Чат фф Ау волейбольные псы! Перезапуск

Тишина после боя обретала вкус. У каждого свой. Для Рампо и Эдгара — это была горьковатая сладость чая и темного шоколада. Для Каджи — призрачный привкус лимона и жирного отпечатка от рыбы на газете. Для Оды и Анго тишина пахла острым карри. Они выбрали место не случайно. Маленький, полуподвальный ресторанчик «Калькутта», до которого не доносился шум порта. Внутри было тесно, душно от пара с плит, и пахло тмином, куркумой и чем-то обжигающе-острым. Никакой романтики в общепринятом смысле. Только практичность: здесь их никто не знал, не смотрел на них как на «аппендикс» ПМ или как на бесчувственные винтики системы Мори. Сидели они не напротив, а рядом, в угловой будке, плечом к плечу — так проще было делить блюда и не терять друг друга из виду в этом шуме. Заказали одно на двоих: «Phaal Curry», самое острое в меню, с пометкой «только для опытных». — Статистически, 95% посетителей, заказывающих это блюдо, не доедают, — констатировал Анго, протирая очки, запотевшие от пара. Его голос был ровным, аналитическим, как всегда, но в нем не было прежней отстраненности. — Оставшиеся 5% получают гастрономический опыт, сравнимый с химической атакой, — отозвался Ода, разламывая тонкий лаваш. — Подходит. Еда пришла. Густая, маслянистая, кирпично-красная масса, от которой слезились глаза уже на расстоянии. Они ели молча, методично, как выполняли бы любую другую задачу. Но это был совместный ритуал. Первая ложка обожгла язык, перекрыв все мысли. Вторая — вызвала пот, выступивший на висках. К пятой — мир сузился до этой тарелки, этого жжения и человека рядом, который разделяет ту же боль. — Это как наша связь, — хрипло проговорил Ода, отпивая ледяной воды. — После всего. Острая. Неудобная. Привыкнуть невозможно. Но отказаться — тоже. Анго кивнул, вытирая платком лицо. Его кожа покраснела. — Да. Она сжигает все лишнее. Все наносные протоколы. Остается… чистая функция. Быть рядом. Даже когда больно. Они доели. Не до конца, но больше, чем те 95%. Их тела горели изнутри, сознание было очищено этой элементарной, животной агонией. Они платили по счету, и их пальцы случайно коснулись над квитанцией — оба были горячими, влажными. Они не отдернули руки. На улице их встретила прохладная, соленая ночь. Жжение на губах и внутри постепенно сменялось глубоким, ровным теплом. Они шли обратно к базе ПМ, но не торопились. Шли молча, и это молчание было теперь не пустым, а насыщенным — остаточным жаром, общим преодолением, знанием, что они выдержали испытание не только карри, но и самими собой. У входа в их общежитие, в полосе света от уличного фонаря, они остановились. Пора было расходиться по своим кельям-комнатам. Обычный ритуал: кивок, сухое «до завтра». Но сегодня что-то висело в воздухе. Тяжелое, острое, как перец, и необходимое, как глоток воздуха после удушья. Анго повернулся к Оде, собираясь сказать что-то. Что-то вроде «эффективный опыт» или «логичное завершение вечера». Но слова застряли. Он смотрел на лицо Оды, освещенное желтым светом. На его обычно невозмутимые, усталые глаза. В них сейчас не было усталости. Была та же ясность, что и в момент, когда они понимали друг друга на площадке без слов. Ода сделал шаг вперед. Не стремительный. Медленный, уверенный. Он не спрашивал разрешения. Он читал это разрешение в каждом микродвижении Анго, в расширенных зрачках, в легком, почти незаметном наклоне головы. Он положил свою большую, грубоватую руку на щеку Анго. Кожа под пальцами была все еще горячей. — Протокол завершен, — тихо сказал Ода. Не как констатацию. Как вопрос. Анго не ответил. Он закрыл глаза. Это было его «да». Ода наклонился. Поцелуй был не нежным. Он был прямым, точным и обжигающим, как то карри. В нем не было романтической сладости — был вкус перца, соли пота и чего-то металического, чистого, что осталось после сожжения всех защитных слоев. Это был поцелуй-печать. Подтверждение того, что их связь — этот странный, болезненный, абсолютно необходимый симбиоз — существует не только на площадке. Она здесь. В губах. В дыхании. В общем, все еще пылающем изнутри, пространстве. Длилось это несколько секунд. Ода отстранился. Они оба дышали чуть чаще. Мир вокруг не изменился. Все тот же уличный фонарь, тот же асфальт, та же база ПМ за спиной. Но внутри все перевернулось. Самый сложный, самый важный протокол был наконец установлен. Протокол близости. Анго открыл глаза. В них не было паники, ни смятения. Было спокойное, бездонное понимание. — До завтра, Сакуносукэ, — сказал он, используя имя. Ода усмехнулся, уголок его рта дрогнул. — До завтра, Сёи. Они разошлись. Каждый в свою дверь. Но дверь между их мирами, которая была герметично запечатана годами молчаливой работы, теперь была приоткрыта. Не настежь. Оставлена на щелочку. Через нее теперь мог проходить не только тактический расчет, но и это новое, обжигающее и тихое тепло. Анго, закрыв за собой дверь, прислонился к ней спиной. Он поднес пальцы к своим губам. Они все еще горели. Но теперь это было другое горение. Не от карри. От прикосновения. От простого, немого вопроса, на который он, наконец, дал ответ. И ответ этот был «да». «Да» на все. На боль, на сложность, на эту странную, нелогичную, единственно возможную связь, которая оказалась сильнее любых правил, любых систем и любого карри в мире.