эгоизм в человеческом проявлении

За все время, проведенное в больнице, Антон побледнел на полтона, а в кожу въелся неприятный аромат спирта и стерильности. Не хотелось даже вспоминать это место, но шрам на шее ощущался фантомным ошейником. Он привязал духа к себе — живое, хотя и не совсем, существо, которое просто хотело свободы после всего этого ада. Олежа молчал, практически все время пребывания в больнице. Антон мог только догадываться о том, где он сейчас стоит и что испытывает. Тишина больничных стен была чересчур убийственной: скрежет лифта, стук каталок и перешептывания медсестер. Вместо всего этого он бы предпочел слышать голос Олежи. После смерти квартира стала лишь местом для сна, не более. Она не ощущалась как дом, в который хочется возвращаться и где тебя ждут. Жизнь, в принципе, потеряла смысл, но, похоже, он вновь появился на горизонте. Улицы опустели, лишь мельком проезжающие машины создавали фоновый гул. Часы тикали, показывая почти полночь. Антон стоял у кухонного острова, заваривая кружку крепкого, почти черного кофе. Вопрос о том, где сейчас Олежа, волновал его не первый день. Он постоянно оглядывался в надежде увидеть знакомый силуэт, но встречал только серые пейзажи и косые взгляды окружающих. Горячая жидкость обожгла горло, но Антон и бровью не повел. Раздражение кипело в нем похлеще вулкана, и оно росло в геометрической прогрессии. — Ты так и будешь молчать?! — не выдержав, крикнул он, со стуком поставив кружку. Коричневая жидкость плеснула на поверхность, пачкая лежащие рядом бумаги. Антон выругался, торопливо вытирая пятно первой попавшейся тряпкой. — Мы взрослые люди, Олег. Эта молчанка ни к чему. Он швырнул тряпку в раковину и с силой потер переносицу. У него было столько вопросов, столько слов и просьб, что душу буквально распирало, но то ли гордость, то ли глубокое чувство вины не позволяли заговорить напрямую. — Олег! Я знаю, что ты здесь. Прекрати это издевательство! — крикнул он, опуская локти на стол и утыкаясь в них лбом. Голос стал тише и отчаяннее. — Пожалуйста… Я же… я же не так много прошу. — Ты эгоист, — раздался отдаленный, но настолько родной голос, что в горле встал ком. Антон резко поднял голову в надежде увидеть его, но столкнулся лишь с пустотой. — Почему? Я же хотел как лучше, — голос надломился в немой мольбе. Он сутулился, продолжая глядеть в пустоту. — Лучше для кого? Для себя? С этим ты справился. Слова, как кошки, скребли по сердцу. Он ненавидел это чувство, ведь испытывал его слишком долго. Эгоизм? Разве желание спасти того, кто тебе дорог и за кого ты готов умереть — это эгоизм? Разве желание избавиться от прожирающего душу горя и вины — это эгоизм? Эгоизм можно понять. Это крайняя мера, когда смысл твоего существования сужается до одного конкретного желания и ты перестаешь быть кем-то, кроме заложника этой цели. Эгоизм можно понять, но можно ли простить? Руки побелели от напряжения, пока он сжимал край столешницы. — Я сделал как лучше для тебя! Ты должен жить. Тебе есть ради кого: Оля, родители, Дима, я, в конце концов! А ты…! Просто взял и умер! Вот так просто. Будто ничто не заставляло тебя жить все это время, — горячо говорил он, размахивая руками, будто пытаясь доказать что-то воздуху. — Я дал тебе возможность, Олег! Мы можем узнать, что случилось. Найдем убийцу и…! — А какой смысл? Даже если вы найдете убийцу, это не воскресит меня, — по коже Антона будто прошел ветерок, и голос стал настолько близким, что казалось, Олежа стоит прямо за спиной. Он инстинктивно потянулся назад, но, как это часто бывает, надежды оказались призрачными. — Антон, хватит мучить нас. Ради нас самих. — Но… но!.. — казалось, он растерял все слова, нервно лепеча. Он просто не понимал, как можно не быть благодарным своему спасителю. Своей любви. — Я же спас тебя из этого ада! — А ты меня спросил, было ли это адом? Может, я хотел начать все с чистого листа, раз судьба так поступила со мной. Даже в воспоминаниях ты видел меня таким, каким тебе было удобно! Хорошо, что этот цирк с правосудием завершился, — тон Олежи с каждым словом становился все тверже. Антон ненавидел это. Каждое слово заставляло погружаться в воспоминания о прошлых спорах. Воздух накалился, казалось, даже шторы зашевелились. — Ты эгоист, Антон! Чистой воды эгоист, который не хочет слушать никого, кроме себя и своих желаний! Комната погрузилась в тишину, но слова продолжали гулким эхом отзываться в ушах Антона. Глубоко внутри он прекрасно понимал чувства Олежи, но внешне продолжал стоять на своём. С губ сорвался тяжёлый вздох, будто ставя точку в этом разговоре. — Ты бредишь. Поговорим потом, а пока остынь, — сквозь зубы прошипел он, твердо шагая к распахнутой двери в спальню. Очередной побег, который не приведет к решению. Он убегал всегда: от проблем, от навязчивых мыслей, от самого себя. Слова были грузом, и какой бы образ красноречивого гения он ни строил, он понимал: Дипломатора больше нет. И вряд ли он возможен без Олежи. Ветер пронесся по ногам, захлопывая дверь прямо перед его носом. Антон застыл и, кажется, перестал дышать. — Нет уж. Давай поговорим.