он видел мелькнувшие на мгновение точки розовых сосков, изящную линию ключиц. С этого близкого расстояния были видны детали, которые сводили с ума: две крошечные, темные родинки на правом плече, ближе к шее, как будто кто-то случайно тронул его кожу угольком. Узкая впадинка пупка на плоском животе, лишенная волос. Небольшой, светлый шрам на пояснице сбоку — след падения с лошади в детстве или результат какой-то другой, неизвестной ему истории? Каждая деталь врезалась в память, становясь частью того запретного образа, который он будет носить в себе. Разобравшись с рубашкой, Рауль шагнул к нему и сел на корточки рядом, нарушив и без того хрупкое пространство между ними. Его колено почти касалось ноги Атоса. — Нету? — тихо спросил Рауль, и этот простой вопрос, заданный таким близко и с таким доверием, заставил смутиться уже Атоса. Граф глянул на него исподлобья. В расстегнутом вороте рубашки, которую Рауль просто натянул, но еще не заправил и не застегнул как следует, была видна ключица и начало шеи. Горло, где пульсировала жилка. Атос почувствовал дикое, первобытное желание прикоснуться губами к этому месту, почувствовать этот пульс на своем языке. — Нашел… — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, как будто доносился из другого конца комнаты. Рука, двигавшаяся будто сама по себе, вытащила из-под кровати старый деревянный гребень. Когда он протягивал его, их пальцы соприкоснулись. Мимолетно. Но этого было достаточно, чтобы по руке Атоса пробежала молния. Он внезапно спросил, и вопрос вырвался из самых темных глубин его ревности и страха: — Ваш слуга не следит за этим? Рауль, словно ища спасения, сел на край кровати, чтобы расчесать волосы. Румянец на его щеках стал еще алее. — Нет, в спальне бывает лишь горничная, которая прибирает. И у матери. Этьен отвечает за гостиную и кабинет, я занимаю три комнаты, — пояснил он, нервно облизнув губы. В его словах было что-то от обнажения еще одной, бытовой интимности. Атос не спешил вставать с колена. Он наблюдал, как Рауль неловко пытается собрать рассыпавшиеся волосы. И в этот момент в нем что-то переломилось. Огромная, тихая плотина, сдерживавшая месяцы страсти, страха, нежности и отчаяния, дала трещину, а затем рухнула под напором этого простого зрелища — Рауля, сидящего на его собственной кровати, смущенного, уязвимого и бесконечно желанного. Он приподнялся. Медленно, как во сне. Его движения были лишены обычной сдержанной грации, они были тяжелыми, неумолимыми. Он приблизился. И прежде, чем Рауль успел понять, что происходит, Атос забрал гребень из его расслабленных пальцев. Он не отбросил его. Он просто положил на одеяло. В следующий миг все перевернулось. Здоровая рука Атоса легла на плечо Рауля, не грубо, но с такой непреложной силой, что тот не удержал равновесия и мягко опрокинулся на спину на широкую кровать. Атос не дал ему опомниться. Он оказался над ним, опираясь одним коленом на матрас, нависая всем телом, блокируя любое движение. Его темные, всегда скрывавшие эмоции глаза теперь горели таким интенсивным, концентрированным пламенем, что в них было страшно смотреть. Рауль громко, сдавленно выдохнул. Румянец залил его лицо и шею. Он не сопротивлялся. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Атоса не со страхом, а с потрясением, ожиданием и той самой обжигающей надеждой. — Атос? — тихо, почти беззвучно позвал он, когда их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Атос чувствовал его теплое, прерывистое дыхание на своих губах. В этот момент внутри него бушевала война. Одна часть, честь, долг, страх, кричала: «Остановись! Что ты делаешь? Это принц! Он доверился тебе! Ты губишь его и себя! Встань и уйди, пока не поздно!». Но другая часть, та, что наконец вырвалась на свободу, была сильнее. Это была не просто страсть. Это было одержимость. Голод, накапливавшийся месяцами молчания. Ревность к каждому, кто мог видеть Рауля таким. Безумное желание стереть с него следы чьих-либо еще глаз, оставить только свой след. Свой запах. Свою метку. Он не поцеловал его. Не сразу. Его губы были в сантиметре от губ Рауля, но он лишь смотрел в его глаза, в эти зеленые глубины, где сейчас отражалось его собственное, искаженное страстью лицо. — Кто еще видел тебя таким? — спросил Атос. Его голос был низким, хриплым, едва слышным шепотом, но в нем звучала сталь и что-то первобытно-животное. Он спрашивал не о слугах. Он спрашивал о любовниках. О тех, кто мог лежать на этом месте до него. Рауль, запрокинув голову на подушку, смотрел на него снизу вверх. В его глазах не было лжи. — Никто… — прошептал он. И в этом слове была не только правда, но и признание, и обет. Это «никто» стало последней каплей. Оно сняло последние барьеры с того, что клокотало в Атосе. Оно означало, что эта территория — его. Неприкосновенна. Ждала его. И тогда Атос сдался. Он не просто признался в чувствах. Он действовал. Его голова опустилась, и он, наконец, закрыл эти полусантиметры, отделявшие их друг от друга. Но не для поцелуя в губы. Его губы прижались к той самой родинке на плече Рауля. Сначала просто касанием. Потом — горячим, влажным поцелуем, в котором была вся накопленная нежность. Затем — к ключице, к основанию шеи. Каждое прикосновение было клятвой, каждое — признанием, которое он не мог выговорить. Он не сказал «я люблю тебя». Он показал это. Своим телом, своим дыханием, своими губами, скользившими по коже Рауля, которая отзывалась мурашками и содроганьями. Он взял себя в руки ровно настолько, чтобы не сорваться в пучину полностью, чтобы не раздавить эту хрупкость под собой. Но он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Между «товарищем» и тем, что происходит сейчас, лежала пропасть. И Атос добровольно шагнул в нее, увлекая за собой Рауля, чьи руки неуверенно, но крепко обвились вокруг его шеи, прижимая его ближе, отвечая на его молчаливое, яростное признание своим собственным, безмолвным согласием. В комнате не было слов. Было только тяжелое дыхание, шелест ткани, стук сердца о сердце и тихий, прерывистый стон, вырвавшийся из груди Рауля, когда губы Атоса нашли его ухо. Граница была не просто пересечена. Она была стерта. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть, чтобы увидеть лицо, над которым только что склонялся. И замер. На лице Рауля расцветала счастливая, безудержная улыбка, такая яркая, что, казалось, могла осветить всю комнату. В его зеленых глазах, всегда ясных и умных, теперь плескалось море чистого, ничем не омраченного восторга. Они сияли так, что Атосу стало больно смотреть. А в уголках этих глаз, на ресницах, дрожали крошечные, прозрачные слезинки — не печали, а переполняющего душу облегчения, как будто долгое ожидание наконец-то закончилось. Рауль довольно выдохнул, и этот звук был полон такого блаженства, что у Атоса перехватило дыхание. Затем принц поднял руки. Его ладони, теплые и немного шершавые от верховой езды, мягко обхватили лицо Атоса, как драгоценность. Он нежно притянул его к себе, и в следующее мгновение их губы встретились. Это был не стремительный, страстный поцелуй. Это было тихое, почти робкое прикосновение. Изучение. Подтверждение. Рауль коснулся его губ своими так осторожно, как будто боялся, что мираж рассыплется. В этом прикосновении не было ничего от искусного соблазнителя. Была только искренняя, бесконечная нежность и понимание. Он понял. Понял это молчаливое, яростное признание в поцелуях на своей коже. Атос оторвался, едва коснувшись. Его темные глаза, полные бури, впились в светящееся лицо принца. — Почему ты… не отстраняешься? — прошептал он, и его голос сорвался. Вопрос был полон недоумения, страха и какой-то последней, отчаянной надежды. Он ждал отпор. Ожидал, что принц опомнится, оттолкнет его, назовет безумцем. Так было бы правильно. Так было бы безопасно. Но Рауль лишь улыбнулся еще шире, и в этой улыбке была безумная, юношеская смелость, которая сводила с ума. — Зачем? — просто сказал он, как будто ответ был очевиден. — Ведь только тебе можно это делать. И затем, с той же нежной решимостью, он взял здоровую руку Атоса — ту самую, что только что искала гребень, — и приложил ее ладонью к своей груди, прямо поверх тонкой льняной рубашки. Под ладонью Атос почувствовал бешеный, учащенный стук сердца. Тук-тук-тук. Такой живой, такой настоящий. — Это тело, — тихо, но четко произнес Рауль, глядя ему прямо в глаза, — как и моя душа и сердце — твои. Быть с любимым… разве не правильно? Темные глаза Атоса расширились от шока. Не от слов, а от той абсолютной, безоговорочной уверенности, с которой они были сказаны. В его голове, против воли, всплыл призрак прошлого. Его собственная спальня в замке де Ла Фер. Полумрак, тяжелые бархатные портьеры. И она… девушка с лицом ангела и светлыми, волнистыми волосами. Ей тогда было шестнадцать? Семнадцать? Его жена. Их первая брачная ночь. Он помнил свое волнение, свое желание обладать, защитить, пометить своим. Помнил ее хрупкие плечи и притворную, как выяснилось позже, робость. Была ли она тогда невинна? Ответ знала лишь она сама, и этот ответ навсегда отравил ему душу. Но Рауль… Рауль был другим. Он не притворялся. Он не играл. Он был ярким, импульсивным и, как теперь становилось ясно, невероятно страстным по натуре. Его зрачки были широкими от возбуждения, щеки горели румянцем, дыхание сбивалось. И сквозь все это Атос чувствовал — всем существом, каждой клеткой, — чистоту. Чистоту намерений. Чистоту чувств. Не физическую невинность (хотя, возможно, и ее тоже), а ту душевную прозрачность, когда человек отдает себя без остатка, без задних мыслей, без ловушек. И пока Атос боролся с призраками прошлого, Рауль не оставался пассивным. Он с явным, детским удовольствием гладил его по щекам большими пальцами, ласково взъерошивал его темные волосы, снова приблизился, чтобы поцеловать в щеку, в уголок губ, явно наслаждаясь самой возможностью такого близкого контакта. В каждом его движении, в каждом взгляде, в словах «Это всё — твое» не было и тени сомнения. Как будто решение было принято им давно, еще в той таверне, при первом признании, и он лишь ждал, когда Атос будет готов его принять. И теперь выбор, страшный и окончательный, стоял за самим Атосом. Его ум, привыкший анализировать, взвешивать риски, кричал об опасности. Кардинал. Долг. Честь. Разница в положении. Возможный скандал, который погубит их обоих. Все это было реально и страшно. Но его сердце, его тело, его душа, столько лет прозябавшие в ледяной пустыне, наконец нашли оазис. И этот оазис сам протягивал ему руки, сам отдавал ему все свои воды, не требуя ничего взамен, кроме одного — не отвернуться. Атос закрыл глаза. Он чувствовал тепло Рауля под своей ладонью, его дыхание на своей коже, его абсолютное доверие. Он вспомнил ледяной взгляд Миледи, предательство, которое стало его личным адом. И он посмотрел на это живое, пылающее чувство, что лежало перед ним, открытое и уязвимое. Отступление? Отступить сейчас — означало бы не просто сохранить дистанцию. Это означало бы предать. Предать эту доверчивость, эту любовь, этого человека, который отдал ему ключ от своей крепости. Это было бы трусостью, худшей, чем любая физическая опасность. Когда он снова открыл глаза, в них не осталось ни войны, ни сомнений. Был только тихий, безумный покой обреченного, который наконец нашел свою погибель и с радостью принимает ее. Он не сказал ни слова. Он просто наклонился и нашел губы Рауля снова. Но на этот раз поцелуй был иным. Не робким, не вопрошающим. Он был страстным и изучающим. Атос вкладывал в него все, что копилось месяцами: и сдерживаемую ярость, и невысказанную нежность, и страх потерять, и безумную радость обретения. Его губы двигались настойчиво, требуя ответа, и Рауль тут же отдался этому потоку, отвечая с той же пылкостью, открывая рот в немом приглашении. Их языки встретились, и мир вокруг перестал существовать. Остались только вкус друг друга, стук сердец, сплетенные тела на широкой кровати. И когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, Атос понял, что точка невозврата пройдена. Отступать было некуда. Да он и не хотел. Тот первый, яростный порыв, что бросил его на эту кровать, сменился другим, более глубоким и осознанным желанием. Ему захотелось не просто обладать. Ему захотелось видеть всё. Изучить каждую деталь этого тела, которое теперь, по словам Рауля, принадлежало ему. Узнать каждую родинку, каждый шрам, каждую реакцию на его прикосновения. Он хотел дойти до конца, не как буря, сметающая все на своем пути, а как исследователь, впервые попавший в священную, дивную страну. Его взгляд, темный и тяжелый, скользнул с запрокинутого лица Рауля на расстегнутый ворот его рубашки. Его пальцы, уже не дрожа, нашли завязки. — Покажи мне, — прошептал Атос, и в его голосе была не просьба, а тихое, властное повеление того, кто принял дар и теперь вступал в свои права. — Всё. Губы принца оказались такими, какими Атос всегда, в самых смелых своих грезах, и представлял, — мягкими, податливыми, нежными. И бесконечно отзывчивыми. Рауль отвечал на каждый его поцелуй, каждый нажим, каждый вздох с такой готовностью, что у Атоса закружилась голова. Он не мог остановиться. Поцелуи следовали один за другим, глубокие, исследующие, жаждущие. И на губах Рауля был едва уловимый, сладковатый привкус… слив? Да. На тумбочке у кровати действительно стояла небольшая фарфоровая миска с темно-синими сливами. Любимое лакомство. Эта бытовая деталь — простая, человеческая — почему-то тронула Атоса до глубины души сильнее любой страсти. Его принц, наследник престола, любил сливы и теперь вкус этого фрукта смешивался со вкусом их поцелуя. Ему захотелось большего. Оторвавшись от губ, он двинулся ниже, к той самой шее, к ключицам, которые уже успел запечатлеть поцелуями. Но Рауль мягко, ладонью на его груди, остановил его. Он отстранился и сел на кровати. В его движениях не было отказа — лишь сконцентрированная решимость. Одним плавным, почти изящным движением он снял с себя уже расстегнутую рубашку и отбросил ее на пол. Теперь он снова был обнажен по пояс. Но все было иначе. Атос не был зрителем из-за приоткрытой двери. Он сидел здесь, на краю этой огромной кровати, и мог… коснуться. Это право, данное ему, ошеломляло. — Смотри, — выдохнул Рауль, и тут же, с детской непосредственностью, потер щеки, на которых пылал румянец. — Я звучу как распутник, да? Атос только помотал головой. Слова казались сейчас ненужными, грубыми. Вместо ответа он сделал то, о чем думал с того самого момента, как притянул его к себе на кровать. Здоровой рукой он вновь обхватил Рауля за шею и притянул к себе, захватывая его губы в новый, еще более глубокий поцелуй. И в этом движении было все: и «нет», и «ты прекрасен», и «молчи». А дальше… дальше Атос, казалось, забыл о существовании своей раны, о боли, о предосторожностях. Ему отчаянно не хватало второй руки, чтобы охватить, прижать, изучить это гибкое, живое, безумно красивое тело, которое сейчас полностью доверилось ему. Его единственная рука работала за двоих: ладонь скользила по горячей коже, ощущая биение сердца под ребрами, пальцы впивались в мускулы спины, нащупывая позвонки, снова поднимались к плечам, к основанию шеи. Он касался, как слепой, жаждущий увидеть мир через прикосновение. И пока он исследовал, Рауль отвечал ему взаимностью. Его пальцы, сначала неуверенные, потом все более смелые, нашли застежки на плаще мушкетера. Атос не сопротивлялся. Он позволил ему раздеть себя, чувствуя, как дрожат эти пальцы на пряжках и пуговицах. Сначала тяжелый синий плащ соскользнул с плеч и упал бесшумно. Потом темный камзол. Холодок воздуха коснулся его собственной кожи, но тут же был согрет жаром тела Рауля, прижимавшегося к нему. Они были обнажены по пояс друг перед другом, и это равенство в наготе было новым, пьянящим откровением. Атос не мог насытиться зрелищем. Его взгляд, темный и горячий, скользил по каждому сантиметру. Он видел уже знакомые родинки, шрам, впадину пупка. Но теперь он видел и то, что раньше было скрыто: тонкую талию, изгибы бедер, узкие бедра. Его рука, почти без команды разума, опустилась к поясу штанов Рауля. Он встретился с ним взглядом, ища разрешения, и увидел в зеленых глазах не страх, а… опаску. Смущение иного рода. Рауль был юношей, сильным и страстным, но в этой близости он был неопытен и, видимо, боялся одного: что его мужское тело окажется для Атоса… непривлекательным. Нежеланным. Этот миг неуверенности пронзил Атоса острее любой страсти. Он наклонился и поцеловал его в уголок рта, потом в щеку, в висок, шепча прямо в кожу, обжигая ее дыханием: — Тише… Не бойся. Ты… невообразимо прекрасен. Каждый изгиб. Каждый мускул. Ты сводишь меня с ума. Его слова, хриплые и неровные, были полны такой искренней, почти болезненной нежности, что Рауль зажмурился и глухо застонал, прижимаясь к нему лбом. Атос не стал медлить дальше. Его пальцы нашли завязки и расстегнули их. Он помог Раулю скинуть последний предмет одежды, и тот оказался перед ним полностью обнаженным. Застенчивость мгновенно сменилась пылающим желанием — тело принца само говорило за него, и это зрелище, это доверие, эта откровенная жажда лишили Атоса последних остатков рассудка. Он жаждал обладать. Сделать своим. Но не как захватчик, а как… хозяин, получивший в дар самое ценное сокровище и желающий познать его до мельчайших деталей. Его собственная нагота не смущала его. Напротив, она уравнивала их. Он был старше, его тело носило шрамы жизни и битв, но в глазах Рауля он видел только восхищение и страсть. Он уложил принца на спину и снова покрыл его тело поцелуями, уже не только нежными, но и жадными, оставляющими следы. От сосков, которые заставили Рауля выгнуться со стоном, вниз, по животу, к тому самому, уже затвердевшему, полному желания центру его мужественности. Атос не отпрянул. Напротив, его охватила волна такой острой, всепоглощающей нежности и вожделения, что в глазах потемнело. Он взял его в руку, и Рауль вздрогнул всем телом, издав сдавленный крик. — Атос… я… — он не знал, что сказать, его захлестывало. — Знаю, — прошептал Атос, поднимаясь, чтобы снова встретиться с его губами. — Я знаю. Доверься мне. Он был внимателен и методичен, как на поле боя, но движим теперь не холодным расчетом, а кипящей страстью. Он использовал их собственные выделения, чтобы подготовить, смазать, долго и терпеливо, заглушая свои собственные муки нетерпения желанием не причинить боли. Он шептал ему на ухо отрывистые, обрывочные фразы, которые сам, наверное, никогда не думал произнести: «Такой красивый… Мой… Никто больше… Никогда». И когда подготовка была закончена, когда Рауль, уже потерявшийся в ощущениях, молил его взглядом, Атос сделал последний шаг. Для него это тоже было впервые. Никогда раньше… с мужчиной. Но в этот момент не было ни страха, ни отвращения, ни даже удивления. Была только абсолютная, неопровержимая правильность. Так, как должно было быть. Единственно возможный путь. Он вошел медленно, преодолевая сопротивление, прислушиваясь к каждому вздоху, каждому движению под собой. Боль была, он видел ее в сжавшихся веках Рауля, но та сразу же сменилась чем-то иным, когда он начал двигаться. Медленно, сначала, выдерживая безумный ритм собственного сердца. Потом быстрее, глубже, подчиняясь древнему, животному ритму, который бил в них обоих. Атос смотрел в его лицо. Видел, как оно искажается от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как по вискам стекают капли пота. Он чувствовал каждое сжатие, каждое движение этого тела, которое теперь было с ним едино. Это было не просто обладание. Это было слияние. Поглощение. Утоление голода, который он даже не осознавал. Он шептал его имя, снова и снова, как мантру: «Рауль… Рауль…» — и каждое произнесение имени было новым толчком, новой клятвой. Когда волна накрыла его, это было похоже не на извержение, а на взрыв. Взрыв света в кромешной тьме, взрыв тишины после долгого гула. Он крикнул, приглушенно, хрипло, вжимаясь в тело под собой, и чувствовал, как его собственное release вызывает ответную, горячую волну у Рауля, который содрогнулся в его объятиях, цепляясь за его спину, за шею, за что угодно. Потом наступила тишина. Тяжелая, звонкая, наполненная только их прерывистым дыханием и стуком сердец. Атос не двинулся с места, не выходил из него, боясь разрушить эту хрупкую, совершенную связь. Он просто опустил голову ему на плечо, чувствуя под губой влажную, солоноватую кожу. И тогда, в этой тишине, он услышал тихий, счастливый шепот прямо у своего уха: — Я ни о чем не жалею. Все было… правильно. Эти слова, такие простые и такие бездонные, сломали последнюю плотину в душе Атоса. Он поднял голову и посмотрел в эти зеленые, теперь спокойные и безмерно нежные глаза. И сказал. Впервые. Тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в вечности: — Я люблю тебя. Боже мой, как же я люблю тебя. Он не планировал этого. Не репетировал в мыслях. Это вырвалось само, как правда, слишком долго скрываемая, наконец пробившаяся на свет. И в ответ он увидел, как глаза Рауля снова наполнились слезами, но теперь это были слезы чистой, безбрежной радости. Принц потянулся и поцеловал его, слабо, устало, но с такой глубиной чувства, что у Атоса сжалось горло. Он наконец осторожно вышел и рухнул рядом, сразу же притянув Рауля к себе, обвив его руками, прижимая к своей груди так крепко, как будто боялся, что его отнимут. Рауль устроился, прильнув к нему всем телом, положив голову ему на здоровое плечо. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубоким и спокойным. Атос лежал, глядя в резной деревянный балдахин над кроватью, и чувствовал, как вселенная перевернулась. Не было больше сомнений, страхов, расчетов. Была только эта тяжесть обнаженного, доверчивого тела на нем, этот запах их смешавшейся любви и тихие слова, которые он наконец произнес. Он закрыл глаза. Край был не просто пройден. Он остался далеко позади. И теперь, куда бы их ни завела судьба, они были вместе. Связаны не просто долгом или тайной, а чем-то неизмеримо более сильным и вечным. Нужно было вставать. Мысль, тупая и навязчивая, стучалась в сознание. Галантерейщик Бонасье. Пропавшая Констанция. Кардинал. Интрига, грозившая гибелью. Мир за стенами этой комнаты требовал действий, спешки, бдительности. Но Атос лежал, вытянув ноги под теплым, тяжелым одеялом, и чувствовал под своей ладонью ритмичное, спокойное дыхание спящего. Его рука покоилась на обнаженном боку Рауля, чувствуя под пальцами шелковистость кожи и твердую линию нижнего ребра. Он прижимал к себе того, кого выбрало его сердце — или, вернее, кого его сердце, сопротивляясь до последнего, все же безоговорочно признало своим господином. Никаких «надо» не существовало. Существовало только это: тепло, доверие, абсолютная тишина, нарушаемая лишь их дыханием и далеким гулом Парижа за окном. Он повернул голову, зарылся лицом в рыжие пряди, рассыпавшиеся по подушке. Они пахли дымом камина из гостиной, запахом их любви и чем-то неуловимо, неповторимо своим — солнечным, молодым. Он вдохнул этот запах, желая впитать его в память каждой клеткой. — Ты узнавал про меня? — спросил он тихо, не открывая глаз, просто шевеля губами в его волосах. Тело рядом с ним вздрогнуло от пробуждения. Рауль поднял голову с его плеча, чтобы посмотреть в глаза. Сонная дымка быстро сменилась живым, теплым светом. Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки от улыбки. — Конечно. Мне было очень интересно узнать про загадочного мушкетера, один взгляд которого заставлял мурашки бегать по спине. — Он произнес это без тени смущения, как констатацию факта. — И первое, что мне сообщили — твоё настоящее имя. Ведь Атос — псевдоним? Граф кивнул, не отрывая взгляда от его лица. Да. Псевдоним. Щит. Гробовая плита, под которую он заживо похоронил графа Оливье де Ла Фера со всем его имением, честью и разбитым сердцем. Этим именем было проще отгородиться от прошлого, стереть его, сделать так, будто того человека никогда и не было. Но сейчас, в этой постели, в тепле после первой близости, слушая, как Рауль говорит о нем с такой нежной заинтересованностью, в глубине души зародилось странное, щемящее желание. Желание услышать. Услышать то имя из этих уст. Не как призрак прошлого, а как новое признание. Как ключ к той части себя, которую он закрыл, но которая, оказывается, не умерла, а лишь ждала. — Назовешь меня по имени? — спросил Атос, и его голос прозвучал хрипло от неожиданной для него самого просьбы. Рауль приподнялся на локте. Его лицо стало серьезным, сосредоточенным. Он чуть помедлил, явно перебирая в памяти звучание, боясь ошибиться, произнести неправильно и разрушить хрупкость момента. Затем, медленно, тщательно выговаривая каждый слог, он произнес: — Оливье. Ты — Оливье де Ла Фер. Имя прозвучало в тишине комнаты не как приговор из прошлого, а как тихая, торжественная мантра. Как заклинание, разбивающее лед. Теперь дрожь пробежала уже по хребту самого Атоса. Легкая, стремительная волна, от основания черепа до копчика. Как давно? Как бесконечно давно он не слышал своего имени из уст другого человека, произнесенного не по необходимости, а с такой… значимостью? Только в редких, неизбежных контактах с миром своей прежней жизни — с нотариусами, с дерзкими сборщиками давних долгов. И то имя звучало там чужим, омертвевшим. А сейчас… сейчас оно ожило. Оно обрело плоть и тепло в губах Рауля. Оно стало не бременем, а даром, возвращенным ему любящими руками. Прежде чем Рауль успел снова лечь, Атос, движимый порывом, сильнее которого он не знал, мягко, но неумолимо притянул его обратно к себе. Он перевернул принца на спину, снова уложил на подушки и накрыл его тело своим, жадно, почти отчаянно найдя его губы. Поцелуй был иным. Не страстным исследованием, как первый, и не нежным заверением, как после кульминации. Он был… жадным. Голодным. В него вкладывалась вся глубина только что пережитого откровения. Атос целовал его, как будто хотел впитать в себя не только его вкус, но и сам звук своего имени, только что прозвучавший из этих уст. Его руки, обе теперь, забыв про рану, про осторожность, скользили по знакомому уже телу — по бокам, по груди, вниз, к бедрам. Каждое прикосновение было благодарностью. Каждый вздох — клятвой. И в, казалось бы, успокоившееся, расслабленное тело Рауля снова, как по мановению волшебной палочки, вернулась страсть. Он ответил на поцелуй с такой же силой, его руки впились в спину Атоса, его бедра приподнялись навстречу. Атос не хотел больше ждать. Не хотел долгой подготовки. Жажда была слишком острой, слишком конкретной. Ему нужно было снова. Снова ощутить ту тесноту, тот жар, то совершенное слияние, что подарило ему минуты назад чувство абсолютной принадлежности. Он хотел подтвердить это. Закрепить. Сделать не случайным порывом, а неотъемлемой частью их новой реальности. Его движения были быстрее, увереннее. Он знал теперь, как откликается это тело, где его чувствительные места, какие прикосновения заставляют его выгибаться в немом стоне. Он использовал это знание безжалостно и щедро. Его пальцы, еще влажные от их предыдущей близости, легко нашли цель, подготовили, и на этот раз он вошел почти сразу, глубоко, захватывающе, вызвав у Рауля не крик, а долгий, сдавленный выдох, переходящий в стон наслаждения. И вот оно. Снова. Та самая теснота, обжигающая, живая, пульсирующая. Но на этот раз ощущения были иными. Острее. Осознаннее. Боль от раны в плече исчезла, растворилась в море гораздо более интенсивных чувств. Каждое движение было не просто физическим актом. Оно было утверждением. «Я — Оливье, — думал он, глядя в затуманенные страстью зеленые глаза под собой. — И я здесь. Это мое тело, моя страсть, моя любовь. И оно принадлежит тебе. Только тебе». Он двигался с неистовой, почти яростной нежностью. Каждый толчок был словно попыткой проникнуть глубже не только в тело, но и в самую суть этого человека, стать с ним одним целым навсегда. Он прижимал его к матрасу, чувствуя, как сжимаются мышцы спины Рауля под его ладонями, как тот цепляется за него ногами, стараясь приблизить еще больше. Атос не закрывал глаз. Он смотрел. Смотрел, как лицо Рауля искажается от нарастающего наслаждения, как его губы, запекшиеся от поцелуев, приоткрываются, чтобы ловить воздух. Он видел, как катится пот по виску, как вздрагивают рыжие ресницы. Он впитывал этот образ, желая запечатлеть его в памяти навсегда — не как тайное, постыдное вожделение, а как самое священное и прекрасное зрелище своей жизни. И когда волна стала подниматься снова, нарастая из самой глубины его существа, он не боролся с ней. Он принял ее, как дар. Он ускорился, теряя ритм, теряя контроль, и в последний миг перед тем, как мир снова взорвался светом, он прошептал, прижавшись лбом к его лбу, глядя прямо в его расширенные зрачки: — Рауль… мой Рауль… Обессиленный, он рухнул на него, но тут же, боясь его раздавить, перекатился на бок, не разрывая объятий. Они лежали лицом к лицу, тяжело дыша, их тела слипшиеся, влажные, источающие жар и запах любви. Атос притянул его к себе, вжимая в грудь, чувствуя, как бешено бьется его сердце — и как в унисон с ним бьется сердце Рауля. Он не сказал больше ничего. Слова были исчерпаны. Осталось только это физическое, неоспоримое доказательство их связи — тяжесть в члене, приятная ломота в мышцах, липкая влажность между тел и абсолютная, немыслимая до этого мгновения умиротворенность. Прошлое было смыто. Будущее, со всеми его опасностями, подождет. Существовало только настоящее, плотное, реальное и прекрасное, зажатое в его объятиях. Оливье де Ла Фер обрел не только свое имя. Он обрел себя. И того, ради кого это имя снова стоило носить. Время в комнате принца перестало подчиняться часам. Оно отсчитывалось вздохами, срывавшимися в полумраке, шелестом простынь под движущимися телами, ритмом, который они находили снова и снова, и глубоким, мирным теплом, которое излучало спящее в его объятиях тело. Это была отдельная вселенная, отрезанная от Лувра, от Парижа, от всей той опасной игры, что ждала их за дверью. Когда Рауль наконец неохотно зашевелился, сладко потянулся и поднялся, сияние в его глазах было таким же ярким, как и прежде. Он потянул Атоса за собой, и тот последовал без малейшего сопротивления, завороженный самим зрелищем. Он наблюдал, как принц садится на край кровати, откидывает назад спутанные рыжие пряди, обнажая шею и плечи. Как он потягивается, и мышцы его спины играют под бледной кожей. Как он смотрит на Атоса, и его глаза, блестящие и томные, ясно показывают на дверь — туда, дальше. Как он встает на босые ноги и протягивает ему руку, не как принц слуге, а как равный — любовник любовнику. Атос взял его руку, и его взгляд жадно скользнул по фигуре Рауля. Спина, скрытая каскадом рыжих волос до самых лопаток. Стройные, мускулистые ноги, мягко шлепающие по прохладному паркету. Каждый шаг был грациозен, естественен, и Атос чувствовал, как в нем снова пробуждается та самая, ненасытная жажда. Ванная комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. В центре стояла продолговатая, глубокая ванна, обитая изнутри медью, сверху прикрытая деревянной крышкой. Рядом — кувшины разного размера, полка с кусками мыла, губками, склянками с маслами. На крючках висели мягкие полотенца, на полу лежал толстый коврик. Здесь пахло деревом, мятным мылом и сыростью. Рауль наклонился, чтобы снять тяжелую крышку с ванны. Его спина выгнулась, рыжие волосы сползли на одно плечо, обнажив позвоночник и лопатки. И на этой бледной коже, под самым светом из высокого узкого окна, Атос увидел то, чего раньше не замечал: россыпь крошечных, золотистых веснушек, рассыпанных по плечам, как пыльца. Это зрелище — такое простое, такое интимное — сработало на него сильнее любого откровенного жеста. Он не выдержал. Не думая ни о чем, он подошел сзади и прикоснулся ладонями к его спине. Кожа была прохладной, гладкой, а под ней чувствовалась твердая, живая мускулатура. Он прижался к нему всем телом, и его собственное тело, казалось, только и ждало этого момента, чтобы снова заявить о своем желании. — Атос? — Рауль вздрогнул от неожиданности и попытался обернуться. Но Атос мягко, но властно удержал его на месте, позволив упереться руками о медный край ванны. Он прижался к нему плотнее, давая почувствовать свое возбуждение, и услышал тихий, сдавленный вздох. Он наклонился к его уху, и его губы коснулись раковины. — Ты так желанен, — прошептал он, и голос его был низким, густым от вожделения. — Каждый твой дюйм. Каждая веснушка. Его губы опустились на шею, оставляя горячие, влажные поцелуи. Пальцы скользнули по плоскому животу Рауля вверх, к груди, где задержались на маленьких, уже затвердевших от возбуждения сосках. Он сжал их осторожно, почувствовав, как все тело принца содрогнулось и прогнулось назад, к нему. Мысли Атоса плыли, горячие и обрывочные. Он чувствовал себя путником, который после долгих лет скитаний по ледяной пустыне нашел наконец не просто оазис, а целый райский сад. И теперь, напившись, он не мог насытиться. Ему хотелось купаться в этих водах, есть эти плоды, вдыхать этот воздух снова и снова, пока не станет его частью. Вид этого обнаженного, доверчивого тела, отдающегося его прикосновениям, будил в нем первобытный, животный инстинкт обладания. Ему нужно было снова услышать эти тихие, прерывистые стоны, которые Рауль издавал, когда терял контроль. Снова погрузиться в ту блаженную, горячую тесноту, которая дарила ему чувство абсолютной принадлежности и дома. Он не стал долго готовить. Желание было слишком острым, слишком насущным. Используя остатки влаги от их предыдущих ласк и свою собственную слюну, он смазал себя и его, движения были быстрыми, нетерпеливыми. Рауль, понимая, что происходит, уперся руками в ванну крепче и слегка расставил ноги, безмолвно приглашая. Этот жест полного доверия и готовности лишил Атос последних остатков терпения. Он вошел сзади, одним медленным, но неотвратимым движением. Рауль вскрикнул — коротко, сдавленно — и прогнулся, его голова упала на сложенные на краю ванны руки. Атос замер на мгновение, давая ему привыкнуть, чувствуя, как невероятно горячая и тугая плоть сжимает его. Он обхватил его руками за талию, прижимая к себе, и начал двигаться. Это было иначе, чем прежде. Более интимно, более властно. Он не видел его лица, но чувствовал каждую реакцию по дрожи в теле, по срывающимся стонам, по тому, как пальцы Рауля впивались в медную кромку ванны. Атос сам стонал, уткнувшись лицом в его рыжие волосы, вдыхая его запах, целуя его плечо, шею, все, до чего мог дотянуться губами. Его движения были не такими яростными, как в прошлый раз, но более глубокими, размеренными, будто он хотел прочувствовать каждое миллиметровое смещение, каждый спазм мышц внутри. Он был пьян от этого ощущения. От власти и нежности, которые переплетались в нем в один тугой узел. От знания, что этот прекрасный, яркий, сияющий человек сейчас полностью его, отдается ему в этом маленьком, укромном мире. Он шептал ему на ухо бессвязные слова — «мой», «прекрасный», «никогда не отпущу» — и каждое слово подкреплялось новым толчком. Когда кульминация накатила на него, она пришла не взрывом, а долгой, горячей волной, которая, казалось, вымыла из него все напряжение, все страхи, все прошлое. Он вскрикнул, впиваясь зубами в мягкую кожу между шеей и плечом Рауля, оставляя метку, и почувствовал, как его собственное желание вытягивает ответную, горячую волну из тела принца, которое содрогнулось в его объятиях и обмякло, тяжело дыша. Они стояли так еще несколько мгновений, прислонившись к холодной меди ванны, их тела слипшиеся, влажные, истощенные и невероятно живые. Потом Атос осторожно вышел и помог Раулю, шатающемуся от слабости, развернуться и обнял его, не давая упасть. Они стояли, прижавшись друг к другу лбами, переводя дыхание. — Безумец, — выдохнул Рауль, но в его голосе не было упрека, только счастливое изумление и усталость. Атос только хрипло рассмеялся в ответ и поцеловал его в мокрый от пота лоб. Затем начался другой, не менее важный ритуал. Рауль, придя в себя, снял крышку с ванны полностью. Внутри, под крышкой, сохранилась вода — не горячая, но приятно теплая, видимо, налитая с утра и успевшая нагреться за день. Это была роскошь, доступная даже принцу не каждый день — большая ванна требовала времени и усилий слуг. Они забрались в нее вдвоем. Медная чаша была достаточно глубока, чтобы вместить их обоих, если сесть друг напротив друга, вытянув ноги. Теплая вода обожгла кожу, смывая пот, следы любви, напряжение. Атос откинул голову на край, закрыв глаза, чувствуя, как каждая мышца в его теле поет от усталости и удовлетворения. Раненое плечо, наконец, напомнило о себе тупой, далекой болью, но сейчас она казалась ничтожной. Он открыл глаза и увидел, как Рауль, сидя напротив, с наслаждением окунает с головой под воду, а потом выныривает, откидывая мокрые рыжие пряди назад. Вода стекала по его лицу, по ресницам, по губам. Он был невероятно прекрасен — живой, настоящий, его. Они мылись молча, помогая друг другу. Атос намылил большую морскую губку и медленно, тщательно провел ею по спине Рауля, смывая соль с его кожи, любуясь игрой мышц под пеной. Потом Рауль сделал то же для него, его пальцы осторожно обходили повязку на плече. Это было не эротично. Это было близко. Ближе, чем даже сама физическая близость. Это был простой, заботливый акт двух людей, делящих одно пространство, одну тишину, одно состояние полного, безмятежного покоя. Вытеревшись большими мягкими полотенцами, они вернулись в спальню. Одежда, разбросанная на полу, напоминала о мире за дверью. Но пока они стояли, капая на ковер, и просто смотрели друг на друга — обнаженные, умиротворенные, связанные теперь чем-то неизмеримо более прочным, чем просто страсть, — этот мир мог подождать. Еще немного.