Чат фф Ау волейбольные псы! Перезапуск

Доки Гильдии. Воздух в старом доке №5 был другим. Не то чтобы он изменился — он всегда был насыщен запахом морской соли, мазута и старого дерева. Но сегодня в него вплелась новая нота: легкая электрическая напряженность, как перед штормом. Это не было связано с игрой ВДА и ПМ. Это шло изнутри. Тренировка шла своим чередом. Марк и Джеймс пасовали с той монументальной неспешностью, что напоминала движение ледоколов. Лавкрафт в своем углу медитировал над мячом, а Джон, стоя рядом, бубнил что-то убаюкивающее про морские течения. Натаниэль отрабатывал удары с новичком Лео, его инструкции были резки, но точны, как удары клинка: «Левое плечо ниже. Ты открываешься. В реальном матче тебя уже прочитали бы и перекрыли». Именно в этот момент, когда солнечный луч, пробившись сквозь щель в потемневшей крыше, упал точно на центральную линию площадки, дверь со скрипом отворилась. В проеме стояла фигура. Высокая, худая, почти исхудавшая, закутанная в длинное темное пальто, несмотря на тепло. В левой руке — изящная, черная трость с серебряным набалдашником. Правая рука была скрыта в глубоком кармане. Эдгар Аллан По. Его лицо, всегда бледное, теперь казалось полупрозрачным, а под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. Но глаза… глаза горели тем же сконцентрированным, почти лихорадочным огнем, что и всегда. Все замерли. Звук отскочившего мяча прокатился по залу и затих. Даже Лавкрафт приоткрыл один глаз. Натаниэль был ближе всех к двери. Он опустил мяч, который только что готовился послать в мишень, и медленно повернулся. Его взгляд, обычно холодный и оценивающий, стал острым, как шило. — По, — произнес он. Одно слово. Без приветствия, без удивления. Констатация факта появления призрака. Эдгар кивнул. Его движение было медленным, осторожным, будто он боялся рассыпаться. — Хоторн. Команда. — Его голос был тихим, хрипловатым, как бумага, потертая о бумагу. — Я вернулся. Отчасти. Он сделал шаг вперед, опираясь на трость. Звук каблука по деревянному полу отдался гулко. Он сбросил пальто на ближайшую скамейку, и все увидели его правую руку. Она была в сложном, почти инопланетном ортезе — система черных пластиковых шин, ремней и шарниров, охватывающая руку от пальцев до локтя. Выглядело это как экзоскелет для хрупкой древней реликвии. — Врачи говорят, что соединения срослись «удовлетворительно», — произнес Эдгар, глядя на свою руку без тени эмоций, как на неудачный черновик. — Нервные окончания восстанавливаются на 67%. Сила хвата — 18% от нормы. Вращательная манжета… — он сделал паузу, — остается компромиссом между подвижностью и стабильностью. Он поднял голову, и его взгляд упал на мяч в руках Натаниэля. — Мне нужна… тренировка. Начинать с нуля. Вернее, с минус ста. Марк первым пришел в себя. — Эдгар, брат, ты уверен? Тебе бы еще отдыхать… — Отдых — это деградация, — отрезал По, не отводя взгляда от Натаниэля. — Я деградировал достаточно. Теперь нужно… собирать осколки. Заново. Если, конечно, в команде еще есть место для инвалида. Это было сказано без жалости к себе. С леденящей прямотой диагноза. Натаниэль молчал несколько секунд, изучая его. Он видел не слабость. Он видел ту же сталь, что и всегда, но теперь она была согнута, переломана и сварена заново в уродливой, но прочной форме. Он видел в его глазах ту же ярость — но направленную не вовне, а внутрь, на преодоление собственного тела. — Место есть, — наконец сказал Натаниэль. Его голос был тише обычного. — Для игрока — есть. Для инвалида — нет. Покажи, что ты игрок. Он подкинул мяч. Не сильный пас. Мягкую, невысокую передачу прямо к Эдгару. Такая, которую мог бы поймать ребенок. Эдгар замер. Его левая рука сжала трость. Правая, в ортезе, дрогнула. Он сделал шаг, неуверенный, и попытался подставить под мяч не ладонь, а предплечье, защищенное пластиком. Мяч ударился об ортез с глухим пластиковым стуком и отскочил в сторону, покатившись по полу. В зале повисла гробовая тишина. Лео сглотнул. Джон перестал бубнить. Эдгар стоял, глядя на убегающий мяч. Его лицо оставалось непроницаемым, но уголок рта задрожал. — Неудовлетворительно, — прошептал он. — Да, — согласился Натаниэль, подходя и поднимая мяч. — Это был провал. Как первый удар по клавише на расстроенном пианино. Теперь повтори. — Что? — даже Марк не понял. — Повтори, — повторил Натаниэль, снова мягко подбрасывая мяч. — Ты думаешь, мастерство — это когда с первого раза? Мастерство — это когда после тысячного провала получается. Начинай счет. Раз. Эдгар взглянул на него. В его глазах вспыхнула искра — не благодарности, а того самого, знакомого упрямства. Он снова попытался. Снова неуклюже. Снова мяч отскочил. «Два». Натаниэль не комментировал. Не подбадривал. Он просто подавал мяч. Снова и снова. Монотонно. Безжалостно. Как метроном, отбивающий такт падения. «Десять». Мяч наконец задержался на предплечье на долю секунды, прежде чем соскользнуть. «Двадцать пять». Эдгар, стиснув зубы, попробовал слегка согнуть руку в локте, чтобы погасить отскок. Получилось чуть лучше. «Сорок». Он пропустил мяч, потому что пошатнулся, и Натаниэль молча подхватил его под локоть, не давая упасть, и тут же отпустил, как только тот обрел равновесие. «Пятьдесят». Пот стекал с лица Эдгара. Его дыхание стало хриплым. Но он не просил остановиться. Он ловил взгляд Натаниэля и видел в нем не жалость, а ожидание. Ожидание, что он справится. Как будто Натаниэль уже видел его целым и просто ждал, когда реальность догонит это видение. К концу часа Эдгар уже мог более-менее стабильно принимать мягкие передачи на ортез и даже пытался перенаправить их неуклюжим толчком в сторону Натаниэля. Это было уродливо. Жалко. Но это была работа. Не игра еще. Ремесло выживания в собственном теле. Когда Натаниэль наконец сказал: «Достаточно. Перерыв», Эдгар опустился на скамейку, дрожа всем телом. Его правая рука бессильно лежала на коленях, ортез казался неподъемным. Натаниэль принес ему бутылку с изотоником и сел рядом, на почтительном расстоянии. — Больно? — спросил он прямо. — Постоянно, — так же прямо ответил Эдгар. — Но сейчас — приемлемо. Это другая боль. Боль… усилия. — Завтра будет больнее. — Я знаю. Они сидели молча, пока остальные, поняв, что происходит нечто глубоко личное, тихо возобновили свою работу. — Зачем? — вдруг спросил Натаниэль, глядя не на Эдгара, а на свою ладонь. — Ты мог не возвращаться. Найти другое дело. Эдгар долго смотрел на свою закованную в пластик руку. — Потому что здесь мой хаос, — тихо сказал он. — А хаос… он требует порядка. Пусть даже этого. — Он кивнул в сторону мяча на полу. — Пусть даже такого убогого. И потому что… вы здесь. Вы не смотрите на меня как на хрупкую вещь. Вы смотрите как на проблему, которую нужно решить. Это… честно. Натаниэль кивнул. Он понял. Эдгар вернулся не в волейбол. Он вернулся в свою стаю. К людям, которые видели его не жертвой, а вызовом. И в этой жестокости была настоящая, мужская нежность. — Завтра в семь, — встал Натаниэль. — Придешь снова. И каждый день. Пока твоя рука не вспомнит, что она создана не для того, чтобы висеть в гипсе, а для того, чтобы убивать мячи. Или пока не отвалится. Что наступит раньше. Уголок губ Эдгара дрогнул в подобии улыбки. — Будет что-то среднее, надеюсь. Натаниэль уже уходил, когда обернулся. — И По? — он сделал паузу. — Добро пожаловать в ад. Рад, что ты снова с нами. Он ушел, оставив Эдгара сидеть в луже его собственного пота и боли, но с прямотой позвоночника и тлеющей искрой в глазах. Это была не победа. Это было возвращение на поле боя. Самого тяжелого боя — с самим собой. И Натаниэль, своей безжалостной, честной жестокостью, только что стал его секундантом. В этом не было дружбы в обычном понимании. Было нечто более прочное — взаимное признание силы в самом слабом месте.