Case 45

Впервые увидев Ким Сынмина, Чонин ловит себя на мысли, которая никогда раньше не приходила ему в голову. Эта мысль звучит так: я хочу целовать этого парня, пока он не забудет собственное имя. Вообще Чонин знает это имя, поскольку Бан Чан представляет их друг другу прямо сейчас, но само это осознание накрывает его, как удар грузовика. Осознание про поцелуи. За ним следует полномасштабный религиозный кризис, кризис сексуальности, и в течение недель и месяцев после встречи с Сынмином, в свои нежные восемнадцать, Чонин переживает череду тектонических жизненных сдвигов, которые сотрясают самые основы того, кем он себя считал. И всё же он выходит победителем… как закалённый в боях командир, как уставший, прошедший испытания, но несломленный, генерал. Да, он бисексуален. Да, он верит в Бога. Да, он влюблён в своего лучшего друга, но нет, у него больше нет времени и сил для новых потрясений, связанных с Ким чокнутым Сынмином. Хватит.

***

Три года спустя он узнаёт, что на самом деле — вовсе нет, не хватит.

***

Чонину безумно понравилось, когда Чанбин придумал Сынмину прозвище. Сначала ему это показалось очень забавным, тогда у Сынмина были более длинные волосы, и при определённом освещении или движении они напоминали болтающиеся собачьи уши. К тому же форма глаз, носа, линия скул, всё как будто идеально сходилось, не говоря уже о характере; Сынмин обожал игриво дразнить своих хёнов и получать за это нагоняй. Он издавал милые лающие звуки, чтобы привлечь внимание. И после любого бега тяжело дышал, приоткрыв рот. Все его повадки кричали: «щенок». Чонин не осознавал, насколько сильно ему это понравилось, пока не стало слишком поздно. Пока тепло в груди не превратилось в жар, который он уже не мог контролировать. Пока сравнение и образ не начали приносить ему болезненное, извращённое удовольствие: однажды девушка с его курса пришла на костюмированную вечеринку с собачьими ушами, и фантазия о Сынмине в чём-то подобном заставила Чонина гоняться за ней всю ночь (и трахать её, не снимая этих ушей, до самого утра). И он был так рад, когда со временем эти шутки сошли на нет и стали надоевшими, потому что для Чонина это превратилось во что-то…другое. Во что-то, к чему он уже не мог относиться нормально и привычно. Каким-то образом это стало неразрывно связано; образ Сынмина-щенка переплетался с образом Сынмином-лучшим другом, которого Чонин хотел трахнуть, одновременно командуя им и отдавая приказы, словно собаке. Всё замыкается в круг: желание спотыкается о собственные лапы и завязывается узлами. Желание обладать Сынмином именно таким образом, помимо всех прочих желаний, поставило Чонина в положение, которого он раньше не знал. Желание говорить кому-то, что делать, и видеть, как это выполняется, быть тем, кто принимает решения. Обладать таким контролем. Это более позднее осознание уже не ощущается как наезд грузовиком, оно подкрадывается медленно, исподволь, коварно. Оно направляет руки Чонина и окрашивает его голос, пока они с Сынмином не погружаются во что-то, что ни один из них до конца не осознаёт. Пока не становится слишком поздно: пакет чипсов из GS25 и Сынмин, тихий, послушный и молчаливо сидящий на диване, поедающий их прямо из дрожащей руки Чонина. Когда наступает это «слишком поздно», Чонину остаётся только поднять белый флаг и сдаться.

***

Его последнее — окончательное — открытие происходит уже без всякого внутреннего сопротивления. К этому времени он уже знает, каково на вкус поражение. После большого танцевального шоу, из-за которого Феликс, Хёнджин и Минхо нервничали неделями, в квартире Феликса и Хёнджина устраивается домашняя вечеринка. У Джисона случается свой собственный кризис, и Чонин пытается помочь ему, и это означает, что он ненадолго теряет Сынмина в переполненной, затхлой комнате. Когда он наконец снова его находит, Сынмин разговаривает с каким-то человеком-деревом у угловой стены; запрокидывает голову и улыбается своей красивой, насмешливой улыбкой, приподнимается на носочках, чтобы сказать ему что-то на ухо, перекричать музыку, гремящую из установленных колонок. Проще говоря, зрение Чонина вспыхивает красным. Красное значит «нет», «прекрати». Прекрати это. Прекрати всё это. Он обнаруживает, что уже проталкивается сквозь толпу, чувствуя, как в жилах закипает что-то уродливое и мощное, и резко одергивает своего хёна прочь. Он знает этого мужика, это Тэян, старший брат Нини, которому уже тридцать. Фу. И Сынмин явно не хотел, чтобы тот вот так вторгался в его личное пространство. — Эй, — он говорит и кладёт руку Сынмину на плечо. — Эй, — отзывается Тэян, выглядя сбитым с толку. — Как тебя зовут? Чонин сжимает челюсти и прожигает его взглядом. — Неважно. Мне нужно поговорить со своим хёном, извини. Пошли, хён. — И он обхватывает Сынмина за талию и тянет прочь, уводя в какое-нибудь более тихое, уединённое место, где он сможет… где они смогут оказаться подальше от всего этого. Увы, единственное, что приходит ему в голову, это ванная. — Ты там что, консультации проводишь? — спрашивает Сынмин, чуть запыхавшись, но явно стараясь перевести всё в шутку. — Разве не там ты говорил с Джисоном? Для Чонина это ни хрена не смешно. — Замолчи, — он бурчит, не задумываясь, и ловит себя на болезненном удовольствии от того, что не слышит ни звука от своего хёна, пока дверь ванной не захлопывается за ними, наконец создавая некое подобие тишины. — Он сказал тебе, что ему тридцать? — он требовательно спрашивает, скрещивая руки на груди. Сынмин моргает, и что-то отстранённое исчезает из его взгляда. — Откуда ты знаешь? — Он старший брат Нини. Она на моём курсе и тоже занимается танцами. — Чонину кажется, что его грудь вот-вот разорвётся. Что его сейчас вывернет, хотя он почти не пил. Что он сейчас схватит Сынмина, прижмёт к себе и …и каким-то образом пометит его как свою собственность. Это его хён. Его. — Он к тебе клеился, — он добавляет обвиняющим тоном. — Ну да, скорее всего, — Сынмин пожимает плечами. Абсолютно, мать его, нет. — Ему тридцать. — Мне через пару месяцев будет двадцать четыре. Это не такая уж разни… — Нет, — он огрызается, чувствуя, как его начинает потряхивать. — Нет. Не спи с ним. Сынмин моргает. В его взгляде не появляется та сладкая затуманенность, о которой Чонин изо всех сил старается не думать каждую ночь перед сном. То полное послушание, на которое Чонин, как он сам от себя не ожидал, рассчитывал … чтобы что? Чтобы отключить любимый разум и направлять его действия самому? Вызвать покорность и гарантировать, что Сынмин не станет ни с кем заигрывать… ни с тем парнем, ни вообще с кем-либо, кто не Чонин? Это открытие жалит. Это заставляет его чувствовать себя грязным и жалким. Из всех хёнов именно этот самый особенный и самый любимый, и именно его Чонин не в силах видеть рядом с другим парнем. Он страстно ненавидел бывшего Сынмина ещё до того, как узнал, что для этого есть веские причины. Но на самом деле Чонин не имеет права присваивать себе лучшего друга. И уж точно не имеет права говорить с ним таким командным тоном. — Я… — Чонин мотает головой. — Прости, я… я знаю, что не имею права… — командовать тобой, по-настоящему, даже если мне кажется, что я умру, увидев тебя с кем-то другим. — Я хотел сказать, тебе не стоит с ним спать. Он слишком старый. Сынмин мгновение смотрит на него в упор. — Эм, я вообще-то и не собирался. — О. — Чонин с трудом сдерживается, чтобы не прикрыть ладонью пылающее, без сомнений красное лицо. — О, тогда ладно. Отличная реакция, ничего не скажешь. Сынмин не его собственность … люди так не устроены. О чём он вообще думал? Он направляется к двери ванной, и Сынмин идёт за ним, но он не может заставить себя открыть её, не задав последний вопрос. Ему нужно знать. Если его сердце сейчас разобьётся, он должен… подготовиться. — Ты собираешься снова с ним разговаривать? Сынмин сразу же мотает головой. — Нет. Чонин чувствует, как дёргается челюсть, и сжимает зубы, чтобы не сделать такую глупость, как улыбнуться. Он кивает, жёстко и уверенно. — Хорошо. Он думает о том, слышит ли Сынмин то, что он вкладывает в это слово каждый раз, когда произносит его таким тоном. Понимает ли он, пусть даже подсознательно, что Чонин на самом деле имеет в виду. Хороший мальчик.

***

С самого детства Чонин мечтал о щенке, которого мог бы назвать своим. Ему нравилась мысль о лучшем друге, который принадлежал бы ему без остатка. Это соответствовало его детским желаниям; средний ребёнок, на которого никто особо не обращал внимания, вырос во взрослого, который очень ревностно относится к тому немногому, что всё-таки становится его. Он не совсем до конца понимает, как его детское желание, которое так и не исполнилось, в итоге вылилось в то, что происходит между ним и Сынмином. Но он просто знает, что это, возможно, лучшее, что когда-либо случалось с ним.

***

— Хён, привет. Как ты? Чонин заходит в студию Сынмина, скидывает обувь носком о пятку, аккуратно ставит сумку на пол и принимается стягивать лёгкий свитер. Сынмин не отвечает ему, и когда Чонин смотрит на него, сразу понимает почему. — Хён? Взгляд Сынмина чуть потерянный, чуть отсутствующий… уже немного расфокусированный (уже? Чёрт), словно любой вопрос сложнее «да» или «нет» сейчас для него непосилен. Обычно в такой ситуации Чонин тут же бы на него накинулся или сменил бы вопросительный тон на приказной, но сегодня у них всё немного иначе. Или, по крайней мере, иначе в рамках и без того уникальной договорённости, в которой участвуют Чонин и Сынмин. Чонин прекрасно понимает, что в университетской жизни формат «друзья с привилегиями», это не что-то из ряда вон, но он уверен, что детали их договорённости (то, что Сынмин может входить в сабспейс в безопасной, контролируемой обстановке под руководством Чонина) всё-таки немного выделяют их на фоне остальных. Как правило, они договариваются о сценах заранее, подробно переписываются или обсуждают всё по телефону, но в этот раз этого не произошло. Вот в чём отличие. Оба были слишком заняты финальными экзаменами, чтобы всё как следует спланировать, поэтому решили обсудить всё лично при встрече. Сейчас. Прежде чем начать. Но сейчас Сынмин совсем не выглядит спокойным и рассудительным. И уж точно не похож на человека, готового к беспристрастному обсуждению кинка; не тогда, когда он смотрит на Чонина таким взглядом. Чонину знаком этот взгляд. Он думает о нём каждую ночь, когда ложится спать. — Сынмин-хён, — он зовёт слегка дрожащим голосом. Он надеется, что Сынмин этого не заметит, а потом вспоминает, что Сынмин точно не заметит. В ответ — тишина. — Хён, — Чонин повторяет. Уже чуть твёрже. На это Сынмин всё-таки сосредотачивается, медленно моргает, беря лишнюю секунду, чтобы вернуться к Чонину. — Мм? — от откликается скорее вопросительным звуком, чем словом. У Чонина дёргается член. — Ты… — Он сглатывает, подбирая вопрос, который вернул бы Сынмина в настоящий момент, что-то, что не было бы приказом, но и не было слишком сложным для ответа, чтобы не сбить его с толку и не причинить дискомфорт. Он чувствует себя чудовищем, за то, что вынужден осторожно выводить Сынмина из этого состояния, вместо того чтобы позволить ему просто плыть в нём и наслаждаться, но это не то, о чём они договаривались. Им нужно убедиться, что то, что произойдёт дальше, это действительно то, чего хочет Сынмин, и что он сам участвует в принятии этого решения. — Ты думал о том, что ты хочешь, чтобы мы сегодня сделали? — Чонин останавливается на этом. Он надеется, что этот вопрос не окажется слишком сложным для его хёна. Сынмин сглатывает, а затем выдыхает. — Эм. Не знаю. — Он такой красивый, что у Чонина ноет сердце (и член тоже). — Я не уверен. — Он смотрит на Чонина ищущим взглядом. — А что ты хочешь? Чонину хочется ответить что-нибудь глупое, вроде «тебе не стоит меня об этом спрашивать», или «ты даже не представляешь, чего я хочу», или просто: «тебя. О, кстати, ещё я люблю тебя». Вместо этого он говорит: — У меня есть идея. Но только если тебе… это правда понравится. Сынмин сдержанно кивает. Ждёт. Чонин всё ещё привыкает к тому, насколько неловко это иногда ощущается, вот так, в лоб, раскрывать свои желания перед тем, к кому они обращены. Проговаривать их вслух. Но Сынмин сейчас выглядит более собранным, находящимся в моменте, и Чонин заставляет себя сказать это. — Эм… Я принёс. — У него горит лицо. — Аксессуары. — … Аксессуары. — Его голос звучит скептически, но Сынмин кажется самым настоящим с момента, как он открыл Чонину дверь. — Заткнись, не… не украшения какие-нибудь, — бормочет Чонин, и Сынмин фыркает. — Это… Я купил. У меня есть… п-поводок и, эм… ошейник? После этого его хён перестаёт шутить. Когда Чонин смотрит на него, Сынмин краснеет, и его рот слегка приоткрывается. — О. В животе у Чонина разливается тепло. Он уже начинает твердеть, член наливается кровью и настойчиво упирается в молнию джинсов. — Да. Если ты хочешь. Сынмин сглатывает, и взгляд Чонина скользит к шее своего хёна. Она тонкая, длинная, бледная, с отчётливо выступающим кадыком. Сынмину нравится, когда Чанбин обхватывает её рукой, он сразу расслабляется, словно обмякает, почти по-павловски реагируя на этот жест. У него, должно быть, очень чувствительная шея. С Чонином он так никогда не заигрывает, сдаёт сразу же, стоит Чонину лишь намекнуть на раздражение. Слишком податливый, чтобы у Чонина был повод повторить приём Чанбина. Чонин не понимает, что это значит. — Хорошо, — говорит Сынмин. Он бросает взгляд на сумку, которую Чонин аккуратно оставил у входа; они всё ещё неловко стоят посреди комнаты, лицом друг к другу. — Я хочу. Чонин мягко улыбается: — Хорошо. И взгляд Сынмина тут же становится стеклянным. Это просто безумие — наблюдать, как это происходит в реальном времени. Как расслабляется его линия плеч. Как в его позе (в этой покорности) что-то отпускает, словно одно это слово щёлкает переключателем в сложном мозгу Сынмина, превращая все его многоуровневые мысли в белый шум. — Дерьмо, — Чонин бормочет. — П-прости. Хён, подожди, — он зовёт, пытаясь вернуть его. — Побудь со мной ещё немного, ладно? Мне нужно спросить, чего ты хочешь. Подробнее. Сынмин медленно моргает. — Подробнее, — он повторяет с заметным усилием. — Да. Мне нужно убедиться… ты хочешь его надеть? Ошейник? Сынмин тут же кивает. — И… если я пристегну поводок. — Они оба застывают. В случае Чонина — из-за подавленной дрожи, которую он гасит, напрягая мышцы. — Если я. Потяну его. У Сынмина сбивается дыхание, и он снова кивает. — Пожалуйста, — он выдыхает. — Да, пожалуйста. — Только не слишком сильно, — говорит Чонин. — Сильно, — отвечает Сынмин. — Потяни. Дёрни. Сильно, пожалуйста. Блять. Блять. Он не знает, как это остановить, как всё сбросить и остудиться. Сынмин всё ещё говорит, и это уже хоть что-то, но как бы сильно Чонину ни хотелось поддаться, он обязан пройтись по всем пунктам. Предполагается, что они должны обозначить границы, договориться о ходе и этапах происходящего. Это ответственность Чонина, как того, кто здесь ведёт, следить за правилами и удерживать рамки. — Не слишком сильно, — он повторяет. — Ты будешь. На… — На полу, — Сынмин перебивает, и его голос звучит так легко, почти невесомо. — На руках и ногах. На коленях. На полу. Пожалуйста. Чонин кивает, его дыхание такое поверхностное. — Хорошо. — Он позволяет себе задать ещё один вопрос. — И я могу выгулять тебя? Ты этого хочешь? Сынмин кивает с явным рвением, и Чонин невольно думает, что будь у него сейчас волосы подлиннее, как раньше, они бы подпрыгивали при каждом движении. — Да. Да. — Потом он добавляет: — Пожалуйста, не заставляй меня говорить … И у Чонина всё сжимается внутри, но ему всё равно становится легче, по крайней мере Сынмин способен обозначить то, чего не хочет. Может быть, всё ещё в порядке. — Конечно, нет, — Чонин с готовностью отвечает, и в его голосе появляется тёплая, успокаивающая глубина, которую он вряд ли смог бы вызвать в каком-то другом контексте. — Ты ведь можешь только лаять, да? Говорить ты не будешь. — Да. Лаять. Только это. — Сынмин тоже раскраснелся. Его глаза блестят. — И потом. Можно мне… — Он на мгновение указывает на ноги Чонина, и Чонин вспоминает. Сынмин указывает на его голень. Несколько недель назад, когда всё это зашло дальше, Сынмин тёрся о его голень и кончил таким образом. А потом, всего через пару мгновений, заставил кончить и Чонина. — Ты хочешь кончить? Хочешь использовать меня, чтобы тебе было хорошо? — Пожалуйста, — Сынмин снова повторяет. — Пожалуйста. И ты тоже. Хочу, чтобы тебе… тоже было хорошо. Чонин кивает; в ушах звенит. — Хорошо. Да. «Зелёный» — это «можно», верно? Как ты мне это покажешь? Сынмин тут же тянется к нему и один раз легко касается его предплечья. — И как мы ставим паузу? Сынмин касается его дважды. — А если я сделаю что-то, что тебе не понравится, или нам нужно будет остановиться…? Он касается его три раза. Чонин кивает, мысленно перебирая самые важные моменты… всё ли они учли? — Мы можем начать? — спрашивает Сынмин, подталкивая его той же рукой, которой он только что прикасался к нему. — Пожалуйста, пожалуйста, Айен, мы можем… Он почти уверен, что да. У него есть представление о том, чего он хочет … да кого он обманывает, он был одержим этим и планировал это целую вечность, и его руки практически дрожат от желания. — Да. Да, мы можем начинать. Сынмин выдыхает; хён Чонина, который обычно ни за что не стал бы умолять о чём-либо, сейчас ждёт разрешения на каждый шаг. — Почему бы тебе не опуститься на пол, м? Так стоять не имеет смысла. Пелена облегчения застилает Сынмину глаза, и то, как он опускается, просто великолепно. Возможно, это любимая часть Чонина во всём этом, хотя он так дорожит каждым мгновением, что выделять что-то одно сложно. Сынмин расслабляется, по нему растекается то самое размягчение в теле, которое появилось раньше, но теперь, получив разрешение, он опускается — и буквально, и метафорически. Тонет. Чонин смотрит, как мягко подгибаются его колени и тело опускается на пол, сначала на колени, потом он наклоняется вперёд и выставляет руки, опираясь на них. — Так-то лучше, — говорит Чонин, и его голос звучит так легко. Он всегда думает о том, насколько вообще Сынмин осознаёт, как сильно Чонина заводит и трогает один только его вид. Он боится, что Сынмин знает. И боится, что не знает. — А теперь оставайся так, хорошо? Сынмин кивает, его рот чуть приоткрыт, и он счастливо дышит. Чонин спотыкается на обратном пути к коридору, на мгновение приседает, чтобы схватить сумку, и из-за спешки и неловкости внутри раздаётся характерный звон того, что внутри. Сынмин настораживается, реагируя на звук. Какой же он хороший мальчик. — Оставайся, — Чонин твердо повторяет. Щенок остаётся на месте. — Хороший мальчик, — он хвалит, с нежной улыбкой наблюдая, как Сынмин заметно прихорашивается от его похвалы. Чонин обожает это. Чёрт, иногда ему хочется просто жить в этом состоянии — в этой странной силе, в этой власти, от которой так легко стать зависимым, которую он держит над своим щенком. Потому что этот щенок принадлежит ему. Целиком. Полностью. И никогда сильнее, чем в этот самый момент. Сначала он достаёт ошейник; чёрный кожаный, с заклёпками, регулируемый. Он стоил до смешного дорого, но после долгих часов изучения и перечитывания отзывов в сети покупка ощущалась чертовски правильной. Сынмин вздрагивает, но остаётся идеально неподвижным и послушным, пока Чонин надевает ошейник ему на шею, продевает пряжку и застёгивает так, чтобы ошейник прилегал плотно, но не сильно, комфортно. — Коснись один раз, если тебе удобно, два — если нужно подправить, — говорит он, протягивая руку, чтобы Сынмин мог дотронуться. Он уже может сказать наверняка, он учится распознавать моменты, когда Сынмин слишком глубоко уходит в своё особое пространство, чтобы говорить, и сейчас это произошло мгновенно. Сынмин не может произнести ни слова. Щенок касается его один раз. — Хорошо, — говорит Чонин. Он замечает, как Сынмин дрожит, как сбивается его дыхание. — Сейчас я пристегну поводок, хорошо? Ты ещё учишься, так что мне нужно убедиться, что ты не уйдёшь слишком далеко. Он фантазировал об этом бесчисленное количество раз, но ничто не могло подготовить его к тому, каково это — держать в руке конец короткого чёрного кожаного поводка, который без слов объявляет его хозяином Сынмина. Ему приходится сделать паузу. От осознания подтекста кружится голова. Его. Этот щенок — его. — Если… — он сглатывает; лицо горит, шея вспотела, уши пылают. Он так возбуждён, что, кажется, придётся выкинуть бельё, так как он уж промок внутри боксёров. — Если ты будешь достаточно хорошо себя вести, возможно, потом я сниму его. Сынмин издаёт тихий всхлип, мягкий, едва слышный звук, от которого Чонину всё равно становится больно от желания. — Хочешь показать мне? — спрашивает Чонин. — Хочешь доказать, что умеешь вести себя? Его щенок кивает, всё ещё стоя на четвереньках, такой послушный. Чонин тянет за поводок очень-очень легко. Он видит, как ошейник повторяет движение, почти неощутимо натягивая бледную кожу на шее Сынмина. На самом деле — едва-едва; Чонин очень осторожен. Глаза Сынмина на мгновение закатываются, ресницы дрожат, и Чонин почти следует за ним. Но он должен сохранять контроль над Сынмином и над собой. — Сюда, щенок, — выдыхает Чонин и жестом предлагает Сынмину следовать за ним. Он делает несколько неуверенных шагов, аккуратно натягивая поводок, выжидая, что за ним последуют. Его послушный милый мальчик именно так и делает; ползёт следом на четвереньках. Его застиранная белая футболка болтается на теле, ничего не скрывая, и Чонин видит, как румянец с лица Сынмина спускается вниз, по плоской груди, между напряжёнными сосками. Ниже он замечает и явную эрекцию, натягивающую серые спортивные штаны его щенка, настолько отчётливую, что он невольно задаётся вопросом, есть ли на Сынмине вообще бельё. Они добираются до места рядом с кроватью Сынмина, где на тонком ковре его коленям будет хоть немного легче. — Сидеть, — говорит Чонин, и Сынмин сразу же оседает назад, опускаясь на пятки, усаживаясь своей милой маленькой попой на голени. — Хороший мальчик. Сынмин легко дышит, почти задыхаясь от похвалы. Видно, что ему хочется извиваться, но он держится. — Лапу, — говорит Чонин, чуть наклоняясь вперёд и протягивая руку. Он обматывает поводок вокруг запястья, освобождая ладонь. Щенок тут же поднимает руку и неуклюже накрывает ладонь Чонина своей. Ему с трудом удаётся поднять взгляд; его веки отяжелели, и он моргает так медленно, словно сквозь сон. — Какой хороший щеночек, — Чонин выдыхает, на мгновение удерживая Сынмина за руку. А потом поддаётся внутреннему порыву и тянется погладить его. Сынмин дрожит… его глаза, наконец, закрываются, лоб разглаживается, и когда Чонин запускает вторую руку ему в волосы, царапая кожу головы и то самое место за ушами, которое Сынмин так любит, тот начинает издавать тихие, довольные звуки. Низкое, удовлетворённое урчание, не совсем мурлыканье, но очень близкое к этому. Чонин чувствует, что его буквально трясёт изнутри. — А теперь перевернись, — говорит Чонин, снова перехватывая поводок и убирая руку. Позже он сможет погладить Сынмина ещё раз. Сынмин ложится на спину, позволяя рукам упасть по обе стороны от головы, пальцы слегка согнуты, почти как лапки. Он приоткрывает глаза; его живот оголён из-за того, что футболка задралась, и это до боли идеально. Он такой идеальный. — Ты такой хороший, щенок, — голос Чонина звучит хрипло и абсолютно искренне. Он никогда ещё не говорил ничего более настоящего. — Уже такой хорошо обученный, да? — Он опускается на колени рядом с Сынмином и кладёт свободную от поводка руку на мягкий, плоский живот, поглаживая его. — Тебе хорошо? Мм? Тебе нравится это? Сынмин кивает, голова покачивается вверх-вниз, чуть заваливаясь, но он всё же старается и один раз касается бедра Чонина рукой. Зелёный. Хорошо. Можно. Чонин благодарен. — Хороший мальчик, — Чонин хвалит его, продолжая гладить живот. — Какой же должна быть твоя награда? Он ожидает паузы, или уточнения вопроса, или того, что ему придётся переформулировать, чтобы Сынмину оставалось ответить только «да» или «нет», но Сынмин тут же тянется вверх и хватает поводок, свободно висящий между ними. Он резко дёргает его. — Ах, — бёдра Чонина чуть расходятся, и ему приходится на мгновение поправить себя, когда по телу проходит волна возбуждения, пробирающая до костей. Намерение Сынмина невозможно истолковать иначе; он тянет за половину поводка так, чтобы ошейник врезался в горло, куда сильнее, чем Чонин позволял себе раньше. — Осторожно. Сынмин тихо скулит, пытаясь вложить в его руку натянутую часть поводка, будто передавая контроль Чонину. — Эй, — Чонин предостерегающе одёргивает. — Я же сказал — осторожно. Мы же не хотим оставить синяки на твоей красивой шее. Но пресс Сынмина напрягается, и он откидывает голову назад… в ответ на эти слова. На …саму мысль о синяках. В животе Чонина всё взрывается, но он знает, что они не могут пойти по этому пути. По крайней мере, пока что. Ему нужно больше опыта, знаний и практики, чтобы Сынмин оставался в безопасности. Он собирается хорошо заботиться о своём щенке. — Нет, — он говорит так твёрдо, как только может. — Не сегодня. Вставай, давай. Он тянет за поводок, всё ещё куда мягче, чем это делал Сынмин, и заставляет его снова подняться на четвереньки и последовать за ним. Он делает несколько шагов по комнате, убеждаясь, что щенок ведёт себя хорошо, не тянет поводок и не заставляет ошейник снова впиваться в шею. Сынмин послушен. Он ускоряется, оставляя поводок немного провисать, когда Чонин проверяет его, и замедляется, когда замедляется Чонин. Чонин такой твёрдый, что у него кружится голова. Он поворачивает обратно к кровати и в полубреду думает о накладных ушках и затычках с хвостами, о том, чтобы повторить это, дать Сынмину что-нибудь погрызть, заставить его приносить вещи, лаять, кусаться и… В этом наваждение он теряет концентрацию. Всего на секунду. Когда они возвращаются к ковру у кровати Сынмина, огибая шкаф, который так знаком Чонину, он на мгновение смотрит вперёд и не проверяет, ведёт ли Сынмин себя по-прежнему послушно, следует ли ещё за ним по пятам. Он чувствует, как поводок натягивается, и слышит сдавленный стон. Он тут же спотыкается и разворачивается к щенку с равной долей беспокойства и гнева, но Сынмин оказывается сгорблен, с закрытыми глазами и отвисшей челюстью, на лице почти болезненная сосредоточенность. В ту же секунду Чонин понимает, что тот кончает. Блять. Какого чёрта. Чонин роняет поводок и смотрит, чувствуя себя совершенно безумным, перегретым, изменившимся … ему даже трудно дышать. Сынмин смущённо выгибает спину, по его позвоночнику пробегает мелкая дрожь, пока он кончает в свои спортивные штаны нетронутый, без единого прикосновения. Чонин замечает, как по внутреннему шву расползается небольшое тёмное пятно. Всё происходит из-за самого короткого, удушающего рывка за поводок. — Чёрт. Щенок не издаёт ни звука, только тяжело дышит и вздрагивает, напоминая Чонину их первую сцену, их первую попытку погрузить его в это состояние и то, как всё тогда усложнилось. Как тогда он тоже кончил без прикосновений, во время того, что вообще-то должно было быть уходом после сцены. — Боже… я не могу поверить, что ты только что сделал это, — он бормочет, внезапно испытывая потребность присесть. Он опускается на край кровати, так, чтобы не отрывать взгляда от Сынмина. Сынмина, который всё ещё стоит на четвереньках и не двигается. Он уже кончил, но всё ещё стоит, застыв, голова повисла между плеч, губы приоткрыты, и тонкая струйка слюны медленно собирается во рту, стекая на ковёр прозрачной нитью. — Ты мог навредить себе. Должен ли он сказать «жёлтый»? Приостановить сцену? Или вообще «красный»? Он не уверен. Он так возбуждён, и всё это так… сбивает с толку, правила, его роль, то, что он должен делать, когда его тело уже знает, чего от него хочет. Сынмин явно не пострадал, его дыхание прерывисто из-за оргазма, который он только что испытал, но в остальном он выглядит в полном порядке. Да, Чонин почувствовал вспышку тревоги, но сейчас она уже прошла. Они смогут обсудить это позже. Сейчас ему хочется мягко пожурить своего хёна, но ещё больше — позаботиться о нём. Больше всего на свете он хочет заботиться о нём. — Иди сюда, — он говорит, указывая на пространство между своих ног. Сынмин тут же подползает к нему и садится, не нуждаясь в дополнительной команде, его взгляд совершенно пустой. Отрешенный. В блаженном, затуманенном состоянии. Никто не мог бы обвинить Чонина за то, что он отложил выговор на потом. Некоторые щенки слишком милые, чтобы их наказывать, а для этого у него в сердце приготовлено самое мягкое место. — Тебе понравилось? — он спрашивает, многозначительно глядя на пятно в промежности штанов Сынмина. Сынмин не отвечает, но его голова неопределённо покачивается вверх-вниз. Чонин снова запускает руку ему в волосы, притягивая ближе к себе на колени. Не обязательно к своему возбуждению, он просто хочет погладить его. Ему не нужно кончать…да, он хочет, он такой твёрдый, что напряжение почти болезненно, но если понадобится, он разберётся с этим самостоятельно, чуть позже. Сейчас дело не в нём. — Тебе очень нравится ошейник, да? — Чонин спрашивает, почёсывая его за ушами. Сынмин неопределённо кивает, а затем пытается наклониться вперёд, к выпуклости на джинсах Чонина. — Тц. — Чонин удерживает его за волосы, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом, сейчас это важно. Ему нужно убедиться. — Ты не обязан это делать, — он говорит Сынмину. — Ты понимаешь? Сынмин смотрит на него снизу вверх. Его взгляд всё ещё затуманен, он выглядит почти сонным, но он открывает рот и справляется с речью. Он спрашивает: — Награда? Член Чонина дёргается. — Чёрт. После этого Сынмин сопротивляется его удержанию, пока Чонин не сдаётся, отпускает его, позволяя уткнуться лицом в его напряжённый пах, а затем быстро, ловкими, такими по-человечески умелыми, руками расстегнуть пуговицу и молнию на джинсах Чонина. Освобождённый от ткани его член подпрыгивает, ударяясь о низ живота, и Чонин не сдерживает короткого стона, который вырывается сам собой. А потом влажное тепло языка Сынмина неуклюже, жадно обхватывает его член, заливая его слюной. — Чёрт, — он выдыхает, бёдра двигаются навстречу ощущению. — Ох, это… это твоя награда? Это то, что ты хотел? Сынмин лихорадочно кивает, пачкаясь и размазывая блеск предэякулята по лицу вместе со своей собственной слюной, он поднимается губами вверх к головке члена, принимает её в рот, посасывая. — Ох, ч-чёрт возьми, ах, — Чонин задыхается, обе руки тут же ложатся на голову Сынмина — не чтобы толкать или направлять, а просто чтобы удержаться самому. — Тебе нравится? — он тяжело дышит, всё тело ощущается будто в огне. — Нравится, да? Сынмин приглушённо мычит, от чего у Чонина по спине сбегают мурашки, его таз дёргается, а пальцы ног судорожно сжимаются в ворсе ковра. Он двигает головой вверх и вниз, покрывая Чонина тёплой слюной, выглядя таким благодарным, таким довольным тем, что Чонин позволяет ему это, и Чонин старается продержаться как можно дольше, чтобы Сынмин успел насладиться всем этим, он правда старается, но всё нарастает слишком быстро. — Я… милый щенок, хороший щенок, ты такой хороший, люблю… — заткнись, осторожно, — люблю какой ты хороший, хороший мальчик… Сынмин отвечает на это вторым, более громким звуком и действительно проводит тупым краем зубов по нижней части члена Чонина, и внезапно Чонин задыхается и кончает ему в рот. — Чёрт, прости, я… Непристойный, влажный звук, который следует за этим, заставляет глаза Чонина закатиться, а явное удовольствие Сынмина подталкивает его ещё дальше, жар в животе разливается по горлу Сынмина, судороги в нервных окончаниях заставляют его дрожать от удовольствия. — О Боже мой, — он шепчет, опустошенный сразу во всех смыслах. Он вздыхает и смотрит вниз, на своего щенка, видя, как Сынмин облизывает губы и даже тянется к подбородку, чтобы ничего не пропало. Господи, чёрт возьми. — Ах. Сынмин прижимается щекой к бедру Чонина, чуть оседая к нему, язык беспомощно высовывается, и Чонин больше не может выносить, что он так далеко, на полу. — Иди сюда. — Он дрожащими пальцами отстёгивает поводок и роняет его, затем помогает Сынмину перебраться на кровать. Как только его хён благополучно устраивается, Чонин полностью стягивает с себя джинсы и бельё, и тут же возвращается, быстро переворачивая Сынмина так, чтобы обнять его сзади. Обхватив его руками, он глубоко, довольно вдыхает. — Давай немного пообнимаемся, — он говорит Сынмину, не забывая о том, что сейчас важно постепенно выводить его из этого состояния, подталкивая к принятию собственных решений. — Хочешь поспать? Сынмин мотает головой, а затем добавляет: — Нет. Чонин легко сжимает его в своих объятиях. — Хорошо. Тогда я просто немного тебя подержу, ладно? Сынмин тихо мычит, соглашаясь: — Да. Чонин улыбается ему в затылок. Сынмин так вкусно пахнет. — Хорошо. — Он устраивается поудобнее и начинает тот самый поток похвал, которым обычно осыпает Сынмина после сцены. — Ты был таким умницей, — он шепчет. — Ты был таким хорошим для меня, выполнял мои команды… — Нет, — Сынмин глухо возражает. — Был. Плохим. — Шшш, всё нормально. Ты же ещё учишься, верно? — Он чувствует, как Сынмин окончательно расслабляется в его руках, прижимаясь крепче. — Ты такой хороший щеночек, так красиво смотрелся в ошейнике и на поводке, да? Тебе же понравилось, когда тебя водили, правда? Сынмин шевелится в его объятиях, потом берёт одну из рук Чонина и тянет её вниз, пока тот продолжает говорить. — И ты заставил меня чувствовать себя так хорошо… так постарался для меня… Сынмин ведёт руку Чонина по своему животу, вниз, останавливаясь между своих ног. Он снова возбуждён. — Хм, такой нуждающийся мальчик… уже снова готов? Сынмин кивает, снова ёрзает и начинает тереться о руку Чонина, лениво подаваясь в неё. У Чонина от этого может в самом деле снести голову, насколько это горячо. Вообще предполагалось, что это будет последующим уходом после сцены, но он не собирается отказывать Сынмину во второй разрядке. — Тебе правда нравится слышать, что ты хорошо справился, да? — продолжает он, двигая кулаком поверх уже испачканной одежды Сынмина. Он подаётся вперёд, вжимаясь в задницу Сынмина, хотя только что кончил, и всё равно, его чувствительная, налитая эрекция дёргается от приглушённого давления. — Ах… снова весь завёлся просто от того, что услышал, какой ты молодец. Тебе понравилось заставлять меня кончать так сильно? Сынмин стонет мягко и сладострастно. — Награда. Приз, — он выдыхает, теперь уже резче подаваясь навстречу прикосновениям. — Чёрт… так вот что? Это и было твоей наградой? — Да, да, ах, пожалуйста, пожалуйста… — Хочешь кончить ещё раз? — Чонин целует его в шею, прямо над ошейником. — Ты ведь сделаешь всё, что я скажу, да? Решение за мной, правда, щенок? Кончишь ты ещё раз или нет. — Да. Да. — Хм. — Он чувствует себя таким сильным. Таким могущественным. Что-то овладевает им. — Скажи, что ты весь мой. Скажи, что я владею тобой … и я позволю тебе кончить. — Да… — Сынмин задыхается. — Мм-я… твой. Я принадлежу тебе, я твой… — Хороший мальчик, — рычит Чонин. — Можешь кончить, хороший щенок. — Ах, ах, пожалуйста… — И тут Сынмин отпускает руку, которую вжимал себе в пах, и тянется вверх, обхватывая собственную шею, что выглядит автоматическим, отработанным движением. — Чёрт, Йен-а, чёрт… Чонин смотрит, как тот сжимает себя, не в силах ни пошевелиться, ни остановить его, ни даже задуматься, стоит ли, и Сынмин кончает. Снова. Чонин чувствует, как тело Сынмина напрягается и сочится сквозь ткань под его ладонью, а сам Сынмин издаёт прерывистые, сладкие звуки, которые ни с чем не спутаешь. Когда всё заканчивается, он безвольно откидывается назад, растекаясь по груди Чонина, отпускает шею и роняет руку на матрас, пальцы снова сжимаются, почти как лапка. Повисает долгая, прерывистая тишина, а затем Чонин мягко касается его виска носом. — Эй, — он шепчет. — Ты в порядке? Сынмин выглядит таким блаженным, и он не отвечает. — Хён, — он бормочет. — Сынмин-хён. Но Сынмин не реагирует даже на собственное имя. Может, ему было так хорошо, что он просто забыл его. Чонин надеется, что так и есть. — … Щенок? Сынмин приоткрывает глаза и смотрит на него, щёки пылают, дыхание сбито. Он дезориентирован, выбит из реальности. Снова полностью в своём пространстве. Чонин улыбается и делает мысленную пометку вернуться к последующему уходу потом. Чуть позже. Сейчас он может позволить Сынмину ещё немного «поплавать».