Подлые шелка

Густые кольца ароматного дыма медленно вытекали из серебряной курильницы, наполняя покои тёплым ароматом можжевельника и лимона. Из-за того, что в комнате горел лишь камин, потрескивая поленьями, изумруд и пурпур ковров был почти неразличим: узоры окутывал туман благовоний. В последнее время здоровье главы Цзян, как бы он сам этого ни отрицал, сильно пошатнулось. На людях он вёл себя так же, как и обычно: не заботясь ни о ком и ни о чём. Прямолинейные, резкие слова всё так же срывались с его губ, и едва ли кто-то мог различить в них прозрачную, почти неуловимую усталость. Но люди слепы. Они не увидели бы трудности главы Цзян даже если бы тот рухнул перед ними на колени и начал отхаркивать кровь на роскошный ковёр. Но, конечно, глава никогда бы не опустился до такого. Он бы скорее умер, чем позволил кому-то увидеть свою слабость. Кому как не великому мастеру это знать? С тихим шелковистым звуком прозрачное вино, настоянное на целебных травах, выплеснулось в фарфоровую пиалу, расписанную узором из ступающего по саду павлина. А в следующую секунду густую завесу ароматного тумана прервало это тихое, раздражённое и до ужаса усталое: — Кучка придурков! Кому только мозгов хватило поставить во главе великих школ этих желторотых птенцов… Он начал ругаться уже с порога, будто эта привычка вошла в естество. Когда раз за разом вот уже много лет в этих покоях у него спрашивают — как твои дела? что тревожит сердце главы? — тело и душа волей-неволей привыкают к тому, что здесь можно наконец выпустить пар и ни о чём не переживать. Тонкие руки в шёлковых перчатках, что до этого удерживали кувшин с вином, тихонько замерли. Последняя прозрачная капля, мерцая в свете огня, будто капля растопленного золота, сорвалась и упала в пиалу, так что смутное отражение юноши в ней пошло рябью. Правда глаза — чёрные, будто высеченные из обсидиана, ещё долго мерцали в горечи вина. Затем он отвернулся от стола и взглянул на удручённого заклинателя. Хотя многослойные тёмные одежды и прятали его фигуру, нельзя было не заметить, как стройны ноги, облачённые в расшитые серебряными змеями сапоги, и как узка талия за обилием подвесок, флаконов и мешочков с травами. — Глава Цзян, приветствую. Голос струился с тем же изяществом, с которым туман благовоний стелился под его ногами. Цзян Си на мгновение замер, стоило чужому взгляду впиться в него. Сегодня его лицо особенно бледно, а может, это так кажется из-за тёмных одеяний главы. Но даже несмотря на то, что в гардеробе главы прибавилось чёрного шёлка и пурпурной парчи, его воротник неизменно сверкал изумрудной вышивкой в виде цветов поллии, рассыпавшихся по светлой мягкой ткани. Его, казалось, что-то смутило, но по лицу было невозможно понять, что именно. В конце концов, заперев покрепче за собой дверь, Цзян Си гордо и как бы между делом поправил одеяния. — Сейчас мы одни. Нет нужды называть меня главой Цзян. — Как пожелаешь. Немного подумав, Цзян Си всё же добавил: — Если я ещё раз услышу «Глава Цзян», то точно кому-нибудь вырву язык. Его загадочный собеседник сладко и почти искренне усмехнулся, но это можно было понять только по прикрытым глазам с длинными ресницами. Нижнюю половину лица скрывала тёмная вуаль, поверх которой змеилось тончайшей работы украшение: одна цепочка шла вдоль вуали, от неё вниз стекали серебряные капельки духовных камней. Это украшение — подарок главы Цзян — придерживало вуаль, чтобы даже порыв ветра не смог её поколебать, и вскоре носить его стало привычкой, с которой он не расставался даже в своих тёмных и закрытых мастерских. Когда молчание стало неуютным, Цзян Си наконец сдался и с тяжёлым вздохом подошёл к камину. Сегодняшний день настолько вымотал ему нервы, что он хотел только одного — поскорее побыть в тишине и согреть свои озябшие кости. Возле очага уже стояли два дорогих, обитых бархатом кресла. Его ждали. — Надоели, — хотя собеседник ничего не спросил, Цзян Си всё равно рассказал. Он рухнул в кресло и ущипнул гудящую болью переносицу. — Мелют чепуху и мелют, как ещё только языки не стёрли. Будто наслаждаясь усталостью главы, Хуа Бинань улыбнулся и взял со стола вино. — Ну, ты же не вырвал им языки, вот и чешут ими, — уколол он, с весельем наблюдая, как Цзян Си сердито нахмурился. — Перестань, как будто ты людей не знаешь. Парировать было нечем, и Цзян Си удручённо взял у него пиалу. В последнее время дела отвлекали всё больше и больше, и он уже не мог как следует следить за своим здоровьем, так что эта обязанность как-то невзначай перекочевала к Хуа Бинаню. Поднеся к губам пиалу, Цзян Си на мгновение замер. — Травы? — уточнил он, смутно различая сквозь благовония аромат вина. — Для успокоения духа. — Не люблю вино. — Я знаю, — мягко ответил Хуа Бинань, скользнув пальцами от пиалы по руке Цзян Си и его плечу, оставляя жгучий след. — Но выпить надо, если не хочешь надорваться и получить искажение ци. — Придумай уже способ поизящнее. Надоело просыпаться с головной боль. Хуа Бинань лукаво прищурил глаза и обошёл главу, но рукой всё ещё едва ощутимо касался его тела. Задевая узор рукавов, складки на груди и бледную полоску кожи под линией роста волос, Хуа Бинань, напоминая кошку, трущуюся о ноги хозяина, усмехнулся. — Пей, глава. Станет легче. А если выпьешь и не будешь ворчать, то получишь в награду кое-что повкуснее. Он наклонился ниже, и последние слова, пусть и не касались уха Цзян Си, всё равно пробрали его до мурашек. Хуа Бинань с удовольствием заметил, как тело Цзян Си замерло, будто пойманное в капкан. Хуа Бинань мурлыкнул от удовольствия, и его шёлковая рука, нарочито растягивая движения, медленно забралась выше, поглаживая затылок Цзян Си самыми кончиками. Щёлк. Водопад гладких чёрных волос, более не скованный венцом, рассыпался по чужим напряжённым плечам. Хуа Бинаню нравилось, когда шелка Цзян Си опадают, будто лепестки у цветка: его тёмная накидка, изумрудные одеяния, подвески… наконец, даже сложные заколки в волосах, серьги и перстни. А в сердцевине — обнажённое, ничем не прикрытое сердце. В конце концов, обойдя Цзян Си по кругу, он остановился перед ним, и его тонкая тень накрыла сидящего в кресле человека. Его выразительный кадык дёрнулся от горького глотка, а дыхание замерло. Он всегда его задерживал, когда пил или ел что-то противное. Сейчас, когда тени и свет перепутались между собой, а волосы главы Цзян стекали по плечам и лицу, он выглядел даже более юным, чем был на самом деле. Цзян Си отличался несравненной красотой, и даже пренебрежение в глазах не могли этой красоты погубить. Чистая кожа, изящный разрез глаз, приятный изгиб губ. Его красота отличалась от остальных: в нём не было женственности, свойственной Хуа Бинаню, но он и не пылал мужественной красотой, как тот же Сюэ Чжэнъюн. Его лицо было выразительным и очень гармоничным, и красивым бы его посчитали во всех уголках их необъятной страны, женщины и мужчины. И всё же сейчас, когда его не сковывала стать главы, а волосы не были собраны в высокий хвост, в чертах Цзян Си проступило что-то почти юношеское. Обычно ему нельзя было дать и тридцати, но сейчас, в шелках кресел, будучи таким доверчивым и послушным, он напоминал всё того же прекрасного юношу, которому все вокруг хотят признаться в любви. А он, как и полагается первому красавцу, раз за разом все эти признания отвергает. Цзян Си многие считают подонком, но Хуа Бинаня такие оценки всегда очень смешили. Следуя за этим человеком — или притворяясь, что он следует за ним — он слышал множество разных слухов и сплетен, и все они описывали Цзян Си как грубияна, что причиняет другим боль своим равнодушием и холодом. Но сейчас, наблюдая, как Цзян Си отставляет пустую пиалу и смотрит на него своими пронзительными глазами, Хуа Бинань хочет смеяться. Он как никто другой знает, насколько нервируют чужие, непрошенные чувства, объектом которых ты стал. Цзян Си талантлив и красив, но многие ли из тех, кто клялся ему в вечной любви, действительно о нём заботились? Многие ли смогли сделать так, что он, приходя в их покои, сразу же скидывает с себя холодную маску главы и начинает ворчать, как старик? Многие ли могут заставить его пить то, что ему не нравится? И многие ли могут заслужить такое доверие, чтобы без страха за сохранность костей касаться его? Хотя Хуа Бинань думал, что некоторые ученицы Гуюэе и впрямь как дурочки искренне верят в то, что однажды кто-то растопит ледяное сердце главы, но, если посмотреть правде в глаза, многие «влюблённые» просто ведутся на влияние и красивую мордашку. Цзян Си кажется им красавцем, гением, великим заклинателем, но никогда не обычным человеком. На самом деле, им просто хочется чувствовать себя особенными из-за того, что их ничтожная жизнь крутится вокруг такого исключительного человека. Если подойти к рыдающим ухажёрам, которых Цзян Си в очередной раз прогнал с самой бессовестной бранью и спросить, что они думают, то все как один ответят: «Глава Цзян — чёрствый человек, он так жестоко поступил со мной!» Но разве другие не жестоки? Разве другие, принося ему в дар совершенно ненужную, неинтересную и неискреннюю любовь не чёрство с ним поступают, ставя в неловкое положение? — Молодец, — вполголоса прошептал Хуа Бинань, шагнув к нему ближе. Теперь очаг полностью исчез за его фигурой, и Цзян Си, глядя снизу вверх, не видел ничего, кроме фигуры над собой. — Не так уж и плохо, верно? Люди глупы и эгоистичны. Они называют Цзян Си подонком за то, что он никого не любит. Но кого ему любить? Разве кто-нибудь из тех ничтожеств, пытающихся протянуть грязные руки к сияющему изумруду, заслуживает хоть крупицы внимания этих прекрасных, с чуть расширенными зрачками глаз? Не сводя свой цепкий взгляд с Цзян Си, Хуа Бинань медленно скользит руками — теперь уже двумя — дальше. Сначала он коснулся кончиков его пальцев, сжившихся на подлокотниках с вырезанными в них мордами зверей. Потом поднялся выше, к плечам. Наконец, с молчаливого позволения очертив это прекрасное лицо перед собой, Хуа Бинань не сдерживается и убирает ему за уши чёрные пряди, чтобы обнажить шею. Такая покорность Цзян Си действует на него не хуже наркотика. Что за дурак сказал, что Цзян Си не умеет любить? Это равносильно обвинению в том, что прекрасный, мирно плывущий по лунному озеру лебедь не пылает страстью к уродливым и склизким лягушкам вокруг себя. Хуа Бинань усмехнулся, и Цзян Си наконец выпал из транса. Между тонких бровей пролегла морщинка. — Над чем смеёшься? — Над глупостью тех дурочек, которые искренне думают, что могут тебя полюбить. Тень на лице становится гуще, но спустя мгновение вдруг рассеивается, уступая место несвойственному главе Цзян волнению, от которого внутри у Хуа Бинаня всё стягивает в приятной дрожи. Всколыхнув ароматный туман под ногами подолом одеяний, Хуа Бинань, придерживаясь за плечи Цзян Си, лениво заползает ему, оцепеневшему, на колени и удобно на них устраивается. Его одежды давно пропитались ароматом можжевельника и лимона, но даже сквозь него Цзян Си слабо чувствует запах масел и мыла, которыми недавно Хуа Бинань натирался в мозаичных купальнях. Цзян Си отчаянно не хочет думать, что для него. — Ну же, Цзян Си, — мурлыкнул Хуа Бинань, окольцовывая его шею руками. — Дотронься до меня. Но разве он может? Когда Хуа Бинань лениво заводит руку себе под волосы и развязывает тонкий узелок, разве может Цзян Си хотя бы пошевелиться или отвести взгляд? Не сдерживаемая заклинанием, вуаль рассыпается лепестками чёрных георгинов, а цепочка со звоном падает куда-то в складки их одежд. — Нравится? — хитро спрашивает Хуа Бинань. Цзян Си молчит. В его расширенных зрачках отражается юноша, несравненный красавец, но на лице у него тень надменности и нахальства. — Да. Ты красивый. Чего у главы Цзян не отнять, так это зубодробительной прямолинейности. Он немного укрощал её на людях, понимая, что не всегда его мнение уместно, но наедине становился совсем невыносимый. Что на уме — то и на языке. Почувствовав на своих бледных щеках чужие ладони, Хуа Бинань довольно улыбнулся и потёрся о них, будто кошка. Цзян Си всегда трогает его так осторожно, будто боится, что причинит боль. — Это твоё настоящее лицо? — А что, с ожогами нравится больше? — Мне всё равно. Вот так просто и честно. Руки Цзян Си чуть погладили места, где обычно на коже Хуа Бинаня краснеет обваренная, похожая на морскую звезду кожа. Внезапно, будто потеряв от одной лишь чашки вина рассудок, Цзян Си вдруг выдал: — Шрамы — не то, что ты можешь исправить. Как и врождённые патологии. Мне без разницы, есть ли на твоём лице шрамы, если только ты сам себя не изуродовал. — О, неужели? Хуа Бинань игриво наклонился и прижался к груди главы. Так близко, что мог услышать трепещущее сердце за чужими рёбрами и увидеть, как нервно Цзян Си сглотнул. Тонкие пальцы Хуа Бинаня в притворной заботе провели по вырезу воротника, освобождая главе дыхание, и изумрудный шёлк разошёлся, обнажая шею и острые ключицы. Даже кинжалом не нужно бить, можно просто вцепиться в горло клыками, чтобы сломать трахею. Настолько они близко. — Значит… — Хуа Бинань не удержался и потёрся кончиком носа под подбородком Цзян Си, заставив того вздрогнуть и хрипло выдохнуть. — Если бы вдруг злые люди или демонические звери разорвали моё лицо, сделав жутким уродцем, ты бы не обратил на это внимание? Цзян Си долго молчал. Его забила мелкая дрожь, но он упрямо не желал терять лица. Прикрыв свои влажные глаза, затопленные отблесками огня, он сглотнул под губами Хуа Бинаня, прижавшихся к его шее, и тихо прохрипел: — Нет, не обратил бы. Это ведь не твоя вина. Хуа Бинань усмехнулся. — То есть, я мог бы рассчитывать на что-то и будучи уродцем, и будучи красавцем? — На что рассчитывать? Хуа Бинань извернулся на его коленях и нарочно прижался так близко, чтобы Цзян Си невольно вздрогнул и запрокинул голову. В тумане наслаждения, которое приносило тело этого человека, он едва мог сфокусировать глаза на Хуа Бинане, вдруг поднявшегося над ним, как кобра. На его лице не было похоти и не было отвращения, как не было любви или теплоты. Он смотрел на него как на диковинную зверушку, способную его поразвлечь. — На то, что меня полюбит глава Цзян, конечно. Цзян Си замер. Ему не нравилось, куда заходит этот разговор, но и воспротивиться он не мог — гибкое тело Хуа Бинаня извивалось на нём, словно змея на шёлке, и его горячее дыхание трепетало то тут, то там, но всегда на обнажённой коже Цзян Си. — Я… Но не успел Цзян Си даже и пары слов сказать, как шёлковая рука Хуа Бинаня опустилась ниже, зарываясь в его одеяния. Хотя жилы Цзян Си будто в ту же секунду воспламенились, на самом деле движения Хуа Бинаня скользили нарочито медленно, плавно. Между ним уже не один раз случалась близость, и всё же Хуа Бинаню особое удовольствие доставляла такая тягучесть, будто бы каждым неторопливым движением он спрашивал разрешения на то, чтобы так прикасаться к главе. Но ещё ни разу Цзян Си его так и не остановил. Шёлк шелестел друг о друг, а пламя неспешно потрескивало в камине. Среди этой мягкой тишины отчётливо различалось такой разное, но переплетённое друг с другом дыхание: одно — тяжёлое, гулкое, будто его хозяин пытался совладать с собой, но лёгкие подводили его, и рот пытался хватать всё больше и больше воздуха, а другое — неглубокое, быстрое, порхающее нежными крыльями бабочки по чужой коже. Цзян Си такой чувствительный. Когда-то Хуа Бинань думал, что этого неприступного красавца попросту не интересуют ни женщины, ни мужчины, а может, его мужская сила совсем ничтожна и он не в состоянии утешаться любовью. Однако сколько бы раз Хуа Бинань не обнажал его, сколько бы раз не трогал его сквозь перчатки или нижние одеяния, ещё никогда Цзян Си не закрывался от него и не игнорировал. Он горел, и ладонью Хуа Бинань всегда чувствовал его огонь внизу. Его тело так отзывчиво льнуло к чужим рукам, так доверчиво к нему жалось. Хуа Бинаню особенно нравилось сначала сжимать его, а потом скользить выше и почти убирать руку. Только лишь кончики пальцев оставались на чувствительной головке, дразня её и едва лаская. А когда чужие глаза уже туманились от слёз, он сжимал кулак и резко скользил до самого основания, от чего Цзян Си аж потряхивало. Удивительно, как послушен этот человек в постели и как строптив характером в обычной жизни. Вот и сейчас, запрокинув голову на спинку кресла, он жадно глотает воздух, пока его дрожащие руки впиваются в чужие бёдра то ли чтобы удержать Хуа Бинаня на месте, то ли чтобы удержаться самому. Стоит наклониться ниже, зажав горячее естество между их животами, и из Цзян Си вырывается какой-то уж совсем жалкий всхлип. Сердце у него колотится — Хуа Бинань это чувствует, когда наклоняется, чтобы слизать с тонкой шеи дорожку пота. Сначала Цзян Си напрягается, но спустя мгновение обмякает, а дыхание становится рванее. Он теряется в удовольствии, которое ему дарит Хуа Бинань, и его ледяная, непоколебимая маска наконец идёт трещинами, обнажая чувствительное нутро. В пелене чужого наслаждения Хуа Бинань думает, что сейчас перегрызть чужую шею — самый лучший финал. Глава Цзян никого не любит, это верно. Но он раз за разом принимает из его рук вино и так беспечно подставляет свою шею. Он не боится касаться его, не боится закрывать рядом с ним глаза. И он не боится наконец давить в себе чувственный стон, срывающийся с искусанных губ. — Приятно? — дразнится Хуа Бинань, покачивая рукой и с удовольствием чувствуя, как потерянный Цзян Си уткнулся ему в ворот одежд, пытаясь надышаться его запахом и прижаться ближе. — Да… — Сладко? — Очень… Он бормочет эти слова, но его разум сейчас где-то далеко. Он толкается ему в руку, и Хуа Бинань с каким-то странным восторгом понимает, что даже ослабшее тело Цзян Си способно выдержать его вес. Это походило на укрощение коня, дерзкого и вольного, пытающегося скинуть всадника, но в конце концов принимающего свою роль под ним. Когда наконец оргазм начинает подступать, Цзян Си не выдерживает и хватает Хуа Бинаня. Его дрогнувшие пальцы зарываются в чужие волосы, всё ещё заплетённые в сложную причёску со шпильками, и притягивают ближе, чтобы принудить к поцелую. Это жарко, это отчаянно, и это так забавно, что Хуа Бинань просто не может отказать себе в удовольствии ответить на пылкий поцелуй своим холодным, сдержанным. Наконец, именно ему в губы он выдыхает свой единственный, неконтролируемый стон, когда буря накрывает его с головой и ломает ему каждую кость. Когда Хуа Бинань смотрит на него, Цзян Си выглядит хмурым и рассеянным. Морщинка между бровей так и не сошла, но по всему лицу пошёл очаровательный румянец. Одежды главы сбиты, и Хуа Бинань с усмешкой замечает, что красная пудра окропила и шею, и плечи мужчины. Они не говорят, когда всё заканчивается. Хуа Бинань вежливо ждёт, пока тело под ним наконец успокоится, и лишь затем, чуть дрогнув затёкшими бёдрами, сползает. В полумраке, пропитанном тяжёлым ароматом благовоний и трав, Цзян Си наклоняет полегчавшую голову в сторону и рассеянно наблюдает за тем, как Хуа Бинань приводит себя в порядок. Его собственное тело будто приковало к креслу, и он не знает, когда у него снова срастутся растворённые в удовольствии кости. Хуа Бинань никогда не заканчивал вместе с ним. Иногда он позволял ласкать себя, но обычно очень быстро перехватывал инициативу и возвращался к их привычному сценарию: он ведёт, Цзян Си подчиняется. Не раз и не два Цзян Си спрашивал, устраивает ли его такое отношение. Если ему неприятно заниматься подобным, то они просто забудут о том, что происходит за закрытыми дверями. Он был готов отказаться от этой иррациональной, неестественной близости, если бы Хуа Бинань приказал. Но Хуа Бинань только молча ему улыбался, и в глубине его глаз не было ни намёка ни на ненависть, ни на любовь. Раз за разом этот вопрос заминался, и раз за разом Цзян Си вновь хотел его задать. — Бинань. Голос Цзян Си, даже хриплый, всё равно вдруг утопил в себе потрескивание огня и шелест одежды. Хуа Бинань не обернулся. Он лишь слегка повернул голову, показывая свой точёный, скрытый в дымке профиль. — Что? — Ты любишь меня? Повисла липкая тишина. Вопрос Цзян Си утонул в лени и покое, в котором нежилась вся эта комната, но его смысл прорезал негу как холодный кинжал. Между ними было что-то не так. Они не любовники, но и не посторонние. Не начальник с подчинённым, но и не друзья. Цзян Си знал, что между ними тревожно трепещет это гадкое чувство, которое когда-то помешало ему и Ван Чуцин вместе культивировать, но тогда его природа была ясна — молодая и влюблённая в него заклинательница не справилась с чувствами. А сейчас? Любит ли кто-то сейчас? И если да, то кто кого?.. Пламя в очаге догорало. Обычно Хуа Бинань грел комнату лишь до тех пор, пока Цзян Си не придёт, не поговорит с ним, а потом они не разойдутся по своим более важным делам. Как только их встреча подходила к концу, пламя гасло. Хуа Бинань научился бросать столько дров, чтобы хватило лишь на их встречу, не более, так что больше ему не нужно было тушить очаг самостоятельно. Когда последняя искорка вспыхнула в окутавшей покои тьме, Хуа Бинань тихо, словно помогая ей угаснуть, усмехнулся и наконец ласково ответил: — Нет, глава Цзян. Не люблю.