Чат фф Ау волейбольные псы! Перезапуск

Овации и грохот трибун остались за массивными дверями раздевалки. Внутри царила оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием и звуком падающих на пол капель пота. Пахло побежденным адреналином, мазью для мышц и чем-то новым — невероятной, хрупкой гордостью. Кенджи лежал плашмя на прохладном кафеле, раскинув руки-ноги, и беззвучно смеялся, глядя в потолок. Танидзаки, прислонившись к шкафчику, трясущимися руками пытался развязать шнурки. Куникида стоял перед зеркалом, но видел не свое отражение, а калейдоскоп прошедших партий: провалы, спасения, тот сумасшедший пас Дазая… Его внутренний «Идеальный План» лежал в руинах, но на его месте возникало новое, пугающее и прекрасное чувство — доверие к хаосу. — Ну что, — голос Дазая, хриплый от напряжения, но все еще несущий в себе ту же легкую, опасную ноту, разорвал тишину. Он стоял у открытого окна, курил (строжайше запрещено, но кому сейчас есть дело до правил?), и дым таял в прохладном вечернем воздухе. — Сыграли в «авангард». И, кажется, кое-кого разозлили до глубины души. Вы видели лицо их тренера? — Он выглядел так, будто ему в виски подмешали дешевое пиво вместо шампанского, — флегматично процедил Рампо, снимая с висков датчики пульса (свои собственные изобретения). Его пальцы летали над планшетом, занося данные. — Любопытно. Наш средний пульс в решающем сете был на 15 ударов выше, чем у них. Мы играли на грани. И это нас спасло. Иррациональность как тактическое оружие. Надо развивать. — Развивать?! — завопил Кенджи, подскакивая. — Мы их разнесли! Мы — молодцы! Я думал, мои легкие сейчас выпрыгнут и убегут, но это было того сто-о-о-о-яло! В этот момент дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова Кёки. Ее глаза сияли, как два маяка. — Ребята… вас… вас ждут. Тренер Фукудзава, пресса… и… они тоже. «Они» — это значило группа поддержки, фанаты, одноклассники. Весь тот шумный, любящий хаос, который был частью их мира. Но сейчас он казался таким далеким и громким. — Через пять минут, — сказал Куникида, автоматически включая капитана. — Приведите себя в порядок. Мы выйдем вместе. Все засуетились. Все, кроме Катая. Он сидел на самом краю скамейки, спиной к веселью. Его руки все еще дрожали — не от усталости, а от странной, ледяной пустоты, наступившей после финального свистка. Адреналин ушел, оставив после себя только гул в ушах и острую, режущую ясность. Он сделал это. Он вышел. Он бил. Он победил. Но почему вместо ликования в груди была только тяжелая, свинцовая опустошенность и легкая, подташнивающая дрожь? — На тебя смотрят не так, как ты ожидал? — тихий голос прозвудел прямо у его уха. Катай вздрогнул. Рядом, бесшумно подойдя, стоял Дазай. В его глазах не было насмешки, только понимание, слишком глубокое и спокойное. — Я… не знаю, чего ожидал, — честно выдохнул Катай, не в силах врать. — Думал, будет как в кино. Восторг, слезы счастья… А внутри… пусто. И… стыдно. Как будто я украл эту победу. Она — ваша. Ваша и Ацуши. А я… я просто вскочил на подножку в последний момент. Дазай внимательно посмотрел на него, потом медленно выдохнул струйку дыма в сторону окна. — Знаешь, после моего первого по-настоящему выигранного матча, — начал он негромко, так, чтобы слышал только Катай, — я вышел на крышу школы и просидел там до утра. Не потому что был счастлив. Потому что было страшно. Страшно, что это — пик. Что дальше будет только скучное, предсказуемое падение. Что эта вспышка — и есть вся твоя суть, и больше в тебе ничего нет. Катай поднял на него глаза. Так вот откуда эта понимающая тяжесть в его взгляде. — Победа — это не финал, — Дазай мягко улыбнулся. — Это дверь. И за ней — не райский сад, а следующий коридор. Следующий соперник. Следующая битва. А еще — ответственность. Теперь ты не «бедный Катай с травмой». Теперь ты — Катай, который вернулся и сломал игру «Гильдии». От тебя будут ждать большего. С тебя будут больше спрашивать. И твой собственный страх будет громче кричать: «А если в следующий раз не получится?» Он положил руку на плечо Катая. Ладонь была прохладной, твердой. — Эта пустота, этот стыд… это цена входа. Плата за то, чтобы перестать быть жертвой и стать игроком. Прими ее. Не как наказание. Как… пропуск. Теперь ты свой. По-настоящему. И с этой ношей нам идти дальше. Всем вместе. Прежде чем Катай успел что-то ответить, дверь распахнулась настежь. На пороге, опираясь на костыль, сияя во всю ширину своей улыбки, стоял Ацуши. За его спиной толпились остальные. — Ну что, герои! — крикнул он, и его голос перекрыл все сомнения. — Вас ждет овация! Или вы решили здесь баню устроить? Команда, смеясь и толкаясь, стала вываливаться в коридор. Катай, подталкиваемый Дазаем, встал. Пустота не исчезла. Но теперь в ней, в самой ее сердцевине, появилась крошечная, твердая точка опоры. Он был своим. Несмотря на страх. Несмотря на прошлое. Несмотря на эту странную, горьковатую цену победы. --- Тем временем в роскошном автобусе «Академии Гильдии» царила атмосфера, которую можно было резать ножом. Не истерика, не слезы. Ледяное, унизительное молчание. Все сидели на своих местах, уставившись в одну точку. Проигрывать они не привыкли. Френсис Фицджеральд стоял в начале салона, руки за спиной. Его темные очки теперь лежали в кармане, и все видели его холодные, голубые, как озерный лед, глаза. — Интересно, — начал он, и его тихий, отчетливый голос заставил всех вздрогнуть. — Мы проиграли не самой сильной команде. Мы проиграли идее. Идее, что иррациональность, эмоция, какой-то там «дух» могут перевесить вековые принципы стратегии, подготовки и дисциплины. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Мы допустили фатальную ошибку. Мы недооценили переменную «Х». В их случае — это не конкретный игрок. Это их способность к коллективному… безумию. К рывку вопреки всему. Он повернулся к Луизе, сидевшей с ноутбуком. — Всю информацию об «Вооруженных Детективных Агентствах» — вдвое. Особенно о психологических профилях. О их связующем, Дазае. О травмированном Ацуши. О том… вернувшемся. Катае. Я хочу знать, что они едят на завтрак, какие музыку слушают, какие у них страхи. Их следующая игра — против «Портовой Мафии». — На его губах появилась тонкая, безрадостная усмешка. — Мы будем наблюдать. И учиться. А потом… мы найдем способ превратить их силу в их слабость. Эмоции можно не только восхищаться. Ими можно манипулировать. Ими можно управлять. Наш проигрыш сегодня — это инвестиция. Инвестиция в их будущее поражение. Взгляд его упал на Марка Твена. Тот сидел, сжав в кулаках мокрое полотенце, его обычно невозмутимое лицо было искажено внутренней борьбой. Стыд. Ярость. Жажда реванша. Фицджеральд внутренне отметил это. Хорошо. Злость можно канализировать. Главное — чтобы она не вышла из-под контроля. --- На пустынной ночной станции метро, освещенной мерцающими люминесцентными лампами, стоял Накахара Чуя. Он только что видел трансляцию матча. Видел, как ВДА, эта сбродная команда выскочек, разгромила холодных, вышколенных аристократов из «Гильдии». И его душила неистовая, ядовитая злоба. Не на ВДА. На себя. На свою команду. На этот тупик, в котором они застряли. В кармане зажужжал телефон. Сообщение от Оды: «Видел игру? Интересно, да?» Чуя чуть не раздавил трубку в руке. Он набрал ответ, тыкая в экран одним пальцем, будто пробивал стену: «Интересно? Это катастрофа. Они играют, как одержимые. А мы тренируемся, как покойники на уроке физкультуры. Нам нужен разговор. Со всеми. Завтра. Без Мори.» Он знал, что рискует. Но то, что он увидел сегодня, было искрой в пороховой бочке его терпения. «Портовой Мафии» предстояло играть с этими «одержимыми» через две недели. И если они выйдут на площадку в своем нынешнем состоянии — ледяные, разобщенные, съедаемые внутренними демонами — их ждет унижение похлеще, чем у «Гильдии». Чуя закурил, резко затягиваясь. Дым таял в холодном ночном воздухе. Он смотрел на рельсы, уходящие в темноту тоннеля. Они с командой стояли на развилке. Один путь вел к медленному, достойному распаду. Другой — к рискованному, болезненному прорыву. И ему, вечному бунтарю и «адмиралу вселенной», предстояло сделать выбор. Не ради себя. Ради той самой «бездушной игры», которая была смыслом его жизни. Ветер с платформы подхватил окурок и унес его в темноту, где он вспыхнул крошечной, одинокой искрой перед тем, как погаснуть. Но где-то вдалеке уже слышался гул приближающегося поезда. Игра продолжалась. И следующие ходы должны были быть сделаны не на площадке, а в сердцах и умах тех, кто на нее выйдет.