Материнское принятие

      «Подставлю ладони, их болью своей наполни, наполни печалью, страхом гулкой темноты».

      У Минервы МакГонагалл, несмотря на весь её строгий вид и суровый тон, огромное множество детей, и ни одного по крови. Она растила своих львят десятилетиями, наблюдая, как они превращаются из восторженных и испуганных малышей в грубых и умных подростков, а потом и во взрослых, взвешенных, статных, добившихся всего, о чëм они мечтали в школе и о чëм тогда ещё даже не догадывались. Быть профессором — огромный труд, а матерью — тонкое искусство. Минерва всегда умела добиваться лучших результатов во всём, за что бралась за свои годы. Учёба, дружба, работа, преподавание, материнство.       Иногда Минерва задумывается, что бы было, если бы она согласилась любить: в юности или сейчас. Была бы она хорошей женой, смогла ли стать достаточно хорошей матерью? Это болезненные мысли, и чаще она старается не думать их — она хороша в работе со своим разумом, как и во всём прочем. И пусть Минерва не смогла испытать эту радость истинного материнства, не носила ребёнка под сердцем и не выращивала целого человека жертвой своей магии и здоровья, не слышала бесконечно доверчивое и невинное «мама», пусть. У неё всё равно много детей, и это почти не больно — только если совсем немного колет меж рёбер и сдавливает сердце. Она довольна тем, что имеет, и, наверное, не хотела бы иной жизни. Ей не нужны «мама», когда есть вполне доверчивое «профессор МакГонагалл», ей не нужен блеск безусловной любви в глазах, когда есть блеск радости и уважения, которое она заслуживала каждым своим словом и жестом, каждым проведённым занятием.       Возможно, она всё же не смогла бы быть достаточно хорошей мамой, потому что те не должны, не имеют права выбирать любимчиков, их любовь должна естественно расти и множиться с каждым новым ребёнком и делиться поровну. Минерва хорошо знает свои слабости, и знает, что выделять Сириуса — провал во всех аспектах, начиная с преподавания, заканчивая тем, во что их отношения начали превращаться с медленным течением лет.       Сириус Блэк завладевает её вниманием ещё в самом начале первого курса: Блэк на факультете Гриффиндора — определённое событие не малого масштаба для стен замкнутой школы, но она старается сохранить беспристрастное лицо, оставаться всё тем же невозмутимым камнем и скалой, как и всегда, когда слышит, как Распределяющая Шляпа отправляет этого мальчика с болезненно прямой спиной и уже яростным взглядом к её львятам. Только улыбается ему со всей сдержанностью, как и всегда улыбается своим новым подопечным. К тому уже у Минервы есть своя радость: никто из преподавателей, с которыми она стабильно спорила перед учебным годом, не был настолько безумен, чтобы поставить Сириуса на любой иной факультет, кроме Слизерина и Рейвенкло. Они все проиграли, и это почти не досадно. Её факультет точно получил острый ум, и ей даже не пришлось терпеть мелкую горечь мелкого проигрыша, как часто бывало с её азартной душой во время распределения.       Возможно, ей стоило ещё лучше и больше ожидать, что ребёнок из чистокровной семьи будет схватывать дисциплины на лету и понимать всё так глубоко, как не могли и некоторые взрослые. Это ожидаемо, это почти правильно, как бы ужасно стереотипно и бесчеловечно это не звучало. Но Минерва всё равно позволяет себе мягкую и гордую улыбку, которую обычно неосознанно бережет — мало, кто способен так быстро добиться идеальной иглы из спички, в следующий раз ей нужно будет считать попытки.       Мало, кто способен пробраться ей под самое сердце.       О, Мерлин и Моргана, эти годы проверяют её на стойкость и сдержанность так, как не проверяли никогда. Хочется верить, что больше никогда проверять не будет, потому что мыcль об увольнении за эти годы стала появляться непозволительно часто. Раньше это было стабильно перед Рождеством и Пасхой, а также в течение всех экзаменов. Теперь это её обычный вторник. Иногда ей хочется кричать до хрипов, и, пожалуй, она стала слишком часто грозиться отчислением. Но она действительно устала: «Минерва, Блэк с Поттером опять...», «Профессор, ваши гриффиндорцы...», «И снова Поттер и компания!..»       И вот она снова здесь, прожигает взглядом четвёрку лучших учеников школы и лучших проказников — это слишком мягкое слово, но Минерва старается быть сдержанной даже в своих мыслях по наставлением отца и здравого смысла. Глубокий вдох и выдох. Мальчишки прозвали себя Мародёрами, она не совсем уверена, что они понимают смысл термина, однако предпочла бы думать именно так. День ото дня вид этих самых мародёров ничуть не изменяется, кроме роста, очевидно. Сириус скоро будет выше неё, и это почти смешно, когда она снова отчитывает их за очередную выходку. Благо, они хотя бы имеют совесть опустить глаза в поисках потерянного стыда в каменном полу, и сжимаются при острых словах почти что натурально.              Да, она определённо начинает терять хватку в некоторых сферах своей жизни, потому что профессор не должен испытывать такую гордость из-за того, какими именно заклинаниями мальчишки снова добились хаоса, и точно не должен испытывать желания засмеяться, когда вскрывается, что именно они сделали и почему. И Сириус, кажется, даже замечает, как напрягаются мышцы её лица, как губы сжимаются не в белую линию ярости и разочарования, а пропускают лёгкую дрожь. И он усмехается.       Возможно, ей придётся убить Блэка.       Сириус продолжает постоянно привлекать её внимание: Минерва не уверена, насколько нормально, что она стала чаще искать взглядом его фигуру в толпе или за столом факультета, и что она слишком много о нём думает. Но как можно не думать, как можно эгоистично закрыть глаза и уши, когда обычно светящийся весельем и уверенностью Сириус практически гаснет, когда получает письма. Как его секундное разочарование с течением лет переплавляется в ярость, наполненную таким отчаянием, что Минерве самой почти больно. Этот ребёнок не должен знать подобной боли.              Как можно не думать, когда она снова и снова находит Сириуса в одиночестве — ему так несвойственно одиночество, ему так не идёт тоска — в коридорах. Разница между ним здесь и на уроках слишком контрастна, гротескна, а от того кажется почти тревожной, даже несмотря на то, что Минерва прекрасно знает, что такое подростки, она вдоволь любуется ими десять месяцев в году, она почти эксперт. Но Сириус другой. Возможно, потому что в отличие от прочих сумел устроиться куда ближе к ней, чем она старается позволять толпе.       Сириус редко приходит к ней в кабинет в первые годы — в смысле, нет, он бывает там до головокружения часто, но всегда в сопровождении друзей и её ярости, вместе с желанием истеричного смеха и непрошенной гордостью, на их очередную выходку. Но он почти не приходит сам, хотя многие первокурсники (и второкурсники тоже) не редко становятся её гостями и не редко делят с ней крепкий чай с печеньем, пока борются со своими маленькими катастрофами. Мерлин, Минерва же не монстр, она понимает свою ответственность и свою роль главы факультета, учитывая, что никаких ментальных целителей в школе нет и не было никогда.       Вне зависимости от этого, Сириуса всё равно слишком много, и с каждым годом всё больше, а Минерве только дай повод для очередного шага к настоящему Сириусу, а не формальному мистеру Блэку: он любит поговорить на уроках, любит уточнять что-то по теме и задавать совсем далёкие от учёбы вопросы во время перерывов. И, конечно, любит приносить неприятности, куда ж без этого. Возможно, ей стоит всё-таки рассмотреть черновик заявления на увольнение. Но, с другой стороны, она пережила большую часть учёбы Мародёров, было бы предательством и личным проигрышем, если она сдастся сейчас.       Минерва полюбила мистера Блэка, как ученика, с первых же месяцев — да, она была слаба перед жадностью знаний, а у него этой жадности было столько, что хватило бы на нескольких, она летела брызгами во все стороны на уроках и после них, в его удачной трансфигурации и смесью похвалы и ругани от других преподавателей. Дополнительные задания у неё не частая практика, но для Сириуса Минерва делает исключение. Потому что редко, когда ученики сами, добровольно просят углубиться в тему, отточить навык, узнать больше.       Если Сириус свяжет свою жизнь с трансфигурацией — мир точно однажды сможет перевоплотиться целиком во что-нибудь. Зная Сириуса — во что-то абсурдно смешное и неприличное.       На третьем курсе Сириус начинает появляться в кабинете Минервы чаще, и с каждым разом что-то в её груди тает и трескается, пропускает вовнутрь и внимательно изучает пристальным взглядом. Сириус носит ей дополнительные эссе и мелочи вроде одиноких конфет или предметов шалостей — после первого же удачного раза Минерва зарекается ничего не трогать без предварительной проверки магией, и это слишком часто начинает спасать ей время и нервы.       Иногда после обеда он начинает заходить, чтобы продемонстрировать какое-нибудь заклинание, которое осилил сам с помощью литературы, которую она выдавала ему лично в руки под клятвой изучить, не испортить, не распространяться и вернуть. Иногда приходит с заклинаниями собственного производства, частично бесполезными, частично настолько гениальными, что она советует ему получить патент. Иногда приходит с вопросом по трансфигурации или иным областям, иногда просит совета для повседневных решений. Иногда приходит с довольно личными вопросами, которые искусно вплетает в диалог, и Минерва почти не замечает, как отвечает на них.       Постепенно иногда превращается в постоянно. Постепенно помимо эссе и заклинаний Сириус начинает приносить более ценные слова. Приносить себя. Не того бунтаря и наглого мальчишку, которого носит по коридорам, его он оставляет где-то за дверью, и приносит себя, чистого, вежливого, проницательного, весёлого и всё такого же шутливого и болтливого, но цельного. Потому что бунтарь в сути своей пуст. Сириус же — полон.       То случайно оговорится о своей семье. То невзначай сошлется на слова мамы. То расскажет, как дела с братом. То правдиво ответит на дежурное «как дела?» рассказом о письме из дома. Мелочи, мелочи, мелочи, на которых Минерва не заостряет внимание, но осторожно и монотонно складывает в ящик стола, собирая общую картину из каждой брошенной буквы. Постепенно его доверие растёт — это отражается на качестве выбранных слов. Более честные, менее фильтрованные, хотя всё такие же выверенные. Погружение в личность настоящего Сириуса, его прошлое, настоящее и сумбурные мысли о будущем, даётся Минерве легко, почти естественно.              Возможно, в этом есть смысл её жизни и преподавания, протягивать руку каждому ученику и притягивать ближе тех, кому это особенно нужно.              Сириусу нужно, и это очевидно в своей болезненности и страхе. Не то чтобы Минерва когда-то питала особую любовь к чистокровным кругам, но с каждой крупицей истории этого мальчика, нейтралитет с завидным усердием плавится в подозрение и тревогу. Она не сомневается в том, что друзья Сириуса поддерживают его всем, чем могут, хотя и убеждена, что глубоко в историю посвящён только Джеймс Поттер. Но это подростки, это не их ответственность, не их ноша. Она давно говорила Альбусу, что школе нужны специалисты, потому что проблемы студентов часто куда дальше, чем переломы от падения с мётел.              Получить дополнительное образование что ли.              Минерва и Сириус говорят, много говорят, и обоим стоит признаться, что дело не только в сложных темах магической науки, частицы которой Сириус в свои шестнадцать щёлкает с завидной скоростью, дело не только в его остром уме и язвительных шутках. Это что-то глубже, запутаннее, сложнее и проще одновременно. Минерву просто успокаивает и радует, когда напряжение в его плечах медленно тает. Когда что-то встаёт на свои места после долгих объяснений и рассуждений в его голове, она почти слышит, как скрипящие шестерёнки начинают слаженно работать и крутить, крутить, крутить. Когда чуть стеклянные глаза в начале вечера обретают привычный блеск, словно наконец-то находят опору. Когда Сириус смеётся, отпуская непозволительно остроумную шутку перед уходом, а уже в двери тихо благодарит её, мягко, доверительно, так, что Минерва каждый раз убеждается, что что-то делает правильно. Пусть для этого приходится с осторожностью говорить о его семье, о возможном будущем, о войне, о морали, о сложных теориях трансфигурации.              Она справляется. Она же хороша во всём, за что берётся, не так ли?              — Спасибо, профессор МакГонагалл. Доброй ночи.              — Доброй ночи, Сириус. Постарайся успеть до комендантского часа, избавь меня от возмущения мистера Филча.              — Только ради вас, профессор.       «Профессор» отлично заменяет любое «мама», понимает Минерва. И эта мысль заставляет что-то мягкое, тёплое и необъятное растекаться по груди.       

***

      Август выдаётся довольно прохладным, как и всегда, впрочем. Но Минерву безусловно радует достаточное количество солнца, дождя и ветра, чтобы сохранялся баланс без излишней головной боли и некоторых трудностей у её растений. Её каникулы проходят неспокойно с самого начала: война имеет власть над всем живым, и новости оглушают каждое утро со страниц газет или лиц знакомых. Минерва коллекционирует смерти. Но сам по себе август спокоен и мягок, обнимая её прохладным ветром по утрам, стараясь убаюкать в общем ужасе. Она даже рада учебным планам и отчётам, они монотонно забирают её время и внимание, и это почти хорошо. Она даже позволяет себе расслабляться по вечерам, не разгоняя бесконечную тревогу.              Иногда к ней приходят гости, и это почти возвращает ей твёрдость земли под ногами. Почти возвращает нормальность, когда приходит Поппи Помфри и Минерва достаёт любимый травяной чай, который бережёт для лучших случаев. Достаёт его, когда навещают бывшие ученики. Когда заглядывает Альбус, и вкус обычно успокаивающего чая смешивается с горьким привкусом тревоги — с тех пор Минерва с нём пьёт только бергамот, бережливо храня последний ритуал покоя на полке.              Вечер поздний, летнее солнце давно скрылось за горизонтом, нагоняя в комнаты мягкий и прохладный сумрак, придавая привычные силы для повседневных дел. Минерва всегда любила ночь больше утра, как бы её режим не сгибался во время работы. Чай в её кружке остыл, так и оставшись почти не тронутым — что-то экзотическое от бывшей ученицы и, нет, это явно слишком для неё, возможно, стоит как-нибудь передарить Поппи. Или Альбусу в месть за визиты без предупреждения с бесконечными обсуждениями ужасов войны. Хорошая идея. Страницы книги листаются с привычной лёгкостью: ей всё-таки стоит почаще открывать что-то помимо научных трактатов, художественные произведения явно недооценены в её восприятии мира, и это стоит начать менять. По крайней мере, книжки от бабушки обладают точно обладают каким-то особенным гипнотизирующим и успокаивающим эффектом.              Вероятно, даже чуть больше, чем нужно, потому что Минерва явно проваливается в состояние между дрёмой и сознанием довольно скоро, и мусолит один и тот же абзац раз за разом, находя в этом странное пустое утешение. Выдёргивают на поверхность реальности её резко, почти жестоко в обстоятельствах войны. Перед креслом вдруг вырастает белое свечение, в котором Минерва в первое мгновение узнаёт бестелесный патронус, дрожащее, мерцающее нестабильностью нечто, издалека напоминающее форму волка или собаки. Прежде чем голос заполняет маленькую гостиную, Минерва успевает перебрать миллионы жутких догадок, каждая из которых заставляет её сердце замирать от предчувствия и ужаса: сообщение об опасности, смерть, очередное нападение, начало реальной кровавой войны.              — Профессор МакГонагалл, — вырывается из патронуса подрагивающий и срывающийся голос, в первые секунды совсем уж неузнаваемый, — это Сириус, Блэк в смысле. Я... Я не знаю, если честно, — он явно всхлипывает, и этот несчастный всхлип включает в голове Минервы сирену за сиреной, она едва успевает за пониманием, пока вскакивает с места, не зная, куда деть напряжённое тело.              — Я, кажется, сбежал, и Поттеров нет, и я боюсь связываться с Медой, и... Мерлин, — Минерва слышит прерывистый глубокий вдох, который напоминает и ей самой, что стоило бы дышать. — Пожалуйста, профессор, извините, мне нужно, я хочу попросить помощи, — говори, Сириус, говори, проклятая Моргана. — Можно мне переночевать? Я в Хогсмиде, мне нужно совсем немного времени.              Патронус наконец-то растворяется в воздухе, оставляя после себя слабый запах озона и фантомные искорки, пропадающие при моргании. Минерва не думает даже, не анализирует: в темноте ночи на улице во время войны ребёнок. Она успевает только трансфигурировать домашнюю одежду во что-то более тёплое — скорее рефлекс, чем обдуманное действие, прежде чем выйти из дома быстрым целенаправленным шагом. Она не паникует, хотя сердце в груди колотится с ужасной болью тревоги, она слишком чувствительна по отношению к Сириусу, слишком. Но её спина пряма, шаг контролируем, а глаза остры, когда она выходит за калитку, осматриваясь. Очевидно, Сириус не будет ждать её на пороге. Он как-то прознал, что она живет здесь, и могло бы порадовать, что хотя бы без точного адреса, но лучше бы он знал дом. Это сберегло бы нервы и сердце Минервы. Она слишком молода, но кажется, что стресс однажды настигнет её в самых жутких проявлениях.              Патронус-кошка отправляется вдаль по улице, к Сириусу, чтобы сказать ему идти или оставаться около «Трёх мётел». Самое очевидное и знакомое место для любого студента. И Минерва трансгрессирует, надеясь, что не потревожит никого из жителей их маленькой тихой в летние месяцы деревни. Тошнота поднимается из глубин — она не понимает, это последствие тревоги, перемещения или того отвратительного чая. Но лучше ей точно не становится.              Особенно когда через несколько мгновений зрение теряет неприятную замыленность и туман, и в свете палочки она разбирает знакомую фигуру или, скорее, только её тень во всех смыслах.              — Сириус, — голос Минервы более тихий и хриплый, чем она рассчитывала, но фигура уже поворачивается в её сторону не то на озвученное вслух имя, не то на хлопок трансгрессии.              Сириус едва ли похож на себя: сгорбленная спина и зажатое тело, явно уставшее и слабое, но продолжающее держаться на ногах, спутанные волосы, отчаянный блестящий в искусственном свете взгляд. Он делает несколько смущённых шагов к ней навстречу, кое-как волоча сундук с вещами — он сбежал, действительно сбежал, и взгляд тут же вылавливает неестественную скованность и дрожь. И кровь. Мерлин, кровь на руке, на лице...              — Сириус! — повторяет она с чуть более панической интонацией, осматривая его вблизи. Минерве физически больно где-то под рёбрами, больно дышать, даже поверхностно, ей так чертовски страшно.              — Профессор.              Сириус... улыбается. Криво, переломано, но улыбается, и это разбивает сердце Минервы вдребезги, а ему ещё столько придётся пережить сегодня. Он выглядит маленьким, потерянным, ребёнком, а не почти что взрослым во тьме ночи и свете люмоса. Она почти привыкла к моментам уязвимости и открытости, но никогда настолько, никогда так явно, никогда так безвыходно. Но Сириус улыбается, рукавом тёплой кофты утирая кровь из носа, заливающую рот и подбородок. Возможно, сломано, и Минерва быстро регистрирует факт за фактом для проверки.              — Как ты? Идти можешь? Нужен целитель? — тут же вырывается вопрос за вопросом, пока Минерва осторожно осматривает Сириуса с ног до головы, разглядывает нос, и, да, он явно сломан. Мерлин. Так, она могла бы позвать Поппи, та никогда бы не отказала и не стала бы задавать лишних вопросов и распространяться.              — Нет, нет, я в порядке, в смысле, ничего страшного, ничего серьёзного, — каждое слово с успехом выбивает воздух из лёгких Минервы, заменяя его чистым и концентрированным возмущением, проклятый бедный мальчишка, и тревогой. — Просто нос, и по мелочи, я могу идти, конечно, извините, профессор, спасибо большое, спасибо, — он сплёвывает кровь, и эта картина наверняка останется с Минервой на долгие ужасающие годы. Она даже не знает, за какую часть бессмысленных букв этого ребёнка зацепиться, что важнее сейчас начать отрицать и проверять, пока одна из её частей готова выть от осознания, что он чувствует необходимость извиняться и пытаться стать меньше и меньше, почти что исчезнуть.              — Обсудим это потом, — решает она тихо и твёрдо, осторожно накрывая его твёрдое от напряжения плечо своей ладонью, трансгрессировать с ним нельзя, это очевидно может быть очень опасно, интересно ещё, как он сам добрался сюда, — идём, Сириус, здесь недалеко, возьми вот, только осторожнее, — она достаёт платок, почти что вкладывая в чужую ладонь. Такие холодные пальцы, такая одинокая тревожная дрожь, такая липкая засыхающая кровь.              — Спасибо, — сипит он, и, благо, догадывается, что говорить пока больше не стоит.              Минерва на том же автоматическом рефлексе отправляет сундук Сириуса вперёд них к дому, а его почти прижимает к себе. Он высокий, и за эти недели вытянулся ещё сильнее, но сгорбленная спина и дрожь делают своё дело, уменьшая его во всех возможных смыслах. Минерва заставляет себя делать глубокие вдохи и выдохи и считать шаги, пока собирает сбитые мысли в ровный строй и разбивает на группы по важности. Шаг, второй, третий, четвёртый, пятый. Довести до дома, осмотреть, исцелить, расспросить. Что бы не произошло, что бы не заставило терпеливого и смирившегося по отношению к семье Сириуса собрать вещи и бежать в первом попавшемся направлении. Она должна помочь и успокоить. Вместе с тем успокоится и её сердце, обязательно успокоиться.              В конце концов, она всегда была хороша во всём, за что бралась, не так ли?              Минерва всегда славилась своей сдержанностью и решительностью, умению брать дело в свои руки и разрешать любые проблемы любой сложности. Возможно, она ещё молода, возможно, решала не так уж и много проблем на самом деле. Её внутренняя беспомощность на фоне войны определённо подчёркивает все слабые места. Но сейчас Минерва старается не изменять себе и не подаваться никаким эмоциям, которые грохочут внутри вместе с тревожными ударами сердца о рёбра: ещё немного и вовсе выскочит, измажет алой кровью всё вокруг и этого бедного мальчика с ног до головы в попытка обнять и прижать к себе.              Если ребенок нашёл большую безопасность и утешение в доме преподавателя, чем в родном доме, то это довольно многое говорит о его семье, причём как нельзя красочнее.              Но выводы делать рано, рано, рано — она повторяет это про себя успокаивающей молитвой наряду с подсчётом шагов и составлением плана. Она должна оставаться беспристрастной, сдержанной, привычной, чтобы помочь наилучшим образом, чтобы понять, чтобы решить, что делать дальше.              Свет, куда более яркий и всеобъемлющий, нежели на улице с поглощающей чернотой, безжалостно указывает на то, что первая паническая оценка состояния Сириуса была болезненно близка к истине. Ничего хорошего, совсем ничего. Однако, возможно, только возможно, крови всё-таки куда больше, чем повреждений, но это ещё нужно проверить и оценить. Оценить со спокойствием, это самое главное.              — Идём, садись здесь, — голос Минервы твёрд и уверен, словно она правда прекрасно понимает, что нужно делать здесь и сейчас, словно уже встречалась с окровавленными студентами у себя на пороге, словно заранее знает, что сможет справиться.              — Профессор, кровь... — Сириус морщит нос явно через боль, более чистой рукой обводя свое тело с лица и ниже, пока сам расплывается в какой-то ещё более жуткой неловкой усмешке сожаления.              — Мистер Блэк, я достаточно хорошо владею магией, чтобы справиться с возможными пятнами, спасибо, — еле сдерживая усталое испуганное раздражение говорит Минерва, заставляя Сириуса сесть на край кресло. — Я не так сильна в целительстве, но диагностику провести могу, сиди спокойно, пожалуйста.              Если бы Сириус имел власть контролировать мелкую дрожь, он бы точно смог, но его тело продолжает вздрагивать в непроизвольном темпе, утопая в напряжении и попытках поймать контроль над конечностями и мыслями. Он кусает губы, жмурит глаза, пытаясь согнать любую влагу. Прочь, прочь, прочь. Минерва сглатывает, силой удерживая язык за зубами: сейчас точно не время для расспросов и диалогов, нужно разобраться непосредственной физической безопасностью, а только потом разбирать причины и следствия. Не мешать дела, не смешивать чувства, только так можно добиться успеха.              — Ничего такого, профессор МакГонагалл, правда, — начинает Сириус чуть более твёрдым голосом, чем она могла бы ожидать в целом и в сравнении с предыдущими репликами.              — Сиди спокойно и молча, — подчёркивает Минерва чуть чётче и жирнее, взмахивая палочкой. Она почти стала забывать, насколько иногда он может быть упрямым, когда дело касается любой уязвимости. — Нос сломан, но, думаю, мы сможем обойтись без Поппи. И... дай-ка руку, — она почти ощущает, как складка между бровей становится явнее, когда она помимо лёгких ушибов и некоторого истощения, с помощью диагностики получает довольно однозначный сигнал.              Минерве требуется несколько довольно долгих секунд, чтобы в пятнах засохшей и свежей крови разобрать и увидеть отсутствие ногтя на безымянном пальце. Ещё несколько секунд нужно, чтобы перебрать варианты, что именно произошло, когда её запоздало накрывает довольно простое осознание. Мерлин. Конечно, этот гениальный и безрассудный мальчишка не мог оказаться здесь иным образом. Об этом почти стоило подумать с самого начала. Минерва осторожным взмахом очищает кожу от примесей коричнево-красного, чтобы осмотреть повреждение ближе. Сириус сжимается под её прикосновениями, хотя они нежные, почти что невесомые, как касание августовского ветра. Но дело явно не в боли, и это понятно: Сириус умный мальчик, не так ли?              — М-м, да, думаю, я немного не справился с управлением, — бормочет Сириус, с некоторым стыдом встречая красноречивый взгляд Минервы, — я трансгрессировал, и видимо немного... — очередной сдержанный всхлип и шмыганье носом являются вполне очевидными подтверждениями и объяснениями, что именно «немного» было с Сириусом.              — Я обязательно потом прочитаю тебе очень длинную лекцию о том, почему несовершеннолетним волшебникам законом запрещено трансгрессировать в одиночку, я молчу об эмоциональной и физической составляющей, — Минерва удивительно спокойна сейчас. Возможно, на неё слишком плохо влияет непосредственная близость опасности к Сириусу.              — Но всё не так уж и плохо.              — Да, ты всего лишь мог оставить не один ноготь, а половину тела, совсем не так уж и плохо, — горечь, ужас и привычное возмущение заполняют её грудную клетку, а потом переваливают через неё, чтобы поглотить целиком, утопить, сделать её своей частью.              — Боюсь, иным образом я бы не выбрался, так что извините. Профессор, — добавляет через мгновение, как будто это обязательно сгладит все неровности язвительности и придаст необходимую вежливость. Но, благо, Минерва пока сосредоточена на его здоровье больше, чем на этикете.              — Сейчас будут довольно неприятные перепады температур, но ненадолго. Можешь закрыть глаза, а не прожигать мою палочку таким взглядом, Сириус, — говорит Минерва, ожидая, пока дрожащие веки сомкнутся, прежде чем приступать к возвращению прежнего здорового красивого носа. — Эпискей.              — Оу, — Сириус ожидаемо вздрагивает, но заставляет себя усидеть на месте. Минерва с горечью наблюдает, как его бледные пальцы впиваются в подлокотник кресла, чтобы остаться на месте и не подняться к лицу, которое сейчас прошибает лёд и жар, — это хуже, чем конечности.              — Нос будет куда более тонкой структурой, так что да. Но, думаю, ты справишься.              Руки Минервы нежно тянутся к чужим щекам, желая всей душой мягко приласкать и утешить, что-то неизвестное в груди Минерве приглушает боль липким и самым приятным теплом. Вместо этого она склоняет голову Сириуса в разные стороны, чтобы убедиться, что всё сделала правильно. Она не хотела бы причинять ему лишней боли, только не ему, только не сейчас. Сириус напрягается от одной лишь десятой этого жеста, и тепло в груди взрывается болезненным жарким пламенем, прежде чем в очередной раз сжаться в жутком разочаровании. Ничего серьёзного, физически он будет в полном порядке уже к утру, но это не унимает общую тревогу Минервы, совсем нет. Она в последний раз проверяет чарами диагностики — всё отлично, она же хороша во всём. Сириус к тому моменту уже успокаивает первоначальное рефлекторное напряжение и совсем детский испуг. Он даже улыбается. Да, ему определённо идёт улыбаться, особенно когда на лице нет столько крови. Минерва даже не пытается подавить порыв, который подталкивает её самым нежным касанием пригладить его щёки. Такая нежная кожа, такой невинный и потерянный взгляд, который Сириус мгновенно прячет за закрытыми веками. Как можно причинить этому ребёнку столько боли?              — Очевидно. Вы ломали себе что-нибудь? — Сириус склоняет голову набок, задерживая прикосновение Минервы на несколько мгновений дольше, глубже, нежнее.              — Я, может, и была куда более спокойной девочкой, чем ты и твоя компания, — Минерва усмехается, и это выходит удивительно искренне, — но все дети травмируются, так что.              О, она почти видит, как в глазах Сириуса, помимо давно стоящих слёз, мелькает привычное любопытство, почти что озорство, когда её слова заставляют его поднять подбородок. Он ищет ответы на её вновь сдержанном лице, словно может прочитать что-то в уголках её губ, еле заметной складке между бровей и блеске глаз за очками.              — Мне было двенадцать, и я была слишком погружена в чтение одной из книг, чтобы обращать внимание на лестницу под ногами, — сдаётся Минерва в итоге, как же удивительно естественно и легко делиться с Сириусом чем-угодно из её жизни. Даже если это совсем не к месту. Потому что Сириуса стоит отвлечь от боли и тревоги, хотя бы немного, стоит вновь подсветить каждую каплю доверия и безопасности. — Больше я не читаю на ходу.              Шутка ускользает от осознания и фильтров, соскакивает с язык в силу привычки и желания поддержать напряжённое хрупкое стеклянное настроение, чтобы не переломить баланс в сторону витающей в гостиной тьмы. Минерву ожидает успех, очевидно: Сириус морщит нос самым искренним жестом, качая головой. Она же ловит этот момент, чтобы призвать несколько зелий из соседней комнаты. Ей стоит заказать новых, успокоительное заканчивается быстро и во всё набирающимся темпе.              — Это так по-вашему, профессор, — смешок вымученный, жалкий, что-то среднее между секундой до сдавленного рыдания и хохота. Это же так по-сириусовски, что почти больно — до того её трогает, до того влажное тепло сжимает сердце. Будь её воля, она бы прижала этого ребёнка к себе в следующую же секунду, но она достаточно хорошо его знает, чтобы понимать, какой колкостью, страхом и защитной злостью будет воспринято любое подобное действие. И ему нужно помочь, нужно вылечить, нужно поговорить, выяснить всё.              — Вопрос за вопрос, Сириус? — вздыхает Минерва тихо, осторожно проверяя почву. Сириус чуть вздрагивает в плечах, но под абсолютно принимающим и понимающим взглядом позволяет себе чуть расслабиться, сдаться, согласиться еле заметным кивком. Звук, когда Минерва откупоривает склянку с зельем, резко разрезает замершую тишину. — Что случилось?              Сердце отсчитывает секунды.              — Мы немного повздорили.              О, отличное описание. Минерва сознательно заставляет себя держать лицо и осанку, чтобы не пропустить ни раздражения, ни разочарования.              — Я понимаю, что ты можешь быть импульсивным, но сбежать из дома? — её давление выверено, с тщательностью отмерено, меньше всего ей хочется, чтобы Сириус привычно закрылся от всех и от неё. И твой нос — обычно при трансгрессии кости не ломаются, не так ли? И не думаю, что ты тоже был увлечён чтением.              Сириус снова усмехается, и Минерва думает, что ему стоит прекратить мешать смех и слёзы, потому что это выше любых её сил. Она понимает, что его трещинам не нужно много времени, чтобы переломить это измученное тело и душу. Но она клянётся, что будет рядом, чтобы подхватить, утешить и понять, вне зависимости, что могло произойти, что он мог натворить, что могли сделать с ним.              — Дай руку, пожалуйста, — горло пересыхает, она едва ли понимает, что говорить, что делать, куда подаваться, — может быть больно, но это быстро пройдёт. Регенерация не самая приятная вещь.              — Ничего, спасибо, — Сириус с шумом выпускает воздух сквозь зубы, когда раздаётся шипение и от раненого пальца начинает подниматься густой пар. — Возможно, мы повздорили сильнее обычного, потому что мои родители — тупые последователи, и отец как обычно слегка не подумал, что пол на кухне скользкий. Мне нельзя было там оставаться.              Нельзя оставаться, потому что опасно? Минерва даже опускает факт оскорблений, это мелочи, и не то чтобы Сириус всегда выражался в нейтральных или тем более мягких терминах, когда дело касалось его семьи. Что произошло? Угроза жизни? Она знает, что Блэки не пренебрегают телесными наказаниями, и как бы она сама этого не одобряла, это было принято повсеместно: и в чистокровных кругах, и у магглов, с этим могло разобраться только время, скорее всего. Стал ли Сириус сбегать из-за этого?              Боль раскрывает его всего, цельного и разбитого, несмотря на завесу из злости, непринятия и выученного желания спрятаться и скрыться, закрыться от всех и от всего, чтобы никто не видел, чтобы прийти в себя в одиночестве. Минерва видит это кристально ясно, это очевидно и от того ещё более ужасно. Тяжёлый вздох, ещё один, вырывается с чуть изменённой интонацией, смешивая не только усталость и лёгкое раздражение, но и чистую боль.              Сириус запрокидывает голову, выдыхая любые остатки физической боли и дискомфорта, стараясь собрать свои стены назад — или не стараясь?              — Не заставляй меня вытаскивать слова клещами, Сириус, — Минерва сдаётся первой, понимая, что не сможет добиться большего, она не имеет права в конце концов. — Ты не обязан говорить, но мне хотелось бы понимать, что произошло и почему ты здесь. Сейчас не лучшее время для побегов, особенно ночью, — раскрывает себя тоже первой, пусть и не прямыми словами, доставая наружу главные тревоги и кошмары.              — Если вы о том, что я мог встретить Пожирателей Смерти, то не переживайте, профессор, я просто выбрал меньшее из двух зол, — голос резок, наполнен злостью и отчаянием. Сириус склоняет подбородок к груди, делая вид, что рассматривает заживший палец с новой ногтевой пластиной, хотя они оба понимают, что Минерва видит, что глаза его стекленеют ещё сильнее с угрозой, что вот-вот переполнятся. — Иначе этим Пожирателем стал бы я, а мне ужасно не хочется, знаете ли. Их идеология посредственна, уж молчу про лидера.              Вновь повисает пауза в разговоре, необходимая Минерве, чтобы суметь принять и понять каждое слово, сказанное Сириусом вслух, и написанное между строк. Предположение, почти ужасающий до дрожи вывод, единственно возможный после таких объяснений, — невозможен. Безумен. Да, семья Блэк была довольно своеобразной и принципиальной, но они же не могли просить подростка вступать в ряды приспешников тьмы. Не могли же? Минерва не может контролировать, как до того сжатые в белую линию губы размыкаются, чтобы выпустить изумлённый жалостливый выдох. Она пыталась держаться, видит Мерлин, она очень старалась, но это слишком, это больше, чем её усталая душа готова вынести.              — Ты хочешь сказать?.. — нет, нет, нет, это же почти предложение убийства: себя и других. — О, Сириус, нет.              Тот лишь пожимает плечами, кажется, надеясь резким пренебрежительным движением скрыть усиливающуюся дрожь. Смотреть на это почти что невыносимо. Сколько он ещё сможет держаться, не пролив ни единой слезы с самой их встречи, не вскрикнув от боли и ярости. Молчание и сдержанность Сириусу свойственны, это стоит признать, но это не значит, что относительная привычность помогает сердцу Минервы с болью.              — Ага, — интонация даёт трещину, широкую, грязную, отвратительную в своей неприкрытости. Он всхлипывает, яростно утирая лицо рукавом. — Ужин даже прошёл спокойно, а потом они оба: «Нам нужно поговорить», я уже почти начал возмущаться, что ни на какой брак не согласен, — перестань смеяться, ребёнок, перестань, — но мне сказали, что я должен принять Метку. На такой случай заготовленной речи у меня не было, пришлось импровизировать, и, возможно, это вышло слегка грубо, и...              «И».              Минерва не хочет знать, чем ему угрожали, что говорили, что сделали, чтобы он, вечный яростный бунтарь, который громче всех давал ясно понять, что не согласен с семьёй почти во всём, часто просто ей же на зло, чтобы он, несмотря на любые слова и мысли оставался дома, терпел, не жаловался, казался вполне смирившимся с тем, что они с семьёй слишком разные — слишком похожие в этой разности — и слишком несогласные, и чтобы он сбежал, не видя другого варианта.              — Сириус, что они сделали? — выдавливает из себя Минерва в итоге, осторожно прислоняясь к подлокотнику кресла.              — Ничего слишком серьёзного, — она бы точно поспорила. — Мой отец — идиот, он просто не рассчитал силу, но это просто последняя капля, я не знаю, — он продолжает бормотать, бормотать, и это так ему не свойственно, так неправильно, так пугающе уязвимо.              Минерва чувствует, почти что слышит, как трескается она сама, как тепло в груди и боль в сердце снова взрываются, сжимаются и распирают, чтобы она могла это выдержать.              — Сириус, — перебивает.              Тишина. Он поднимает голову, подставляя себя свету, рыдающего, дрожащего, так ужасно старающегося держать себя в руках, быть сильным, быть весёлым, вести себя, как обычно. Дрожащие уголки губ дёргаются в слабой попытке улыбнуться, но мышцы каменеют и тянут вниз.              — Профессор?..              — О, глупый ребёнок, иди сюда.              На этот раз движения раз абсолютно сознательно, желанны, правильны в каждой их дрожи и порыве. Она со свойственной себе твёрдостью и невыносимой нежностью обвивает одну из рук вокруг его судорожно вздрагивающих плеч, чтобы прижать Сириуса к своему боку. У него вырывается вздох, громкий, испуганный, дёрганный, но он тут же гаснет в настоящем рыдании. Оно так давно искало выход, так хотело вырваться и найти приют, найти принятие, найти хоть что-то, на что можно будет опереться, помимо самого себя и кучки друзей-подростков. Сириусу нужен был ответственный взрослый, всегда был нужен, а Минерва давно негласно взяла на себя эту роль. Сириус зарывается щекой в её грудь, отпуская любой контроль над дыханием, над голосом, над всем телом.              Сердце Минервы разрывается с каждым судорожным вдохом и выдохом, Сириус, кажется, напряжён до предела, а потому его колотит и выворачивает между стыдом и безразличием. Минерва всегда была только профессором, редко когда прорывалась мать, но её руки правда знают, как и с каким давлением лечь, каким движением пригладить спутанные волосы, как прижать ладонь к голове, к самому виску, чтобы прикрыть Сириуса от всего мира и от самого себя. Больно и абсолютно освобождающе в своей искренности.              — Я ненавижу их, — бормочет он со всхлипом, и громкие долгие слова вырываются в порыве слишком долго копившихся чувств и мыслей, — просто ненавижу, я думал, что могу перетерпеть, но я не могу, профессор, понимаете, я не могу...              Никогда не нужно терпеть. Никогда не нужно гнаться за любовью, принятием и пониманием, когда их не дают те, у кого они должны быть безусловно. Он так старался быть хорошим, даже в буре бунта и ненависти, желая стерпеть, переждать, сохранить хоть что-то. Минерва знает это, знает, слышит, понимает, Сириус говорил с ней. И эти болезненные стекленеющие глаза, когда Сириус услышал про безусловность не только от Джеймса, но и от Минервы, будут преследовать её бесконечно долго.              Ей следовало бы сделать что-то больше и лучше раньше. Хотя могла ли она, позволили бы ей, было ли это правильно? Но пока правильно только то, что Сириус здесь, в её объятиях, в безопасности. Со всем остальным они смогут разобраться вместе.              — Тихо, тихо, я понимаю, Сириус, ты… Ты правильно сделал, — Минерва наклоняется к нему, почти касаясь губами макушки, — слышишь меня? Тебя не могут заставить вообще выбирать сторону войны, ты ещё совсем ребёнок.              Ей нужно будет потом озвучить и другие более мелкие, но не менее важные вещи. Но пока она сосредотачивается на последней капле, на самом большом, на том, на чём и ей самой, и Сириусу будет легче сосредоточиться.              — Я почти совершеннолетний, — очередной судорожный всхлип заставляет его затихнуть, глотая воздух ртом, — и в этом проблема.              Да, в этом проблема. И Сириус даже представить себя не может, насколько она больше, чем он видит. Минерва мягко гладит его по плечу вниз по руке, монотонным движением убаюкивая их общие тревоги. Сириус заходится в очередной волне плача. Пусть, пусть плачет, как бы он это не ненавидел, не считал слабостью, не стыдился. Это необходимо. И она здесь, чтобы принять его любым, даже если он не примет себя сам.              — Ты ещё учишься. И даже если тебе было бы семнадцать, Сириус, — она усмехается, дожидаясь, когда его дыхание станет хоть немного спокойнее, не прекращая движений, не меняя успокаивающих интонаций, — профессора Дамблдора считают молодым. Ты-то уж точно мал. Особенно для войны. Никто никогда не достаточно взрослый для этого, — и он, и она, и Альбус. — В любом случае, ты этого не заслуживаешь, понимаешь меня?              Очевидно, ему нужно что-то побольше, чем простые слова своего профессора, но Минерва надеется, что это положит начало, что найдёт отклик в том, что он мог слышать от друзей и от семьи Поттер. Однажды он поймёт, поймёт по-настоящему, а не просто примет в порыве бунта, ненависти и подросткового желания оказаться бесконечно правым. Она сделает всё, чтобы он понял и принял. Если семья не смогла дать ему чего-то элементарного, как безопасность и любовь, то это сделает она. Минерва всегда добивалась лучшего во всём, и ей давно следовала действительно взять Сириуса под крыло, а не просто пить с ним чай после уроков во время обсуждения его уроков.              Плачь затихает постепенно, то идя на спад, то снова возвращаясь. Но Минерва терпелива и нежна в каждом утешающем бессмысленном слове и движении пальцев в его волосах. Он заслужил выплеснуть всё, что так долго резало изнутри, и она рада, что удостоена чести быть рядом и быть опорой.              — Ладно, ладно, спасибо, — шумно выдыхает Сириуса, медленным движением отстраняясь от груди Минервы, пока смущение и неловкость сковывает его тело неповоротливым камнем. Мокрые пятна при слабом свете не видны так ярко, как могли бы, и, кажется, это радует их обоих. — Извините, профессор, я не хотел, чтобы всё было вот так, — он замолкает, отводя красные и опухшие глаза в сторону, словно стараясь зацепиться за что-нибудь ещё в пространстве, которое недавно сузилось до одного лишь ощущения чужих рук и мягких интонаций. — Вы не думали стать целителем? У вас бы получилось.              После встречи с ним — постоянно, видит Мерлин. Но правда приятно видеть, как уголки его губ дрожат в улыбке, не смешанной с защитным безумием.              — Лесть, мистер Блэк, придержите при себе.              Ладно, она сделает вид, что не заметила, как Сириус абсолютно бесстыдно подмигивает ей, расплываясь в более яркой и широкой усмешке. Она спустит это ему с рук. Очередная пауза в разговоре затягивается, но молчание и тишина не давят, не угнетают: слова в них начинают собираться в более стройные мысли, медленно, мгновение за мгновением, осознание и анализ обволакивают с ног до головы тёплым и свободным одеялом.              — Можно мне остаться на одну-две ночи? — на выдохе выпаливает Сириус скорее одним словом, чем предложением. Он ещё спрашивает, как будто это не очевидно. Ещё и собирается с духом, чтобы уточнить, словно ожидает отказа. — Я не могу пойти сразу к Меде, в смысле, к Андромеде. Вдруг они решат меня искать, а я не хочу доставлять ей проблем, она только недавно родила. А Джеймс с семьёй в поездке, и... Я не знаю. Если нет, я пойму, я смогу что-то придумать, возможно всё-таки Меда или Ремус... Не знаю, я просто первое, что подумал, это были вы, и поэтому я здесь, и это ужасно глупо и странно, извините.              Ужасно, как много он думает и как боится. Как будто она может отпустить его в ночи непонятно куда и к кому, когда его семья действительно может начать поднимать бурю.              — Ты слишком много болтаешь, Сириус, тебе не нужно оправдываться. Всё в порядке, — она говорит последние слова с еле заметным нажимом, желая, чтобы он правда смог поверить. — Несколько дней не будут проблемой, и мисс Блэк... Ох, — как же быстро летит время, как сложно перестроить взгляд на мир, когда кругом видишь одних лишь маленьких детей, которые когда-то были студентами. А ведь Минерва ещё так молода, так мало преподаёт, — миссис Тонкс вернее, её точно не стоит тревожить вот так. Ты прав, лучше подождать пока буря немного утихнет. Я не против. Я даже рада, Сириус. Хорошо, что у тебя есть какие-то взрослые, которым ты доверяешь, и, если честно, мне льстит, что я одна из них.              Сириусу, кажется, нужно немного времени, чтобы обдумать её слова и действительно принять их в серьёз. Она не торопит его, лишь слегка сжимает его вновь напряжённое плечо в успокаивающем жесте. Профиль задумчивого Сириуса в мягком тёплом свете такой красивый и такой невинный, почти что детский, несмотря на всю угловатость и жёсткость, что Минерве приходится задержать дыхание, когда сердце снова ёкает внутри. Его хочется успокоить, вернуть привычную ухмылку и язвительные шутки, вернуть почву под ногами. Снова обнять, чтобы наверняка обезопасить от нападок мира и его собственных едких мыслей.              Возможно, она становится слишком мягкой.              — Не сдавайте меня никому, пожалуйста.              Мерлин, дайте ей ещё немного терпения.              — Тебе стоит уточнить, какого ты всё-таки обо мне мнения, — Минерва качает головой, поражаясь, на какие именно выводы и опасения толкают Сириуса её чёткие слова. Она встаёт, разминая затёкшие мышцы и кости, приглашая его за собой. — Давай выпьем по чашке травяного чая, а потом пойдём спать. Утром разберёмся, обещаю, мы обязательно придумаем. Да и моя гостевая комната всё равно слишком давно пустовала.              — Ладно... Ладно. Спасибо, профессор МакГонагалл. Вы лучшая, я всегда говорил.              Она в этом не сомневается, как теперь и не сомневается в том, что тепло и боль в груди будут только расти и множиться, заменяя друг друга и объединяясь из-за одних лишь конкретных серых глаз.              Минерва никогда не была матерью. Но она была профессором.              Иногда это слишком схожие понятия.