К сожалению, только раз...

Тогда... Для Ильи Розанова не существует никаких праздников. Он не видит тайного смысла, что привыкли вкладывать в них другие люди. Веселье кажется натужным, а ожидание какого-то чуда, которое непременно должно произойти, даже если для этого ничего не сделано, воспринимается мужчиной не как детская наивность, а как вопиющая глупость. О своём дне рождения Розанов не вспоминает вовсе. На поздравления никогда не реагирует. Если кто-то слишком настойчив, может и в рожу дать с горяча, чтобы варежку помочь прикрыть. Эта лютая ненависть к праздникам уходит корнями глубоко в детство. Потому что о них невозможно вспомнить ничего хорошего... Всегда одно и то же... Дикая пьянка, оставляющая после себя груды битых бутылок по всей квартире. Орущая толпа грузных товарищей отца, грохочущая табуном разъярённых кабанов, норовящим затоптать путающегося под ногами мальца. Жутко весёлый отец, постоянно пытающийся то ли ласково потрепать по щеке, то ли выбить гневным ударом последние молочные зубки малыша, а потом окунуть головой в унитаз, чтобы тот хорошенько прополоскал наполненный кровью ротик. Отцовской любви и заботы, к слову, Илья испил сполна. И замученная, зашуганная отцом и его дружками мать, вечно стоящая у плиты. Мальчику тогда казалось, что женщина от горя сошла с ума. Столы ломились от еды, а она всё готовила и готовила, пока отец не отправлял её отдохнуть «нежным» пинком в живот, заставляя свалиться мешком возле мусорного ведра и погрузиться с головой в его «благовонья». Так что, да. Каждый праздник для Ильи был сущим Адом. А день рождения — очередным поводом задаться животрепещущим вопросом:

«На что мне эта жизнь? Что сегодня для завтра сделаю я хорошего? Только проживу впустую ещё один день, который мог бы прожить с пользой человек, достойнее меня…»

Розанов не любит праздники… Но, как говорится, если ты не любишь кошек — ты просто не умеешь их готовить… *** Сейчас... Илья просыпается от того, что ему нестерпимо душно. Он откидывает одеяло и кидает взгляд на распахнутое настежь окно, раздражённо хмурясь. Шейна в постели нет. Не к кому прижаться, пряча лицо в изгибе шеи и глубоко вдыхая успокаивающий запах чистой кожи с лёгким флёром вишнёвого бренди. Некого поцеловать в макушку. Некому прошептать на ухо милые глупости, находя в этом утешение и спасение от душащей паники. Розанов один... Молча содрогается в неосознанном страхе, не в силах выскользнуть из лап детских обид и кошмаров… С кухни доносится шорох. Илья сползает с кровати и крадётся мелкими шажками, стараясь двигаться бесшумно. Чувствует себя загипнотизированным, жадно вслушиваясь в приближающиеся звуки. Он замирает, робко притаившись в тёмном углу. Слушая и наблюдая… — Блять, как скрепить-то? Так… Ага… Загнул-щипнул… Пробуем… Шейн, на русском шёпотом бормочущий себе под нос подбадривающую тираду — что-то уютное до щемящей боли в груди. Он сидит к нему спиной, усердно работая руками. Мужчина не видит, что же делает его малыш, но отчего-то знает: данное занятие требует скрупулёзности и терпения. А ещё… чуткости и безупречного чувства формы… Илье до зуда на кончиках пальцев хочется, не проронив и слова, схватить Шейна в охапку и утащить в спальню. Он прокручивает в голове, как будет спасаться от негодующих ударов и возмущённых возгласов. Прекрасно сознаёт, что зацелует любимые полные губы до манящей припухлости, лишь бы не слышать ненужных сейчас слов…. Но… ему жаль терять это чудесное мгновение. Момент, когда его маленькое Солнце так красиво и ярко сияет, занимаясь чем-то сложным, но увлекательным для себя. Стремится к совершенству в любых своих начинаниях. Сохраняет правильную траекторию...

Выше…

Дальше…

Лучше…

Без оглядки на чужие успехи...

Без сопливых зная, к чему он хочет прийти…

Разумеется, утром тренер Розанов обязательно поинтересуется строгим голосом, чем же таким важным занимался его неугомонный малыш посреди ночи. Возможно, отчитает за то, что тот бессовестно пренебрегает режимом сна, а потом весь день плетётся за ним по пятам с сонным хныканьем. Сейчас же мужчина тихонько уходит в спальню, оставляя парня продолжать учиться, творить и светиться от счастья. Илья не знает, какие сюрпризы преподнесёт ему наступающий день. Но предчувствие чего-то хорошего не покидает тревожную душу. И он надеется, что в этот раз чутьё его не подведёт… *** Утро встречает Илью слепящим Солнцем и жаркими объятиями. Шейн буквально опутывает его всем собой, по-хозяйски закинув на него ногу. Сладко спит, уткнувшись в тёплую грудь, и что-то тараторит во сне. Только слов, увы, не разобрать. Илья смотрит на часы. Порывается вскочить и бежать на работу, так как уже безбожно опаздывает. Но… — Куда собрался, Розанов? — сонно ворчит Шейн, сильнее наваливаясь на мужчину. — Дрыхни дальше! — бормочет он, потираясь щекой о горячую кожу. — На работу кто пойдёт? — изумлённо вопрошает Илья, не сдерживаясь и порывисто чмокая парня в маковку. Шейн, чьи глаза всё ещё прикрыты утренней негой, а на губах уже расцветает нежно-задорная усмешка — запретная, но такая сладостная слабость. Илья Розанов давно повержен, и ему ни капли не стыдно за своё поражение. Ведь награда — всеобъемлющее единение с родным человеком, которого он всю жизнь не знал, но отчаянно искал в других людях. — Какая работа? — бурчит Шейн, наконец удостаивая охуевающего тренера хмурого взгляда. — Ты и я сегодня отдыхаем! Возражения не принимаются! Я всё сказал! — и, громко фыркнув, парень снова устраивает голову на груди мужчины, сладко зевнув. Обнимает Илью покрепче, кажется, помещаясь в центре грудной клетки светящимся в лучах Солнца комочком счастья, и проваливается в сон, согретый искренним недоумением своего любимого трудоголика. Илья и не смеет возражать. Он все слова забывает, ошеломлённо разглядывая тёмную макушку. Находит в себе силы прижать Шейна теснее, ревностно лишая возможности даже крупинке воздуха просочиться между ними. И безмятежно дремлет, зарывшись носом в шелковистые пряди и с наслаждением вдыхая пропитанный чистотой и Солнцем аромат… дома… *** Шейн окутывает Илью пристальным вниманием. Вертится возле него назойливым солнечным зайчиком, рассеивая тени мрачного настроения, коварно прячущиеся в навязчивых мыслях. Делая это очень-очень бережно, чтобы не потревожить всегда настороженного любимого. Парень давно не спит. Он любуется спокойным сном мужчины, лежащего в его объятиях словно в тёплом коконе. Кончиками чутких пальцев Шейн невесомо разглаживает тревожные морщинки на лбу Ильи, прогоняя прочь плохие сны. Мягко заключает в свои ладони его лицо, держа в их колыбели так нежно, будто для него нет ничего ценнее этого эфемерного момента — момента дрожащей уязвимости и трогательного до дрожи в сердце доверия. Касается осторожным поцелуем расслабленно приоткрытых губ, чувствуя тихий выдох где-то на размытой грани сна и яви и тихонько смеясь от лёгкой щекотки. Через некоторое время Шейн аккуратно выскальзывает из объятий, оставляя Илью досыпать, и, весело пританцовывая, идёт готовить скромный, но особенный завтрак для обожаемого тренера, над которым он колдовал всю ночь… — Что это? Шейн улыбается, встречая удивлённый взгляд Ильи хитрым прищуром. У него на душе теплеет от взлохмаченного заспанного вида Розанова, растерянно почёсывающего колючий подбородок. — А на что похоже? — спрашивает он, лукаво подмигивая. — Только попробуй пиздануть, что тебе невкусно! — и шутливо грозит пальцем. Илья и не думает что-то говорить. Лишь как-то застенчиво усмехается, садясь за стол. Несколько секунд внимательно рассматривает маленький пухленький вареник с нежной картофельной начинкой, а затем медленно откусывает, в наслаждении прикрывая глаза. — Сам лепил? — беззвучно вопрошает он, глядя на Шейна из-под опущенных, томно подрагивающих ресниц. Ощущая, как малыш краснеет. И внутренне замирая, любуясь волнующей красотой смущения. — Да… Нет смысла врать. Не сейчас, когда Илья раскрыт перед ним всей душой. А поэтому Шейн только взгляд опускает…

Боясь… Волнуясь… Стыдясь своего необдуманного порыва…

Парень чувствует цепкие пальцы, трепетно обхватившие его дрожащий подбородок. Поднимает голову и тонет в нежном взгляде лазурных глаз, смотрящих на него с любящим восхищением. Задыхается в мимолётном поцелуе, нежнее и легче самого затаённого выдоха. И слушает, с замираем сердца слушает хриплый голос, теряющийся в мягком соприкосновении их губ: — Вкусно, Шейн… Лучшее, что мне довелось попробовать за всю мою жизнь... Спасибо тебе… Тренер Розанов не станет задавать глупых вопросов. Малыш сам всё расскажет, если захочет. Принимать любовь и заботу Илье всё ещё дико. Но он усердно учится… А Шейн помогает… свыкнуться с реальностью, кажущейся волшебным сном… Холландер устраивает им день-тюлень. Не выпускает Илью из своих медвежьих объятий, лёжа на нём, как на самой мягкой постельке на свете. Он с удовольствием смотрит советские мультфильмы, подпевая весёлым песенкам и заставляя Розанова смеяться до колик своим исковерканным произношением некоторых слов. Обсуждает с ним старые комедии, с серьёзным лицом доказывая, что русский юмор трогательный и странный, и слушая короткие смешки, отдающиеся в душе яркими вспышками… А когда за окном стемнело, Шейн, глубоко вздохнув в безуспешной попытке унять дрожь во всём теле, мягко выпутывается из объятий задремавшего Ильи и снова спешит на кухню, чтобы успеть… *** Илью встречает ласковый полумрак. Он входит на кухню и застывает, поражённо глядя на стоящий в середине стола большой торт, радостно поблёскивающий свечками. Ощущает, как его обнимают сильные руки Шейна, бережным рывком придвигая ближе, заставляя прижаться спиной к широкой груди. Горячий шёпот малыша щекочет шею, покрывая тело мурашками своей трепещущей глубиной: — Знаю, ты ненавидишь праздники… В особенности свой день рождения…, — мучительные паузы выдают страх и волнение. — Но… К сожалению, День Рожденья только раз в году! — Холландер так мило и проникновенно поёт эти, казалось бы, простые слова, что Илья не может сдержать одинокую скупую слезу сквозь сердитое фырканье. — Так вот, я решился устроить для тебя маленький праздник…. Смею надеяться, что… Пока я рядом… Каждый твой день будет наполнен счастьем… С Днём Рождения, Илья! Ты — моя уверенность в том, что каждый крохотный шаг приближает меня к совершенству… Илья завороженно смотрит на мерцающие в уютной тьме огоньки. Думает, что не сможет передать словами плачущую где-то глубоко в душе бурю неведомых ему чувств. Не силён Розанов в чувственных разговорах. Но иногда одно мимолётное действие бывает громче тысячи ненужных слов… Каждый шаг Ильи робкий, боязливый, когда он медленно подходит к столу, ощущая, как Шейн семенит за ним, не выпуская из судорожных объятий. Руки мужчины, бережно взявшие красивый торт, слегка подрагивают в испуганном смятении. Аккуратно извернувшись в кольце цепких рук, Розанов, усмехнувшись, встаёт лицом к лицу Холландера. Строго щурится, вынуждая малыша вцепиться в него острым взглядом… Они молчат. Наблюдают за прыгающими в отражении их глаз отсветами. И каждый видит в глазах другого… нежность… Она разная… Нежность Шейна подобна рассвету. Яркие краски непокорного Солнца приглушает тихое дыхание уходящей ночной прохлады, усмиряя его страстный пыл и преображая в ласковое тепло, не жгущее, а лишь мягко согревающее всё сущее. Нежность Ильи похожа на первую искорку только родившегося огня. Мечущаяся, пугливая, вот-вот норовящая угаснуть, она теплится в гнетущих тенях сомнений. Ждёт своего заветного шанса, чтобы вспыхнуть жарким пламенем. И впредь не потухнуть вовек… Огоньки колышутся под их дыханием. А потом плавно растворяются в нежном потоке воздуха, превращаясь в тонкий столбик дымка. Он устремляется в небо, унося с собой во Вселенную желание. Оно одно на двоих. Они это знают… Шейн смеётся. Счастливо. Громко. Его переполняет облегчение, буквально валящее с ног. Он смотрит на любимого, снимающего с торта свечки, и видит нежный румянец на щеках. Хочет коснуться коротким поцелуем, чтобы хотя бы на миг почувствовать волнующий жар порозовевшей кожи. Но не торопится… — Кусай прям так! — советует парень, задорно хихикая. — Нечего кромсать красоту такую! Илья небрежно пожимает плечами. И тянется к самой красивой масляной розочке, откусывая громадный ломоть и давясь смущённым смешком. — Помогу! — бурчит Шейн, притворяясь чертовски раздражённым вопиющей неаккуратностью тренера. Ловко хватает зубами торчащий изо рта Розанова кусок, пачкая губы. И слизывая с чужих капли крема, довольно урча. Торт отставлен в сторону. Разумеется, к нему вернутся позже. Попробуют, полнее раскроют его вкус. Не зря же малыш старался… Но потом… Сейчас же двое сжимают друг друга в объятиях, сливаясь в сладко-жарком поцелуе. Внезапно мир сужается. До мягких касаний, вылизывающих каждый дюйм родной кожи. До трепетного шёпота сплетённого дыхания, ласкающего дрожащие губы. До тихого, полного нежности и любви, стона, тающего в жадном соприкосновении… Одежда шуршит, разлетаясь по полу. Благо, оба были в одних домашних шортах и майках… До спальни они не доходят. Илья вжимает Шейна в стену, не прекращая терзать глубокими поцелуями стонущий рот. Поднимает его руки над головой и одним коротким взглядом приказывает их не опускать. Если малыш ослушается — беды не миновать. Мужчина на несколько минут отстраняется, любуясь звенящим от нарастающего напряжения телом. А затем начинает дразнить обманчиво нежными касаниями чувствительную кожу, посылая огненные импульсы по взвинченным нервам парня. Теребит долгими поцелуями припухшие губы, не давая глотнуть воздуха собственническими укусами. Ласкает языком шею неспешными мазками, доводя Шейна до трясучки своей возбуждающей медлительностью. Жёстко лижет соски, прихватывая их зубами до саднящей боли и тут же зализывая несдержанную грубость. С упоением посасывает потемневшие горошины, наслаждаясь скулящими стонами. — Илья… Шейн не привык к тихой страсти. Их любовь — пороховая бочка. А секс всегда напоминает взрыв сверхновых, сжигающий дотла. И сейчас он теряется, задыхаясь в медленных поцелуях и неистово дрожа от вдумчивых ласк, испепеляющих до костей. Хочет запутаться пальцами в кудрях и прижать сильнее к груди, заставив Илью кожей ощутить бешеный стук его сердца. Но не смеет шевельнуть онемевшими руками. Позволяет себе только рвано выдохнуть в поцелуй: — Пожалуйста… И качнуть бёдрами в удушающей мольбе… Илья слышит. Действует быстро, но всё с той же тягучей нежностью. Разворачивает малыша лицом к стене, вминая в себя до скрипа кожи. Разрешает обвить уставшими руками свою шею, пальцами цепляясь до синяков. Скользит влажным членом по ложбинке, раздразнивая невесомыми касаниями нетерпеливо сжимающийся вход. И, заткнув рот Шейна жалящим поцелуем, мелкими толчками проникает в него, ловя громкий стон. Постепенно растягивает тугие стенки, погружаясь в вяжущее тепло. Войдя до конца, замирает, зарываясь носом в шею. Кончиками губ нащупывая запинающийся пульс… Они стоят неподвижно. Кажется, если попытаться разъединить их — заполошные сердца не выдержат и замрут навсегда. Настолько крепки объятия. Как сильно дрожат губы, что сминают в поцелуе… Шейн осторожно выдыхает. Поворачивает голову и нежно целует Илью в щёку, слизывая солёную влагу. — «Это пот…» — думает он, прекрасно зная обратное. В последнее время его суровый тренер слишком сентиментален… Парень плавно вращает бёдрами, призывая не церемониться с ним. И мужчина беспрекословно повинуется, делая первый грубый толчок. Он двигается жгучими рывками, удар за ударом вторгаясь всё глубже. Кусает губы, забирая задушенные крики. Вмазывает трясущееся от усталости и поступающего оргазма тело в стену, лишая шанса ускользнуть. Вколачивается в Шейна яростно, вытрахивая все здравые мысли. А когда чувствует, что малыш вот-вот упадёт, прижимает к себе, практически подхватывая на руки. Переходит на медленный темп, неспешными ударами поглаживая, массируя, лаская. Ладонью обнимает дёргающийся ствол, мягко скользя по нему в такт своим движениям. И шепчет на ухо, сладко прикусив мочку: — Давай, мой хороший! Отпусти себя, малыш… Шейн выгибается в крепких объятиях Ильи, кончая с криком, утонувшим в нежном поцелуе. Он сильнее сжимает пульсирующий член, чувствуя волну нестерпимого жара, обжигающего всё дрожащее нутро. И тихонько хихикает, пряча лицо в изгибе шеи любимого. — Ну что? Праздник удался? — шепчет малыш, ласково целуя в улыбающиеся губы. Илья фыркает. Не отвечает. Просто крепко обнимает Шейна, снова зацеловывая его тщетную попытку заставить выражать эмоции словами через рот. Илья Розанов не любит праздники. Но, если кошку научиться готовить, то и полюбить её недолго. Этот чудесный день останется в памяти самым дорогим и светлым воспоминанием. В самые плохие дни не разрешая пасть духом. В самые лучшие — скромно напоминая о том, что можно просто, по-человечески быть любимым. И кирпичик за кирпичом строя… счастье…