Излом

            От лица Джонатана       — Отходить будете тяжело, — сказал Магнуссен спокойно, ещё до того, как я лёг на стол. — Организм ослаблен. Наркоз в таком состоянии даёт более глубокое погружение. Выход — медленный. Это нормально. Не пугайтесь.       Я кивнул; не пугался. Просто фиксировал: долго буду выключен. Это было хуже, чем боль. Я не боялся операции. Не потому что был прямо таким уж героем, а потому что это правда. Страх смерти как таковой мне давно незнаком. Смерть — это просто точка в конце. Я видел её достаточно близко, чтобы перестать её бояться и начать просто учитывать как переменную.       Меня беспокоило другое. Наркоз — это выключение. Полное, бесконтрольное, без возможности реагировать. Сколько времени я буду недееспособен? Час? Два? Больше — если Магнуссен прав насчёт тяжёлого отхода. А пока я буду лежать с закрытыми глазами и не понимать, что происходит вокруг — что успеет случиться?       Кронос не знает, где мы. Пока. Я лежал на операционном столе и смотрел в потолок. Белый, с лампой — такой же, как везде. Магнуссен что-то говорилч негромко своему ассистенту — молодой норвежец, рыжий, с аккуратными руками. Я оценил его автоматически: спокоен, движения точные, не нервничает. Хорошо.       — Считайте до десяти, — сказал Магнуссен.       Я начал считать. Один.       Минни осталась в коридоре. Я видел её лицо перед тем, как меня завезли — она стояла у двери, держала руки сложенными перед собой, смотрела на меня. Не плакала. Просто смотрела. Я был благодарен ей за это — не потому что слёзы раздражали — нет. Просто она держалась. До последнего, как всегда. Я видел, чего ей это стоило — видел по тому, как она сложила руки перед собой, по тому, как чуть приподняла подбородок. Она не позволяла себе. Ради меня — не позволяла.       Я не мог сейчас ничего для неё сделать. Не мог отменить операцию, не мог ускорить, не мог прикрыть. Просто лежал и смотрел на неё последние секунды перед тем, как двери закрылись.       Два. Грифф стоял рядом с ней Чуть позади, как всегда. Я поймал его взгляд — он кивнул. Один раз. Я кивнул в ответ. Накануне я сказал ему то, что должен был сказать. Коротко, без предисловий. Он выслушал. Ответил одним словом: понял. Этого было достаточно. Я знал, что он сделает то, о чём я попросил. Если понадобится.       Три.Скорее бы это закончилось. Скорее бы дышать нормально. Скорее начать восстанавливаться по-настоящему, а не лежать и ждать. Я устал ждать. Я вообще не умею ждать — это мой главный недостаток, я знал это всегда.       Четыре. Минни в том платье, на кухне. Такая хорошенькая. Она смеялась — тихо, сама себе, думая что я не слышу.       Пять.Я слышал. Улыбнулся сам себе.       Шесть.Темнота пришла раньше, чем я добрался до семи.       Темнота. Не было лабиринтов. В прошлый раз — когда пуля только вошла и Антонио делал то, что мог на кухонном столе — я шёл по каким-то коридорам. Тёмным, бесконечным. Искал выход и не находил. Голоса были далеко, за стенами, и я не мог понять, куда идти.       Сейчас было иначе. Просто темнота. Тихая, без коридоров, без стен. Как будто кто-то выключил всё — и шум, и боль, и необходимость что-то контролировать. Я стоял в этой темноте — или лежал, или существовал, у темноты нет направлений — и впервые за очень долгое время не делал ничего. Просто был.       Где-то очень далеко — голос. Женский. Не слова — интонация. Знакомая, как собственный пульс. Я не пошёл к нему. Не потому что не хотел. А потому что — впервые за очень долгое время — не нужно было никуда идти. Не нужно было искать выход, просчитывать маршрут, контролировать периметр. Что можно не искать — он никуда не денется.       Голос был там, где-то снаружи. Я был здесь. И расстояние между нами не казалось угрозой — оно было просто расстоянием. Она никуда не денется. Я знал это так же точно, как знал собственное имя.                   От лица Гриффа       Три с половиной часа — это немного. Для торакальной хирургии — в пределах нормы, я знал это. Магнуссен предупредил. Но норма и реальность — разные вещи, когда человек на столе ослаблен настолько, насколько был ослаблен Джон. Никто не говорил этого вслух. Ни я, ни Минни, ни сам Магнуссен. Но мы все понимали: гарантий нет. При таком состоянии организма — нет.       Я сидел возле операционной в коридоре и смотрел на закрытую дверь. Минни сидела рядом — не вплотную, но близко. Молчала. Я молчал тоже. Мы оба умели молчать — по разным причинам, но результат был одинаковый. Час прошёл незаметно. Второй — тяжелее.       Где-то на середине третьего она повернулась ко мне.       — Почему так долго?       Я посмотрел на неё. В глазах — не паника. Просто вопрос, который она держала в себе уже какое-то время и наконец выпустила.       — Так бывает, — сказал я. — Капсула плотная. Для токоральной операции не долго. Магнуссен аккуратен. Это хорошо, не плохо.       Она кивнула. Приняла. Снова посмотрела на дверь.Я снова посмотрел туда же.       Джон сказал мне это за день до операции. Коротко, без предисловий — как говорил всегда, когда речь шла о вещах, которые он не любил проговаривать вслух, но не мог не проконсультировать. Мы стояли на кухне, Минни была наверху, он понизил голос не потому что боялся — просто не хотел лишних слов в воздухе.       "Если что-то пойдёт не так — отвезёшь её в Нью-Йорк. "       Я ответил: понял.       Он сказал: "Она не захочет. Скажешь ей, что это был мой приказ. Она поймёт."       Больше мы к этому не возвращались. Я думал об этом сейчас — сидя в коридоре, глядя на дверь. Думал о том, что Джон, который не умеет просить, попросил. Не о себе — о ней. Это было что-то новое. Я не привык видеть его таким. Минни чуть шевельнулась рядом. Поправила рукав платья. Снова замерла.       Я наблюдал за ней краем глаза — так, как наблюдают за чем-то, на что смотреть прямо не положено. За эти недели я видел её в разных состояниях. Видел собранной до звона. Видел уставшей до предела. Видел, как она радуется обстановке нового жилья.       Она была настоящей. Это я знал точно. И я знал, что если Джон не проснётся после операции — она не сломается сразу. Будет держаться. Долго, дольше чем нужно. А потом сломается в одиночестве, когда никто не видит.       Я не хотел везти её в Нью-Йорк. Не потому что не выполнил бы поручение Джона — выполнил бы. Но я не хотел, чтобы это понадобилось.       Дверь оставалась закрытой. Минни снова посмотрела на меня — молча, вопросительно.       — Всё идёт как надо, — сказал я.       —Ты не знаешь этого, — сказала она тихо. Не агрессивно. Без раздражения. Просто — честно.       — Нет, — согласился я. — Но Магнуссен знает своё дело. И Джон не умеет умирать до конца. Это я знаю точно.       Она смотрела на меня секунду. Потом чуть выдохнула — не улыбнулась, но что-то в плечах стало мягче.       — Правда?       —Правда.       Мы снова замолчали.       Дверь открылась через сорок минут. Магнуссен вышел первым — снял перчатки, посмотрел на нас обоих. Лицо — спокойное. Не напряжённое.       Я скосил взгляд на Минни. Она тоже встала. Лицо — белое, руки сложены. Ждёт.       — Чисто, — сказал Магнуссен. — Всё вышло.       Я не смотрел на него. Смотрел на неё. Она закрыла глаза — на секунду, не дольше. Потом открыла. Всё. Я был рядом — на шаг, не ближе. Просто — рядом. На случай если понадобится. Не понадобилось       — Всё вышло повторил Магнуссен. Отходить будет тяжело. Но прогнозы хорошие.       — Можно к нему? — спросила она, сделав едва заметный шаг вперёд.       — Через пятнадцать минут — ответил Магнуссен. — Пусть стабилизируется.       Она кивнула и снова села. Руки сложила на коленях. Ждала. Я смотрел на неё и снова подумал о том, что Джон выбрал правильно. Или это она его выбрала? Не потому что она красивая. Не потому что история у них — правильная. А потому что она умеет ждать вот так. Без слёз, без истерики, с руками на коленях — и при этом внутри у неё всё горит, я это чувствовал физически, как чувствуют напряжение троса. Это редкость.             От лица Мэри-Эллен       Магнуссен сказал — пятнадцать минут. Я считала их. Не по часам — просто считала про себя, потому что надо было что-то делать с руками и с головой. Грифф стоял у окна, смотрел на улицу. Мы не разговаривали. Но я была благодарна ему за то, что он рядом. Грифф ... он... без него было бы намного сложнее. Трудно объяснить. Он не говорил ничего успокаивающего,, не пытался отвлечь разговором. Просто был рядом. Молча, без лишних движений — как бывает с людьми, которые умеют присутствовать, не давя своим присутствием.       Я не знаю, что бы я делала сейчас одна в этом коридоре. Я не анализировала это. Просто — знала. Что он здесь. Что если что-то пойдёт не так — он будет первым, кто среагирует правильно. Не потому что обязан. А потому что он такой.       Потом ассистент открыл дверь и кивнул. Я зашла одна. Палата была небольшой — кровать, аппаратура, тихое равномерное попискивание монитора. Джон лежал с закрытыми глазами. Бледный — даже сильнее, чем на "Орионе". Капельница. Трубки. Всё это я видела, зафиксировала, отложила — потому что главное было другое. Его грудь поднималась и опускалась. Ровно. Медленно.       Я подошла, села рядом. Взяла его руку — осторожно, чтобы не потревожить трубку.       — Джон, — сказала я тихо.       Ничего.       — Джон, операция закончилась. Всё хорошо. Магнуссен сказал — чисто.       Пауза. Долгая — я уже думала, что он не слышит. Потом — едва заметное движение. Пальцы чуть сжались вокруг моей руки. Веки дрогнули — не открылись, просто дрогнули.       — М... — выдох, почти беззвучный.       — Я здесь, — сказала я. — Никуда не ухожу.       Он попробовал открыть глаза. Получилось наполовину — тяжёлые, не слушающиеся веки, взгляд расфокусированный, ещё не здесь. Он смотрел куда-то мимо меня — потом нашёл. Сфокусировался. Медленно, с усилием. Его губы чуть шевельнулись.       — Мин... — первый слог, больше воздух чем звук.       — Тихо, — сказала я. — Не надо говорить. Я здесь.       Он моргнул. Медленно. Что-то в его лице — совсем чуть-чуть — стало мягче. Не расслабленным — просто чуть менее напряжённым. Как будто убедился в чём-то важном и теперь мог отпустить. Я наклонилась и поцеловала его руку — тихо, не думая. Просто так. Его пальцы снова чуть сжались — слабо, едва ощутимо. И отпустили. Дыхание выровнялось. Стало глубже.       Он заснул. Не тот тревожный полусон, который я видела на "Орионе" — когда он лежал с закрытыми глазами и я знала, что он не спит. Настоящий сон. Тяжёлый, глубокий, без контроля.       Я сидела рядом и держала его руку. Монитор тихо попискивал. За окном было светло — норвежское летнее небо, которое не темнеет до полуночи. Всё было хорошо. Любовь моя...