Чат фф Ау волейбольные псы! Перезапуск

Через неделю после начала "тайных тренировок" напряжение в обеих командах достигло точки кипения. Но если ВДА варилось в собственном соку экспериментов и слепых зон, то в лагере ПМ зрело нечто иное — тихий, холодный раскол. Акутагава не был слепым. Он чувствовал перемены. Улавливал странную синхронность, возникавшую между Чуей, Одой и Анго во время официальных тренировок. Видел, как они обмениваются быстрыми, скрытыми от Мори взглядами. Их игра не ухудшилась. Она стала… другой. Чуть более дерзкой, с неожиданными, не прописанными в учебниках связками. И это раздражало его до глубины души. Беспорядок был его врагом. А здесь беспорядок зарождался в самом сердце отлаженной системы. После особенно изнурительной серии подач, когда тренер Мори удалился в свой кабинет, Акутагава перегородил путь Чуе у выхода из душевой. — Что вы затеяли? — спросил он без предисловий. Его голос был тихим, но в нем висела стальная тяжесть. Чуя, вытирая мокрые волосы, на секунду замер. — Тренируемся. Что не так? — Вы тренируетесь не так. Вы внедряете хаос. Вы ломаете схему. — Акутагава шагнул ближе. Его темные глаза, как два обсидиановых лезвия, впились в Чую. — Мори-сенсей выстроил систему, работающую на девяносто восемь процентов. Вы пытаетесь добавить к ней два процента анархии. Рискуя потерять все девяносто восемь. — Система дала сбой против «Гильдии» в прошлом году, — холодно парировал Чуя, не отступая. — А ВДА эту же систему разобрала на запчасти. Иногда два процента безумия — это именно то, что отличает победителя от статистической погрешности. — Это не безумие. Это непрофессионализм, — отрезал Акутагава. — Мы — не они. Мы не можем позволить себе роскошь ошибок, рожденных из «внезапного озарения». Наш фундамент — дисциплина. И если вы начнете раскачивать его, мы рухнем. И я не позволю этому случиться. В его голосе прозвучала не просто угроза. Звучал приговор. Акутагава был столпом, на котором держалась вся архитектура игры ПМ. Его несогласие было равносильно саботажу. Чуя смотрел на него, и в его собственных глазах бушевала буря. Годами накопленное раздражение, презрение к этой слепой покорности правилам, и в то же время — леденящее душу понимание, что Акутагава, в своей бесчеловечной правоте, возможно, прав. — Хорошо, — наконец выдохнул Чуя, и это слово прозвучало как капитуляция. — Забудь. Никакого хаоса. Только твой безупречный, предсказуемый алгоритм. Надеюсь, его хватит, чтобы сдержать тот ураган, который на нас надвигается. Он оттолкнулся от стены и прошел мимо, оставив Акутагаву одного в облаке пара. Тот стоял неподвижно, сжав кулаки. Он выиграл этот спор. Но почему тогда у него было ощущение, что он только что подписал приговор своей команде? Что-то внутри, глубоко и тихо, шептало, что Чуя говорил не совсем неправду. Но признать это означало усомниться в единственном фундаменте, который у него был. А на сомнения у Акутагавы не было ни времени, ни душевных сил. --- В это же время в "Вороньем гнезде" происходило нечто обратное. Эксперимент Фукудзавы достиг новой, почти экстремальной фазы. Теперь "слепые" упражнения чередовались с "немыми". — Коммуникация без слов, — объявил тренер. — В следующей контрольной игре запрещены любые вербальные команды. Только жесты, взгляды, предчувствие. Вы должны научиться читать друг друга как открытую книгу. Первая же партия в таком режиме была комедией ошибок. Дазай, пытаясь жестом указать на короткую атаку, был понят как сигнал к длинной передаче на заднюю линию. Катай, кивнувший Куникиде, был проигнорирован, потому что тот смотрел на Рампо. Они набирали очки чаще не благодаря, а вопреки этому ограничению. Но постепенно, мучительно, начала проступать новая ткань понимания. Дазай стал замечать, как перед мощным ударом Танидзаки непроизвольно напрягает плечо. Катай научился улавливать едва заметный взгляд Кенджи, направленный в ту зону, куда тот собирался бросаться за мячом. Они начали общаться на языке микрожестов, едва уловимых изменений в дыхании и позе. Во время одного из розыгрышей случился прорыв. Дазай принял сложный мяч на себя, его тело развернулось в неестественной позе. Он не мог ни крикнуть, ни сделать четкий жест. Он просто посмотрел на Катая. И в этом взгляде было все: боль, инерция падения, и абсолютная, слепая уверенность, что Катай уже мчится туда, куда нужно. Катай, даже не видя мяча, увидел этот взгляд. Он рванул не к сетке, а в глубину площадки, туда, куда по логике должен был отскочить мяч после неудачного приема. И он оказался прав. Он выцедил невозможный пас, который Рампо превратил в очко хитрым скидком. После свистка они стояли, тяжело дыша, и просто смотрели друг на друга. Не было восторга. Было изумление. Они пересекли какую-то грань. Перестали быть шестью игроками. Они стали единым нервным контуром, где импульс одного мгновенно становился действием другого, минуя стадию осмысления. — Это… страшно, — тихо сказал Рампо, разглядывая свои пальцы, будто впервые их видя. — Мы создаем коллективное подсознание. Это не спорт. Это почти телепатия. Фукудзава, наблюдая за этим, позволил себе редкую, едва заметную улыбку. Они лезли в дебри, куда не ступала нога ни одного школьного тренера. Рисковали сломаться. Но они же и собирались из осколков старых навыков во что-то новое, хрупкое и невероятно острое. Как раз в тот момент, когда "Портовой Мафии", судя по всему, предстояло затянуть свои дисциплинарные гайки еще туже. Столкновение этих двух подходов должно было стать не просто матчем. Это должно было стать экспериментом над самой сутью командной игры. --- Поздним вечером того же дня, в ультрасовременной, но на удивление бездушной квартире в престижном районе, Каджи развалился на диване из белой кожи, уткнувшись в экран ноутбука. На диване напротив, подобрав под себя ноги, сидела Хигучи — его одноклассница и, по стечению обстоятельств, ярая, хотя и скрывающая это, поклонница Акутагавы. На экране вновь и вновь прокручивались ключевые моменты матча ВДА и "Гильдии". — Ну и нервы у этого рыжего, — проворчал Каджи, отхлебывая газировку. — Играет, будто у него в запасе еще девять жизней. Смотри, вот этот пас за спину. Это же чистой воды цирковой трюк. И он сработал. Почему? — Потому что "Гильдия" играет в шахматы, а он внезапно достает из рукава покемона, — мрачно пошутила Хигучи, не отрывая взгляда от застывшего в прыжке Акутагавы на другом вкладке. — Но это не главное. Главное — вот этот. Катай. Она переключила кадр. Увеличенное лицо Катая в момент перед тем ударом, что пробил тройной блок. Не ярость. Не сосредоточенность. Пустота. Полное отсутствие мысли. Чистое действие. — Он был другим, — тихо сказал Каджи, отодвигая банку. Его обычная насмешливость куда-то испарилась. — На весеннем матче… он был как щенок. Рвал в клочья, но видно было – боится. Боится боли, боек, всего. А тут… смотри. Его как будто подменили. В нем нет страха. Вообще. Как будто тот перелом вышиб из него не только кость, но и всю дрянь, что там сидела. — Может, он просто понял, что терять больше нечего? — предположила Хигучи. — Нет, — покачал головой Каджи. — Терять есть что. Репутацию. Место в старте. Уважение. Он все это потерял, когда ушел. А теперь вернулся и играет так, будто это он всем что-то должен. Как будто… — он искал слова, — как будто нашел какую-то свою, отдельную правду. И она сильнее любого страха. Он замолчал, глядя на экран. Внутри скребла неприятная, знакомая грызущая мысль. «А что, если это я был той дрянью, что в нем сидела? Что, если мой удар… не сломал его, а… освободил?» Он тут же прогнал эту идею. Чушь. — А Чуя? — спросила Хигучи, меняя тему. — Он последнее время ходит, как на иголках. Словно ждет, что потолок рухнет. Что с ним? Каджи фыркнул, но во фырке слышалась тревога. — Коротышка, блин. Он уперся, как танк. Чувствую, он что-то затеял. Что-то против системы. С Одой и Анго шепчутся. Акутагава от них прямо дымится. — Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. — Команда трещит по швам, Хигучи. Мы готовимся к войне, а у нас в окопе начинается гражданская. Чуя хочет жечь все мосты. Акутагава — строить выше стены. А я… я просто хочу играть в волейбол. Без всей этой ерунды с "коллективным подсознанием" и "взломами алгоритмов". Просто выйти и бить по мячу. — Но так не получится, — мягко сказала Хигучи. — Они, ВДА, уже не те. Они играют в другую игру. Если мы выйдем просто "бить по мячу", они разнесут нас, как "Гильдию". Каджи открыл глаза и посмотрел в потолок. В роскошной квартире было тихо, стерильно чисто и пусто. Как в идеальной, но безжизненной машине. — Знаешь, что самое страшное? — произнес он почти шепотом. — Что Чуя, в своем безумии, возможно, прав. Что Акутагава, в своем фанатизме, тоже прав. И что эта их правда разрывает команду пополам. А я сижу посередине и смотрю, как трещина ползет прямо подо мной. И не знаю, на какую сторону упасть. Или провалюсь в нее сам. Он умолк. На экране ноутбука вновь и вновь повторялся тот самый удар Катая. Тихий, беззвучный вызов. Вызов не просто команде, а всему их устоявшемуся, предсказуемому миру. И Каджи, хоть и не хотел этого признавать, чувствовал этот вызов каждой клеткой. Чувствовал, как старые, надежные стены его спортивной вселенной дают первую, едва слышную трещину. А что, если за этими стенами не было пустоты? Что, если там было что-то новое? Что-то дикое, опасное и невероятно живое? И страшнее всего было то, что часть его, самая глупая и азартная, уже хотела туда заглянуть.