Чат фф Ау волейбольные псы! Перезапуск

Квартира Катая. Мир Катая был не хаосом. Это был живой, пульсирующий организм, отличный от стерильной системы Куникиды, но обладавший своей, странной логикой. На полках рядом с томами по физике (Катай, к удивлению Куникиды, оказался на удивление способен к точным наукам, когда его не переполняли эмоции) лежали фигурки супергероев, присыпанные пылью. На стене висел постер с видом изумрудного леса, рядом — грубая схема расстановки при подаче в прыжке, нарисованная от руки на обороте старой пиццерийной салфетки. Куникида сидел на единственном стуле у маленького столика, в позе, которую можно было назвать «временно развернутый командный пункт». Он наблюдал. Катай возился на крохотной кухне, гремя кастрюльками, и что-то напевал себе под нос — не песню, а бессмысленную, ритмичную мелодию. — Какао требует температуры не выше 70 градусов, иначе разрушатся полезные флаванолы, — не удержался Куникида, видя, как на плите бурлит молоко. — Секрет моего какао — в том, чтобы его чуть-чуть поджечь, — отозвался Катай, не оборачиваясь. — Так вкуснее. Наука отдыхает. Куникида собирался возразить, но вовремя остановился. Это был их договор. «Ничего такого». Никакой эффективности. Просто… присутствие. Катай принес две огромные, нелепые кружки с изображениями динозавров. Напиток внутри был густым, темным и пах не какао, а детством, беззаботностью и легкой опаленностью. — За «установившуюся связь», — ухмыльнулся Катай, поднимая кружку. Куникида чокнулся своей, ощущая неловкость от ритуала, но и странную теплоту от самой неловкости. Он сделал глоток. Напиток был приторно-сладким, с горьковатым подтоном. Совершенно не соответствовал его стандартам. И… бесконечно успокаивающим. Они разговорились. Сначала о пустяках. Потом Катай, развалившись на полу, подложив под голову подушку в виде футбольного мяча (ирония судьбы), начал показывать свои манги. Он комментировал действия героев с жаром, которого Куникида никогда не видел на площадке — там был взрыв, а здесь была любовь. Чистая, неограненная любовь к истории, к персонажам, к самому процессу чтения. — Смотри, смотри! — Катай ткнул пальцем в страницу. — Он же все понимает! Он знает, что это последняя точка, но он все равно пасует! Потому что верит! Видишь? Куникида смотрел не на страницу. Он смотрел на Катая. На его глаза, горящие в свете настольной лампы. На его руки, летающие в воздухе, иллюстрирующие пас. На его рот, растянутый в восторженной улыбке, обнажающей немного кривые зубы. В этот момент Катай не был «нестабильной переменной» или «взрывным доигровщиком». Он был… целой вселенной. Яркой, шумной, хаотичной и невероятно, болезненно живой. Именно в этот момент случился сбой. Не в логике Куникиды. Глубже. В самой прошивке. Он почувствовал нечто, на что у его внутреннего классификатора не было названия. Это было не уважение. Не симпатия к партнеру. Это было физическое ощущение — легкое головокружение, как от потери высоты. Теплая волна, подкатившая откуда-то из области солнечного сплетения к горлу. Желание не систематизировать или улучшать, а… защитить. Сохранить этот момент, эту улыбку, этот свет в глазах, как сохраняют хрупкий артефакт. Сделать так, чтобы этот свет никогда не гас. Его рука сама потянулась поправить очки — стандартный жест при необходимости собраться. Но пальцы дрожали. Никогда. Никогда они не дрожали. — Куникида-сан? Ты как? — Катай наклонился к нему, его брови сдвинулись от беспокойства. Его лицо было теперь совсем близко. Куникида увидел веснушки на его носу, которые раньше не замечал. Увидел маленький шрам над бровью, вероятно, детскую травму. Увидел, как в его зеленых глазах отражается его собственное, ошеломленное лицо. «Опасность», — просигналил где-то далеко холодный, логический модуль. «Неклассифицируемая угроза целостности системы». Но было уже поздно. Вирус проник. Он назывался не «чувства» — это было слишком размыто. Он назывался конкретным, пугающим, прекрасным именем. Имя было — Катай. — Все в порядке, — выдавил Куникида, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Просто… устал. Нестандартный режим дня. — Ой, точно! — Катай спохватился. — Тебе же спать по расписанию! Ладно, болтовню прекращаем. Он лихорадочно начал готовить спальное место, сгребая с дивана груду одежды и комиксов. Куникида наблюдал за его суетой, и каждое движение — как он отряхивал простыню, как поправлял угол подушки, как пробормотал «черт, забыл пыль протереть» — отзывалось внутри него новым, болезненным и сладким ударом. Как будто кто-то перезаписывал его базовый код, и вместо нулей и единиц вставлял живые, аналоговые сигналы — цвет, свет, тепло, звук этого голоса. Он лег на диван, который пах Катаем — не потом, а шампунем, пылью и той самой сладкой горелью от какао. Катай погасил свет и устроился в кресле-мешке на полу рядом. — Спокойной ночи, установившаяся связь, — тихо сказал Катай, уже почти во сне. Куникида не ответил. Он лежал в темноте, глядя в потолок, по которому ползали отблески уличных фонарей. Внутри него бушевала тихая гражданская война. Логические цепочки рвались, пытаясь проанализировать и нейтрализовать угрозу. Но угроза была везде. Она была в тихом дыхании Катая в трех шагах от него. В памяти о его смехе. В осознании, что завтра он снова увидит его на тренировке, и этот взгляд будет другим. Он будет знать. «Это неэффективно», — пытался убедить себя старый, надежный голос. «Это отвлекает от цели. Это нарушает баланс. Это…» Но новый, тихий, невероятно мощный импульс просто отвечал: «Это он». И все. Никакой логики. Никакой эффективности. Просто факт. Как закон физики, который нельзя обойти, можно только принять. Куникида понял, что его старая система мертва. Она пала не на площадке, когда он скомкал план. Она пала здесь, в этой маленькой, неопрятной квартире, от одной улыбки и глотка обожженного какао. Теперь ему предстояло построить новую. И центральным, незыблемым, пугающим и прекрасным принципом этой новой системы будет не порядок. А Катай. Утром он проснется раньше, приготовит идеальный, сбалансированный завтрак по всем правилам науки о питании. И положит рядом тарелку Катая кусочек шоколадки, потому что вспомнит, как тот вчера сказал, что любит сладкое по утрам. И это будет его первый, робкий, совершенно нелогичный и единственно верный шаг в новой реальности. В реальности, где самая большая неэффективность на свете вдруг стала смыслом.