Истинные намерения

21 января. Мерзкая заячья морда мелькала то здесь, то там. Появлялась между стволами деревьев, склонившихся к земле от тяжести снега и ночного, кровожадного бытия, просачивалась сквозь силуэты других собравшихся зверят и снежные бугры, пытаясь уйти, спрятаться и утаиться от волчьих зорких глаз. Само собой это был не страх, не стыд. Длинноухий игрался с разъярённый хищником, расшатывал, итак, дряблые нервы, заводил вглубь леса, в саму чащу, подальше от знакомой опушки, на которой совсем недавно проходил жестокий пир, организованный рыженькой плутовкой. А Волчик не сдавался, продолжал следовать по чужим стопам, слепо ведомый лишь желанием, хотя скорее потребностью, найти, выбить из другого ответы на все шипящие и бурлящие под черепной коробкой вопросы. Потому позволяет другому побыть ведущим, главным в их откровенно странной суете, пока настоящий хищник временно подастся, выждет момент и разорвёт наглую травоядную морду. Однако, по сравнению с другими природными слабаками, этот ублюдок далеко не травоядный, но тот, как был добычей в звериной иерархии, так ей и останется. Никак иначе. Заворожённое тело останавливается только когда попадает в своеобразное кольцо, окружённое стволами высоких сосен так идеально расположившихся в дремучем лесу, словно те изначально выросли с целью воссоздать задумку таёжного архитектора. Тишь окружает со всех сторон, лишь отдалённые весёлые звериные возгласы и карканье старых воронов не даёт разуму окончательно оторваться от реальности и сойти с ума. Следы оборвались ещё давно, чужое дыхание не врывается из-за силуэтов деревьев, разбавляя ночную темень горячим паром. Он снова исчез, будто Зайчика изначально не было, а вся недавняя погоня оказалась лишь плодом больного воображения. Но в этот раз подобный номер не сработает. Именно сегодня и прямо сейчас перед косым возвысился хищник. Слабое человеческое лицо скрылось в затворках сознания, покрывая кожу шерстяной маской чьи чувства, ощущения и сила значительно больше и масштабнее по сравнению с их прошлой встречей. Запах окутывает площадь лесного круга, обнажая местонахождение врага. Волку понадобилось лишь пара секунд, чтобы с точностью определить, найти и поймать скрывавшуюся ранее мутную тень. – Выходи. – стальной голос прорезает воздух, непривычно оглушая. Фигура, как назло, даже не дёрнулась, продолжая сливаться с кроной близстоящей сосны, словно издеваясь и насмехаясь над другим. Волчик мог бы подойти сам, схватить того за шкирку, по крайней мере попытаться, но чёткая уверенность в неудаче данного плана настойчива скреблась в мыслях. Повторять старый сюжет было бы глупо, потому лохматый оставался упорно прожигать длинноухого взглядом, дожидаясь, когда тот выйдет из мглы – останется без удобного укрытия и отрежет себе пути отхода. – Сейчас же. Косой, кажется, надменно фыркнул, однако, на удивление, подчинился, проступая под лучи лунного света. Всё такой же вальяжной, беззаботной походкой и движениями разбавлял чужое напряжение, вызванное странным звериным чутьём. Хищник стоял напротив со скрещенными на груди руками, пока красное зарево глаз только упорнее и пугающе сияло из прорезей маски. Сегодня один из них умрёт. Кто-то победит, получив долгожданную свободу и укрепив свой статус, а кто-то проиграет, отдав за поражение свою жизнь. Финал, долгожданный конец дышит в затылок, пуская острые, холодные мурашки по позвоночнику. Сейчас или никогда. – Ой-ой-ой, какие мы злые. – начал передразнивать Заяц, видимо, чтобы оптимизировать ситуацию или для того, чтобы вновь натянуть вожжи на себя. – Пасть заткни. – грубо отрезал лохматый, прерывая чужое паясничество. – Отвечать будешь, когда я скажу. – Ох, какой важный – хуй бумажный. – парень привычно склонил голову вбок, ухмыляясь глазами, но желанной реакции не получил. – Помнишь ведь, что мне в пррошлый ррраз наговоррил? – слова вылетали сухо и твёрдо. Слабый страх затерялся где-то внутри, обнажая голый кусачий металл, что был готов раздавить второго. – Ну конечно, – протянул грызун, пряча кулаки в карманы куртки. – у меня очень хорошая память. А ты что же, уже забыл? – вопрос, точно так же, как и ранее сказанные им фразы, остаётся без ответа, что начинает волей неволей раскалять Зайчика. – По пацанским понятиям за говорр свой нужно отвечать. – лохматый смотрит прямо и тягуче, его взгляд зловещий с мелкими проблесками брезгливости вынуждает длинноухого впервые поднапрячься, хоть виду он и не подаёт. – И ты за весь сказанный брред пизды получишь. – Как же такие как ты любят какими-то “понятиями” прикрываться, просто слов нет… – Зайчик демонстративно закатывает глаза, звуча при этом как-то неожиданно уставши, словно того заставляют в очередной раз выполнить наитупейшую вещь в мире. – Я-то думал у тебя что-то важное, а тут… – еле слышную фразу прервала приглушённая из-за расстояния мелодия флейты, обволакивающая праздник на опушке и даже издалека передающая некое озорство. – Блин, все веселятся, а мы тут какую-то хрень обсуждаем! Музыкальное звучание гипнотизировало, манило вернуться на пир и продолжить знакомое торжество, однако хищник всеми силами пытался удержать внимание на противнике. На своей цели. Отвлекающий манёвр ему только на руку. Если Заяц не перестанет быть пассивным и несколько растерянным, то одолеть врага будет не такой уж и сложной задачкой. К сожалению, внутренние негласные молитвы услышаны не были, а полноценно понял об этом Волчик только когда увидел странный, сумасшедший огонёк в глубинках сирени. – Говоришь, за слова отвечать надо? – с безумной отрадой промурлыкал грызун, отчего у другого резко дёрнулись внутренности, противно бухнув вниз. – Ну, за кое-что я отвечать готов всегда, хоть круглые сутки… Не успел Волк как-то отреагировать на чужой загадочный отклик, как длинноухий скоротечно подошёл, чуть ли не подпрыгнул к хищнику, встав почти в упор. Цепкие пальцы, облачённые чёрной тканью, резко подцепили противоположное тело, одной ладонью обвив запястье и вытянув сразу обе руки в сторону, а второй схватившись за кожанку на районе талии. – Эй! Какого хуя… Сопротивление в виде удара свободным кулаком сместилось с чужой головы в воздух, когда лохматого под напором другого повело в стороннее направление, вынуждая Волчика неуклюже волочить ногами просто чтобы не упасть. Хотя, кажется, ему бы и не позволили, учитывая как заячьи лапы надёжно в него вцепились. Движение не прекращалось, крутясь вокруг своей оси и создавая какое-то причудливое подобие…вальса? – Мудила! Отпусти говор… – В белом танце мы с тобою кружимся-а-а, – звонкий весёлый голос напевал над ухом, пока его владелец продолжал умело уворачиваться от размазанных ударов и пинков, крепко держав бедолагу и заставляя, словно марионетку под нитями кукловода, повиноваться умалишённым идеям. – Иди нахуй! – Надеюсь, мы с тобой подружимся-а-а. – между слов порой пролетал короткий сдавленный смех, который только сильнее раздражал Волка. – Нет! – с резко появившейся откуда-то силой прорычал хищник, наконец-то отталкивая второго от себя. – В пизду, блять! Тот полетел вниз, приземлившись на ближайший сугроб, уже громко смеясь во всю глотку и хватаясь за живот, попутно отпинывая снег под ногами. Кулаки сжались с неистовой яростью, оставляя на коже ладоней красные следы от ногтей. Клубы разгорячённого пара выползали из-под краёв маски, а само дыхание и вовсе сбилось, работая в каком-то своём аритмическом помысле. Внутренние уголки бровей и, кажется, левый глаз начали пугающе поддёргиваться, пока косой заливался гоготом и совершенно не обращал внимание на нависшую над ним угрозу. Нужно успокоиться. Ещё не время – не совсем подходящий момент. Однако терпение, несмотря на старания, давало сбой, выпячивая наружу злобную бурю. – Хоррош. – грубо отсек парень, пнув другого куда-то в согнутую ногу. – Эй! – смешки постепенно становились тише, однако странная веселящаяся истерика не собиралась так скоро сходить на нет. – Кто кррыса? Ты же прро него говоррил. – стоило вытащить как можно больше информации, пока имеется подобная возможность. Зайчик, наконец-то, перестал ржать, как угорелый, расслабленно распластившись на сугробе, беззаботно зарываясь в снегу и устремляя взгляд в чёрное, как графит, небо. Сегодняшняя ночь была по-особенному мрачной, даже звёзды скрылись от чужих любопытных глаз и померкли на фоне мутной, пьяной луны. – Чо? – Кто кррыса, я тебя спррашиваю. – Ааа, – затяжно протянул он, лениво переводя взгляд на хищника. Заяц какое-то время безэмоционально пялился, с мысленным озорством игнорируя чужое еле державшееся в руках терпение, а затем, пропустив тихий смешок, вяло ответил. – не знаю. – В смысле, сука, не знаешь?! – сжатые вплоть до побелевших костяшек кулаки торопливо скрылись в карманах, в то время как сам корпус лохматого наклонился вперёд, только сильнее нависнув над другим. – Ты чо мне напиздел тогда? – Не-а. – коротко и не особо заинтересованно ответил он. Возможно, ему действительно глубоко в душе было безразлично на всё ныне происходящее. – Да что ты? – вопрос прозвучал с нескрываемой озлобленной иронией. – Не веррю. – Не верь. – Ох блять… – шёпот вырвался с уставшим, затяжным выдохом. Видимо, чужая апатия начала распространяться и на него, заражая сонливостью и ленью. Былые мысли с жестоким предчувствием потихоньку меркли, медлительно выветриваясь из отравленного организма. – Откуда тогда прро кррысу узнал? – Не знаю. – Пиздишь? – Не знаю. – Ты хоть чо-нить знаешь? – уловив в ответ однобокое молчание, Волчик с концами сдался, откинув свой искрящийся порыв и закрыв глаза на “наполеонские” планы. И откуда только взялась эта странная уверенность в «конце»? Наверное, очередное помешательство в виде побочки от привязки. Стоило бы уже привыкнуть. – Хуй с тобой. – парень размазано махнул на лежачего и хотел было уйти прочь, как стойкое утверждение засело в голове. Потребность сделать предупреждение, хотя скорее угрозу, что давно крутилась в мыслях. – Попрробуешь или хотя бы подумаешь что-то Тохе сделать – я тебя убью. Отчего-то именно после последнего предложения длинноухий спохватился, вновь зарядился энергией и вытянулся, “по-человечески” сев на сугроб. – Опа, – Волк повернулся на непредсказуемый радостный подскок, недобро глянув исподлобья. – а чо это ты резко пластинку сменил? Неужели Петрова в крысятничестве подозреваешь? – сардонически и явно очень довольно протянул косой, с азартом не видя, но чувствуя чужое перекошенное лицо. – Совсем сбррендил?! – парень сразу же подорвался от негодования, разворачиваясь всем корпусом. – У тебя зубы лишние рраз подобную хуйню несёшь? – Ну должна же была хоть какая-то логичная цепочка у тебя в головушке пройти. – Зайчик медлительно встал со снега, начиная старательно отряхивать белые пушинки со своей одежды. – Учитывая, что ранее ты интересовался крысой…значит какая-то связь между ней и Петровым имеется. Или я не прав? – Вообще нихуя. – хищник, рыча выплёвывал каждое слово, сам не осознавая, как сильно палиться, раскрывая личную уязвимость в данной теме. – Я тебя прредупредил, чтобы ты со своей отбитой нахуй головой и ненавистью к нему не лез, понятно, блять? Заяц вдруг замолчал, непонятливо проморгавшись и слегка растерянно уставившись на лохматого: – Какой-такой ненавистью? – вопрос прозвучал с нескрываемым, даже несколько детским любопытством, когда голова, спрятанная в меховом капюшоне, вытянулась вперёд, глубже и внимательнее заглядывая в глаза напротив. – В смысле? Ты ж сам на днях говоррил, что Тоху ненавидишь. – слова давались нелегко, как-никак Волчик слишком чувствителен при упоминании этого человека. – Ещё со своим советом идиотским… – Не было такого. – парень прозвучал так нелепо, словно тот был детсадовцем, который спорил о какой-то ребяческой и мало значимой ерунде. – Было. – Нет. – Да. – Не-а. – Слыш ты, бля, споррщик хуев. – Волчик раздражённо закатил глаза, уперев руки в бока, как обычно делала тётя Карина или Антон в редких случаях. – А ещё пиздел, что всё помнит. Сам сначала прриебался со своей загадкой ублюдошной, а потом прро Тоху шаррманку завёл. На пару мгновений опускается ёмкая тишина, временно отрезая зверят от внешнего мира, которая вскоре прерывается звонким смехом длинноухого и злым цоканьем языка хищника. – Ромашка-дурашка, – задыхаясь проговорил он, почти сгибаясь напополам от гогота. Тьфу ты, наркоман ебучий. Который раз уже с приходов своих ржёт. Низкий голос уже начинает возмущаться в своей манере, словами в духе: «не смей меня так…» прежде, чем его перебьют. – я говорил о разных людях, дурик! – Да хуй тебя поймёшь, конченный! – ответно парирует второй. – А кто тогда в загадке этой? – Так ты ж не угадал. – довольно протягивает грызун, видя, как глаза напротив яростно сужаются. – Сюда иди, мелкая сррань. – Тишь-тишь, спокойно. – Зайчик поднимает ладони в примирительном жесте и в один длинный прыжок значительно увеличивает дистанцию между ними. Волку отчего-то захотелось просто шутливо длинноухого припугнуть, без более серьёзных намерений и угроз. Однако несвойственное ему соперническое озорство резко сгнило, оставив после себя только обглоданные, пахучие кости, заменяясь на привычную тревогу и осторожность. «– Чтобы узнать секреты художника нужно заглянуть к нему в глаза. А точнее в то, что они видят. Линии и штрихи говорят больше, чем слова…особенно те, что запрятаны в глубине – подальше от любопытных взглядов.» Чужие слова эхом отдались в голове, нервно и остро проезжаясь по рельефам извилин и оседая мерзкой грязью. Откуда про рисунки, блять, узнал? Неужто следил? – Ты у Тохи альбом выкррал? – вопрос прозвучал неверяще, сдавлено, смешивая злой интерес и отчаянное смирение в утверждении. Как эта мразь смогла до Антона добраться? Или он подобное для красного словца сказал, чтобы припугнуть, например – не мог же блондин не заметить пропажу такой ценной вещи? Даже если сами картинки не в самом альбоме, а так, в ящике письменного стола валяются или в старых блокнотах – это же ещё хуже, мудаку пришлось бы в сам дом проникнуть. Заяц, кажется, уловив чужое переменившееся настроение, но, к своему несчастью, кривляться не перестал: – Ну, почему сразу выкрал… – протянул он, спрятав руки за спиной и покачиваясь корпусом через переставления ног. – Так, одолжил…на время. Гнида! Всё-таки добрался, сука! Кроваво-красные глаза скрылись в тени прорезах маски, создавая эффект чёрной жуткой пустоты внутри. Правая ладонь разжала кулак, торопливо спрятавшись в кармане кожанки. – Сам виноват. – фраза прозвучало с той самой ненавистной надменной интонацией, как громкий вердикт в несправедливом деле. – Внимательнее за своими вещами следить надо. – с едким смешком проговаривал косой. – Мне даже лишний раз напрягаться не пришлось, видимо, кое-кто очки в качестве аксессуара носит… Зайчик в последний момент успел склонить голову вбок, избежав летящее в него лезвие, что с необъяснимой силой прямо воткнулось в кору сзади стоящего дерева. Грызун довольно быстро повернул голову назад, разглядывая до дрожи жуткую картину: – Ох, ты ж блять… – его голос впервые прозвучал так тихо и несколько…напугано? Хотя хищнику сейчас точно не было дела до чужой реакции, когда буквально каждая клеточка тела, охваченная яростным инстинктом, кричала чёткое и ясное: «УБИТЬ». Тот опасно бросился на второго, пытаясь уронить его на землю, однако Заяц очень остро и ловко соображал, потому без труда уворачивался от града атак. Они перемещались в кругу в хаотичном порядке, бросаясь от границы к границе, рисуя своими шагами и прыжками безумные, дьявольские пентаграммы на снегу. Нож так и остался торчать в кроне сосны, забытый сразу обоими. С каждой дальнейшей секундой его надобность всё уменьшалось, а волчий облик искажался, превращаясь с обычного подростка в карнавальной маске в озлобленное, звериное чудище, приобретающее настоящие животные черты. Картонная морда срослась с человеческим лицом, распушилась натуральным тёмно-серым мехом, который колтунами постепенно покрывал голову и шею. Людские глаза вросли в мохнатые глазницы, вытянулись в хищном разрезе, пока радужка сияла кровавым, убийственным светом, озаряя мелкий участок в глуши леса. Живая пасть раскрылась, оголяя острые, как бритва, клыки, меж которых струйками стекала пенообразная слюна. Ладони видоизменились: пальцы стали длиннее, а дистальные фаланги вытянулись и преобразились в крепкие, жуткие когти. Стоять по-человечески становилось труднее с каждой дальнейшей секундой, в редких перерывах стойка накренялась больше вперёд, по животному стандарту перемещая центр тяжести тела, отчего “парень” почти стоял на четвереньках. Грызун быстро оценил весь пиздец ситуации, из-за чего больше немедля ни секунды, направился прочь из круга, повернувшись к врагу спиной. Это было ошибкой. Его схватили за ткань куртки и грубо повалили на землю, прижав заячье тело сверху. Волк уселся на чужие бедра, зафиксировав тех к снегу, а передними лапами вцепился в запястья, полностью обездвижив противника. Поймал. Внутри душа торжественно ликовала от представшего перед глазами вида. Косой, к сожалению, не выглядел таким уж испуганным, да и умолять о пощаде не спешил, только и делал, что агрессивно сопротивлялся, извиваясь под зверьём. И даже в таком положении он умудрялся проявлять силу, отчего Волчику приходилось прилагать немало усилий, чтобы удержать соперника. Хищный взор оценивающе сфокусировался, истошно ища лучшую область для последней, смертельной атаки. Никому не позволено врредить ему. Шея. Данная часть тела считается самой слабой и уязвимой, о чем знает каждый зверёныш, а потому по большей части старается ударить именно туда. У Зайчика горло спрятано за несколькими слоями одежды, но эта не беда – заострённые убийственно опасные клыки спокойно разорвут жалкую ткань и чужую кожу. – Сукаа… – слышится сдавленное внизу, только упорнее подпитывая внутреннюю готовность. Соглашусь, ты действительно оказался очень хитррым и необычным вррагом, однако далеко не всё вечно. Волчья пасть раскрывается, обнажая животную ротовую полость и крупные зубы, направляющиеся к шее. Заяц странно замер, непредсказуемо притаившись. Неужто сдался? Зрачки вдруг сильнее расширились, а фиолетовая радужка посветлела, сменяясь…розовым? Хотя какая уже разница. Пррощай. Мгновенье, и тихий, приглушённый скулеж разрезал напряжённый воздух, только сильнее привлекая внимание окружающих сосен, что были немыми наблюдателями, рассматривающие дикое зрелище. Шея… Прыткие руки каким-то образом умудрились выскользнуть из мёртвой, когтистой хватки, выпрямились вплоть до хруста суставов и цепкими пальцами сжали горло хищника, заставляя того замереть на месте от явно непредсказуемого поворота событий. Волк почти сразу же пытается скинуть с себя чужие ладони и вновь оказаться главным в их звериной бойне, однако того резко переворачивают, меняясь позициями. Блядство! Адская боль пробивает тело, вынуждая скрупулёзно отбиваться согнутыми в коленях ногами, оставляя синяки на заячьей спине, и хвататься, почти впиваться когтями в сжатые словно судорогой руки, оставляя глубокие порезы на ткани, а возможно и на коже. И снова те же ощущения, та же опасная нехватка воздуха и та же внутренняя тревога, смешивающая в себе страх неизвестности, смерти и боли. Чёртова ломота пробивает весь организм целиком, отдаваясь постепенной вялостью в атаках и активном сопротивлении. Когти скоротечно исчезают, превращаясь в обычные, заледенелые от мороза пальцы, что цепляются за порванную на рукавах куртки ткань, проводя причудливые замысловатые дорожки от плеч до запястья. Карнавальная маска отделяется от лица, вновь становясь тяжёлым аксессуаром, что плотным картоном давит сверху. Жуткая, почти паническая мысль проскальзывает в еле держащемся в сознании разуме: Зайчик не Тоша. Он не пытается припугнуть или странным образом защититься. Он убьёт. Волчик временами мутневшим зрением проскальзывает взглядом по чужим глазам. Расширенный зрачок опасно вибрирует то увеличиваясь в размерах, то, наоборот, сужаясь. Розовые, неизведанные крапинки где-то разбросаны по одиночке, в каких-то местах сливаются в большие скопления на фоне сиреневой радужки. Взгляд больной, безумный, по истине животный, что готов не просто победить, а разорвать и сожрать с потрохами. Они, словно поменялись местами, теперь природный хищник – добыча, а травоядный – охотник. Жар от попыток вздохнуть и загрести себе побольше кислорода, вынуждает кожу гореть, покрываясь пунцовой краской, а синие вены вздуваться от перенапряжения. Рот и глотка безжалостно сохнут от не смыкающихся губ в жалких попытках проглотить как можно больше кислорода. Странно об этом мыслить, но лохматый в какой-то степени благодарен, за то, что даже при сильном желании тот не смог бы произвести и звука от перекрытых насквозь голосовых связок. Так хоть не получится истошно и жалко застонать, тем самым веселя извращённый ум другого. Глаза слезились, суматошно бегали по расплывающимся очертаниям, безнадёжно закатывались за верхнее веко, проваливаясь в тёмную бездну с редкими цветастыми вспышками. В такие моменты парень был уверен, что сейчас точно вырубиться или, наконец-то, сдохнет, однако его всё равно каждый раз что-то вытаскивало из небытия то ли собственная выдержка, сотканная из инстинкта самосохранения, то ли временами ослабляющаяся хватка грызуна – во что очень плохо верилось. Ладони тяжёлым грузом свалились в холодный, кусачий снег, лишь изредка зарываясь пальцами и ногтями вглубь, будто пытаясь сделать своеобразный подкоп или просто неосознанно копая себе могилу. Ноги выпрямились в коленных суставах, с тихим характерных плюханьем упав на землю. И откуда только взялась эта придурошная покорность? Стоило длинноухому только надавить на шею, как смертоносная машина, по ощущениям на последней стадии заболевания бешенством, почти сразу сдалась, уже мысленно смирившись со своей погибелью. Так нельзя. Так быть не должно. Нужно сделать хоть что-нибудь: ударить, оттолкнуть, скинуть, сбежать. Что угодно… Не помирать же тут, тем более из-за него. Обмороженные, еле шевелящиеся ладони по новой вцепляются в запястье в попытке оттолкнуть. И, кажется, эта начало работать, так как хватка постепенно слабела. Заячьи глаза тоже понемногу приходили в норму: зрачок замер, оставив привычный «обдолбанный» эффект своему владельцу, а розоватые пятна стали рассасываться, теряя насыщенный цвет. Видать перепугался. В лесу ведь правило одно: убей или будь убитым. Сжатие пальцев потихоньку уменьшалось, рискуя и в общем исчезнуть. Пусть думает, что Волчик смирился и сдался. Только расслабиться и выдохнет, как когтистые лапы его скрытую шею свернут. Хватит этого цирка. Вот только с терпением и спокойным нравом у гопника, точно также как и у его звериного обличия были крайне серьёзные проблемы. Просто катастрофические. Волк совершает ошибку – слишком рано и резко дёрнулся, отчего довольно быстро вновь оказался прижат к земле с сдавленным горлом. Блять. Очень нужный и такой ёмкий кислород не успел за пару секунд наполнить лёгкие, как путь для передачи воздуха снова перекрылся. Ну, хоть какие-то силы удалось восстановить. Хищник упирается ногами в землю, изгибает спину, чтобы скинуть с себя мудилу. Острая и красочная мысль подкидывает идею поступить по крысьи – сорвать маску и разорвать привязку. Может тогда рефлекторная покорность сгинет к чертям собачьим? Одна ладонь впивается в плечо в фальшивой попытке оттолкнуть, а вторая ползёт к чужой морде для неожиданного рывка. Лохматый в порыве расслабляет диафрагму, отчего какая-то часть воздуха странным образом вырывается наружу. Чужие пальцы соскальзывает наверх, с силой надавливая на кадык, отчего лежачий резко замирает. Кожа скоротечно покрывается холодным потом, в следствие чего, итак, продрогшее тело только сильнее замерзает, где даже внутренности, расположенные глубоко в нутре, начинают утопать в душном, колючем морозе. Голова неимоверно кружится, а зрение лихо размазывает, словно парень находится под толстым слоем мутной воды. Сердце отбивает безбашенный ритм, чрезмерно ощутимым пульсом отдаваясь в каждой частичке организма, оглушительными хлопками долбя в виски и перекрывая любое даже малое подобие на слух. Где-то в груди начало хаотично разливаться лавообразное тепло, видимо, маленький мышечный аппаратик, что бешено качает кровь, стал перегреваться, угрожая и вовсе сломаться. Наверное, еще немного и парень отключиться, с концами впадая в бессознание. В глазах резко потемнело, где чернота время от времени покрывалась разноцветными помехами, а боль затупилась или тело просто уже привыкло к ней. Перед взором нечёткими очертаниями проявлялись воспоминания, недавно произошедших событий. Мрачный жуткий лес заменялся пустым полутёмным классом, в котором мерзкий сквозняк просачивался сквозь полуоткрытую форточку старого дребезжащего окна. Ледяной, кусачий снег сменился холодной, также обжигающей спину стеной, к которой Ромку безбожно прижимают. Теплота постепенно видоизменялась в тягучий, искрящийся жар, что с каждой секундой оккупировал всё больший участок основного скопления органов. Прохладные тонкие пальцы болезненно стягивают кожу шеи, надавливают на кадык и сильнее перекрывают дыхание, безжалостно бросая Пятифана в этот томный неизведанный омут. Тихий, спокойный, морской бриз, плескающийся под солнечным светом и ограниченный просторами радужки вдруг покрывается толстым, глубоким слоем льда, в то время как грозовые, тёмные тучи перекрывают ласковые лучи. Странный контраст…очень странный, почти сумасшедший, однако почему-то манящий. Сдавленный, еле слышимый хрип срывается с сухих, обветренных губ, пока тело незаметно для них обоих начинает нетипично и явно подозрительно ёрзать, насколько позволяет придавленный сверху груз. Жарко. Голова слегка запрокидывается назад, невольно открывая больше пространство для вражеских вмешательств. В полуосознанном состоянии адекватность мыслей плывёт, приятная слабость смешивается с вспыхивающим напряжением обволакивая организм, словно неизвестно откуда взявшаяся плотная вата под кожей. Рубиновый взгляд расфокусировавшийся, больной, разъёбанный в хламину изредка выплывает из объятий сомкнутых или полуприкрытых век, который через едва расширенный зрачок и появившееся чудаковатые проблески пытается немо передать потаённое желание. В штанах постепенно становилось тесней, скованней и неумеренно пыльче. Вмиг согревшиеся пальцы, дрожа перемещаются на заячьи ладони, на взводе обхватывают запястья и незамысловатыми движениями проникают под ткань, минуя обороты перчаток. Хватка резко ослабла, чужие руки дёрнулись и отдалились, незатейливо забирая своеобразное тепло и обдавая повреждённую часть тела морозным, обжигающим воздухом, который после яркого дефицита показался почти отравленным, ядовитым. Зрение скоротечно вернулось, возвращая себе чёткость границ окружающих предмет и явное понимание местной обстановки. Осознание всего происходящего резко навалилось на мозг, как опустошённый на тело ушат с ледяной водой. Что только что… Волчик крупно вздрогнул, яростно забегав глазами по округе. Какого, мать его, хуя?!! Мощный толчок, организованный острым выбросом адреналина, ударяет по врагу, вынуждая того отлететь на пару метров. Волк, воспользавшись несколькими секундами растерянности с чужой стороны, агрессивно делает ноги, сбегая в первое попавшееся взору направление. Блять! Кроны сосен сменялись, кажется со скоростью света, отчего было удивительно, что с данным лохматому упорством тот в итоге ни во что не врезался. Местность искажалась, уродствовалась, становилась более отдалённой и неизвестной. Плевать. Потом путь по запаху найдёт, главное сейчас оказаться как можно дальше. От ебучего Зайчика, от блядских рук, от конченной беспомощности и податливости. От неказистых и сложновыебанных ощущений. Мерзость. Ноги ужасно гудят, временами не слушаются и спотыкаются, подставляя своего хозяина. В лесу стало совсем темно и крайне тихо – слишком далеко убежал и не только от хуевого древесного круга, но и от посёлка с домом тоже. Гадство. Тело заметно замедляется, устало сгибается, обессилено падая на четвереньки. Голова безумно кружится, глотку дерёт наждачкой, а сердце дубасит везде, наверное, даже за пределами самого туловища. Вскоре ползти, утопая конечностями в глубоких сугробах, становится неимоверно трудно, отчего хищник, трясясь как осиновый лист, замирает на месте. Дрожащие пальцы не с первой попытки срывают карнавальную маску вместе с ней отправляя в пушистый снег шапку, что, итак, держалась на добром слове. Противный, горький ком поселяется в глотке, и хулиган прикладывает оставшиеся силы, чтобы не блевануть на землю – и без этого хуево, что пиздец. Пот крупными каплями стекает со лба и висков падая и растапливая верхний снежный слой. Бляять. Ромке, кажется, впервые в жизни настолько плохо, что хочется завыть от этих пыток собственного тела. Всё же подобная игра в: «дышите, не дышите» никому на пользу не пойдёт. И сам брюнет гений, нахуй, ломанулся, как долбоёб, вот его теперь и штормит, словно стоящего на мачте во время океанского шторма. Мороз и жара – примерно так можно описать весь кульбит, происходящий в организме. Ладони и ноги, спрятанные в снегу, в совместимости с обжигающим, колючим воздухом, проезжающим по горлу в лёгкие, приносили такой объём холода, который точно бы подарил нехилую степень обморожения. А горячо было от… Обеспокоенный, брезгливый взгляд мельком прошёлся по выразительному бугорку под поясом, вызывая очередную волну тошноты. Проиграл. И умер.

***

Короткие, бредовые сны накладывались друг на друга, показывали, итак, уставшему во всех смыслах мозгу аляпистую, бесформенную фантасмагорию, которая прерывалась только по мере резкого частого пробуждения, что происходили по ощущениям каждые минут пять. Тело нещадно ломило, будто его кто-то пережевал тупыми, вперемешку с оскольчатыми, зубами и выплюнул. А состояние с каждым дальнейшим коротким бодрствованием только ухудшалось. Пятифан особо не помнит, как добрался до дома, зашёл в комнату и упал в кровать. Единственное что действительно запомнилось – нескончаемый, жуткий холод, пробивающий до мерзких судорог. И этот холод продолжался, не отпускал даже в тёплой постели под толстым одеялом и приближением ближе к горячей батарее, что располагалась под окном у кровати. Наоборот, внутренняя мерзлота только нарастала, не желая покинуть полюбившееся нутро. Шею безумно жгло, как снаружи, так и изнутри, отчего только сильнее хотелось сдохнуть, прикончить эти муки. Во время очередного повторяющегося пробуждения Рома жалостливо закусил нижнюю губу, сжавшись калачиком и с неистовой злобой вцепившись пальцами в подушку. Сука, лучше б придушил с концами. Сломал трахею, что угодно, но не это, блять. С трудом парень приподнялся на локте, попутно сильнее кутаясь в одеяло. Мгновение ушло на рассматривание темени за окном, где тучные растянутые в длину облака перекрывали тусклую луну. Зрение было размылено либо из-за мрака комнаты, либо из-за хуевого состояния. Интересно, а Тоха также мир без очков видит? Если да, то сочувствую. Мысль об Петрове подцепила довольно смутную идею, от которой в адекватном расположении духа брюнету стало бы стыдно, а сейчас… Голова повернулась в сторону, кинув через плечо неясный взгляд на стоящий поблизости от двери деревянный шкаф. Секунда, две, и он, слегка пошатываясь, поднимается с постели, юркими шагами пробираясь к мебели. В комнате раздаётся скрип петель от открывания дверцы, пока зелёные глаза сощуриваются, пытаясь сориентироваться и отыскать нужную вещь. Взгляд останавливается на второй верхней полке с Антониной одеждой, которую блондин надевает во время частых ночёвок. Рука втискивается вглубь полки, ближе к задней стенке, наконец-то нащупывая мягкую плотную ткань. Тошин свитер. Объёмный, мешкообразный, с высоким горлом, доходящим до подбородка, в чёрно-бежевую полоску и с дурацким зацикленным узором рыб, идущих параллельно полоскам. Какой дебил придумал такой странный дизайн свитера – непонятно. Ромка помнил, как подобный элемент одежды ему показали впервые и как же нелепо он выглядел на бледном и белом Тохе. Хулиган тогда ржал так, словно впал в долгую затяжную хихикающую истерику, одновременно уворачиваясь от дружеских, явно смущённых тумаков. А сейчас свитер использовался, как простая домашняя одёжка, в которой в людях выходить нелепо, а дома удобно и комфортно. Олимпийка скоротечно расстёгивается, сползает с плеч и откидывается куда-то в сторону. Мягкий свитер торопливо натягивают поверх чёрной футболки, моментально принося Пятифану необъяснимую, но до мурашек приятную негу, укрывающую его от ранее произошедшего пиздеца. Тело всё ещё пробивал холодок, но сейчас тот не чувствовался так ярко и невыносимо. Показалось даже боль в шее слегка стихла, а сама плюшевая ткань заботливо обволакивала пострадавшего, унося невзгоды и привлекая сонливость. Может хоть сейчас ему удастся нормально поспать?

***

22 января. Будильник завопил над ухом, принося жгучее раздражение и без того раскалывающейся голове. Школа. По ощущениям Ромка проспал часа три, может меньше. Последние силы ушли на вырубление орущего прибора, после чего парень разлёгся в непонятной позе, глубже кутаясь в одеяло и проваливаясь в подушку. Блять, стало ещё хуже. Может он умер и это ад? Какого чёрта так хуево. Болит, кажется, всё что возможно болеть, его жёстко знобит и ломает, а весь процесс сопровождается вялыми, едва подвижными шевелениями собственной туши и мутными, раздробленными в пыльцу мыслями. Что именно происходит с брюнетом понять можно легко, как никак с этим сталкивался каждый человек на планете. Рома болел очень редко – от силы пару раз за все свои шестнадцать лет. С самого детства хулиган жил в неблагоприятных условиях, тогда дом их разваливался и многие удивлялись как тот вообще все ещё стоит. В нём всегда было холодно, обстановка удручающей, а некоторые жители очень агрессивные и недружелюбные, отчего много раз приходилось сбегать из дому и ночевать не пойми где и как. Чаще всего мальчишка отправлялся к лучшему другу, но и у того жизнь была не сахар, потому порой приходилось пережидать ночь в каких-то заброшках или в том же лесу. И ведь в таких случаях брюнет оставался целёхонький, а в этот раз его проняло, при чём по полной программе. Видимо, “задорное купание и бултыхание” в снегу сопровождающееся резкими эмоциональными контрастами с колебаниями работы дыхательной системы нехило ударило по закалённому организму, и даже яростный и стойкий иммунитет в итоге поднял руки в сдающимся жесте и отошёл курить в сторонку. Срань. Хотя болел Пятифан всегда недолго – выздоравливал примерно за день или за несколько часов. Денег на еду порой не хватало, что уж говорить о лекарствах, отчего мальчику приходилось лихорадить “находу”, вынуждать тело упорнее, без подручных средств сражаться с болячкой, ведь в его случае данный вопрос равнялся фразе: «на грани жизни и смерти»: либо очень быстро выздоравливаешь, либо помираешь забытой собакой. Дерьмого, что уж тут ещё сказать. Каждый вздох или глотание слюны приносило яростную, наждачную боль в горле, а при приступообразном, сухом кашле вообще повеситься хотелось. В школу идти бессмысленно, в данном случае можно ставить ставки на то, что он даже из дома выйти не сможет – грохнется где-нибудь по пути. Холодный, склизкий пот стекал тонкими струйками по коже, от чего только сильнее знобило. Чёрт, Тохин свитер же надет – провоняет. Хотя, можно потом постирать, всё равно Петров об этом незатейливом одалживании его одежды не узнает. А ведь Антон тоже недавно проболел. Навряд ли Рома от него заразился, брюнет к другу ходил, когда тот уже здоровым был, просто от товарища скрывался, да и у хулигана же иммунитет жёсткий. Как любит говорить Полька: «сработала ментальная связь». Связь. Может это какой-то своеобразный и очень мучительный знак, что они не просто люди или лучшие друзья, а кто-то больше? Что-то в духе: «связанные судьбой»? Конечно, бред полный. И Ромка сам об этом прекрасно знает, но помечтать-то можно. М-да, мозги совсем в кашицу стекли и булькают в своём ритме, а он дебил через силу лыбиться – слабо, кривовато, но в какой-то степени тепло, даже спасительно. Редкие, тусклые мысли уходили куда-то в другие русла, путались, смешивались, иногда обрывались на полуслове и накладывались на иную идею. Голова понемногу тяжелела, будто превращалась в чугунный шар, а веки слеплялись. Парень в конце концов ненадолго провалился в сон. Ненадолго, потому что его разбудила телефонная трель из коридора, что не желала замолчать. Пятифан еле как перевернулся набок, вытащил из-под себя подушку и ей же накрыл голову, пытаясь снова уснуть. Сука, ну кому там блять не уймётся? К ним домой вообще редко кто звонил, даже учителя и завуч давно перестали разрывать трубку, чтобы пожаловаться на «хулиганское поведение». Обычно только Петровы трезвон… Глаза поспешно приоткрылись, а хватка, прижимающая к себе подушку, ослабла. А вдруг Тоха? Брюнет болезненно, но уже живей пошевелился, выглядывая из тонкой щелочки своего постельного укрытия. Не ну Тоше ответить надо, в любом случае. Через пару мгновений кряхтения и потока мата, произведённого шёпотом, телефонная трубка снимается, а сам Ромка скатывается вниз, усаживаясь на полу, так как стоять почти невозможно – голова кружится, а тело сильно мутит, вплоть до образования горького, мерзкого кома в глотке и единичных помех перед взором. – Ромыч, ты не ахуел часом? – даже в подобном состоянии Пятифан с лёгкостью может определить владельца голоса, да и беспардонная манера речи – «без здрасте и до свиданья» – моментально раскрывает Серого. – Ты где шляешься, а? Договаривались же всей оравой перед уроками встретиться. – Это…я… Твою маать. Нет, хулиган, конечно, подозревал, ну по крайней мере предполагал, что голос у него пропадёт, но чтоб до такой степени, что он будет переехавшего катком скрипящего деда напоминать…Пиздец. Ещё и каждый звук горло дерёт на уровне пыток. – Ой, бля…Не, заткнись нахуй. – Серёже нужно отдать должное, реагирует он быстро и довольно эмпатично, что слышится в его вмиг опечаленной интонации. Само собой без матов и грубостей никак не обойтись, но это намного лучше, чем милое и вежливое безразличие. – Ебать, как тебя только угораздило? – брюнет уже было приоткрыл рот, чтобы попытаться хоть как-то ответить на вопрос, однако, к его счастью, того быстро прервали. – Не-не, ниче не отвечай! Я короче пацан передам, а ты, дебил отмороженный, лечись давай. Чтоб завтра, как шёлковый был! Ромка от услышанного тихо хихикнул под нос. Вот же ж местная мамка, похлеще тёти Карины с её горячо-холодно. Единственный логичный вопрос, который возник в голове – это как Серый умудрился дозвониться? В школе вроде телефонов не было, ну только у вахтёрши, но у неё выпросить что-либо эта задачка со звёздочкой. – Ты…как… – Как позвонил? Да через ближайший таксофон. Ты прикинь его оказывается ещё месяц назад починили. Месяц, Романыч! Я хуею. И никто падлы не сказал, вот у школоты какой-то узнал. У младшеков, ёпта – правда без понятия откуда знают они, ну и плевать, я, назло, всем подряд сейчас расскажу, а то, видите ли, скрыть починку решили, ну-ну. Вот так сидеть в потёмках коридора и слушать знакомый, звонкий голос, который временами звучал с телефонными помехами, было почти что спасением. Они вроде и поговорили совсем ничего, ну как поговорили в основном что-то рассказывал русый товарищ, но всё равно на душе оставался тёплый, щадящий осадок. Серёга без стеснения пожаловался на то, что резко закончились сиги и видимо кое-кто в виде высокого и широкого парня похожего на бандюгана и которого возможно зовут Русич постоянно их внаглую тырит. Он с любимым актерством и с рандомными матерными частушками пересказал как Витька забавно упал около школьных ворот, а потом целых десять минут проклинал абсолютно всё что движется и не движется. Пятифан слушал с отрадой, вникал в каждое слово и довольно часто совершал хриплые выдохи, изначально планирующиеся как смешки. Здорово было на какое-то время забыться, словно уйти в мыльный пузырь, отгораживающий от болезни, что изредка напоминала о себе болезненным горлом и мурашками, пробегающими по коже из-за озноба, от мерзкого послевкусия после вчерашней встречи и жалкой попытки уничтожить врага раз и навсегда. От вечной тоски и завывания сердца по Петрову, что магическим образом возникал в голове, будто по щелчку пальца и тормошил общее состояние длительным чувством скучания по его компании. Разговор или скорее монолог выдался коротким, закончившийся торопливым указом идти лечиться и отсыпаться. Гудки показались почти оглушительными и даже в какой-то степени противными и раздражающими. Те по волшебному наитию просто своим существованием забрали абсолютно всё, что любезно выдал ёмкий и скомканный звонок с другом. Хуевость общего самочувствия нахлынула с новой силой, будто в качестве оплаты за скоротечное приятное времяпрепровождение, которое изначально Ромке по праву не полагалось. Сука. Попробовать что ли до кого-то дозвониться? А смысл? Брюнет ни единого слова нормально вымолвить не может, а тут собрался ещё до кого-то доёбываться. Ну не прям до “кого-то” первого попавшегося, а конкретного человека… Хулиган наконец-то очнулся, с неким негодованием агрессивно поставил, почти бросил трубку на место и с неохотой попёрся обратно в постель. Идти в кухню нет никакого толка: лекарства у них не водились, а что-то поесть физически не удастся – во-первых разодранное горло «спасибо» точно не скажет, а во-вторых, тошнит неимоверно, хоть на месте выворачивай остатки ночного пиршества. Последнее допустить нельзя: если мать увидит частично переваренные человеческие останки, её ж мандраж нехилый хватит, да и испугаться может вплоть до седых волос и диагноза сумасшествия – подобный исход Пятифан никогда себе не простит, мама и так с молодости и замужества всякой мерзости навидалась. Потому нужно сдерживаться, каким-то образом пересилить себя. Пятифан торопливо и небрежно кутается в кровати, отгораживаясь от внешнего мира. Ромка сильный, он сможет перетерпеть, уже, как-никак, хренову кучу раз справлялся. Просто нужно отоспаться и всё пройдёт, всегда проходило. Парень с силой смыкает веки, прячется под одеялом и теребит дрожащими пальцами рукава свитера, постепенно проваливаясь в очередной беспокойный и болезненно мучительный сон.

***

Кажется, брюнет заработал себе лихорадочный бред, состоящий из коротких, мутных сновидений, в основном переливающихся яркими, красочными, а моментами ослепительными и вырвиглазными цветами, сопровождающихся вечным непрекращающимся звоном в ушах. Редкие пробуждения теперь не имели даже примерных очертаний и чёткости, отчего сразу же исчезали из памяти. Единственное что запомнилось сквозь весь спутавшийся комок обрывочных ощущений – это прохладное, но почему-то приятное прикосновение, словно кто-то осторожно погладил Ромку по голове, кратковременно зарывшись пальцами меж колючих волос. Так обычно делала мама, когда обнаруживала своё чадо болеющим и подобным тактильным методом старалась поддержать, потому что нормальных способов помочь тупо не было. Веки, будто налитые свинцом, разлепились только с приложением очень серьёзного упорства, и то перед глазами какое-то время картинка плыла и мутнела. Спокойный, тёплый свет настольной лампы мягко окутывал пространство затемнённой комнаты. Тихое шебуршение от письма по бумаге умиротворённо доносилось со стороны, особо не раздражая уязвимое сознание. Пятифан медлительно и вяло перевернулся на другой бок, впившись расфокусированным взором в нечёткий силуэт, сидящий за письменным столом и явно увлечённый каким-то делом. Хулигану пришлось хорошенько проморгаться, чтобы хоть капельку поверить, что находящийся рядом человек – не плод его вздувшегося, больного воображения, а приятная и очень желанная реальность. – Тох? Блондин крупно дёрнулся, моментально поворачиваясь к источнику оклика и теряя внимание к ранее занимательному его делу. Тонкие губы изогнулись в лёгкой полуулыбке, а взгляд наполнился пушистой теплотой. – Проснулся? – чисто для галочки спросил он, возвращая себе бывалый, слегка ехидный вид. – Ну ты и дрыхун, – очкарик тихо усмехнулся под нос, потянувшись рукой куда-то вдаль стола и слепо ища что-то пальцами. – а ещё что-то про меня говорил, мол чуть ли не храплю на переменах. Брюнет лишь кивнул на чужие фразы хотя не до конца понял их смысл и привстал на локтях, в не совсем аккуратной попытке усесться. Сейчас, несмотря на сонное состояние и небольшое тормошение в недрах тела, общая надломленность и обжигающая боль в области шеи ослабли, что дало маломальское облегчение мученику. Пятифан с детским, рассеянным любопытством наблюдал за действиями друга: то, как он шёпотом четырехнувшись всё же откопал нужную вещь, как начал ритмично трясти ртутный градусник, чтобы сбить прошлые показатели измерения и при этом как смешно хмурил брови и слегка высовывал язык, прищуриваясь и упорнее вглядываясь в нарисованные числа на стекле. – На. – протянул тот, терпеливо дождавшись опаздывающей реакции Ромки и его слабой хватки на градуснике. – Помочь или сам? – Сам. – хрипло буркнул второй, оттягивая в сторону подол свитера. Может со стороны его ответ и прозвучал агрессивно, но на деле хулиган просто сгорал от смущения и стыда за собственный отталкивающий и беспомощный вид. Сука, ещё и свитер. – Прости… – парень неловко отводил взгляд в сторону, изредка морщась от всей позорности ситуации или от прохлады стеклянного корпуса градусника, что непроизвольно заставляло пробежаться мурашек по коже. Антон непонимающе оглядел чужое уставшее и слегка покрасневшее лицо, немного наклонив голову вбок и вопросительно изогнув бровь. – Я твой…свитер случайно надел…в потёмках не увидел, поэтому… – Тоже мне, нашёл из-за чего париться. – Петров расслабленно фыркнул, упершись локтем о поверхность столешницы и уложив на кулак щёку. – Я-то подумал что-то серьёзное. – Он теперь воняет… – как-то удручённо промямлил брюнет, со странной надеждой ожидая чужое понимание обстановки дел. – И чо? Я не брезгую. – Пятифан одновременно неверяще и удивлённо наконец-то поднял глаза, растерянно уставившись на товарища. На данный взгляд Тоха фальшиво страдальчески закатил глаза. – Ну если тебя такое прям смущает, то оставь себе. Всё равно он тебе больше идёт, чем мне. И всё? Вот так просто. – Правда? – голос дрогнул, выдавая непривычную уязвимость. Ромка и сам не до конца понял про какую именно часть Петровского выпада переспрашивает, но в глубине души надеялся именно на первую половину. – Правда. Одно слово – этого с головой хватило на то, чтобы брюнет в кои-то веки отпустил себя и расслабился. Сгорбившиеся от неопознанного груза плечи постепенно и с некоторой лёгкостью расправились, спина спокойно облокотилась на изголовье кровати, пальцы перестали теребить рукава одежды, а зелёные глаза больше не бегали по скомканному одеялу, устремив мутный и одновременно с этим блаженный взгляд на очкарика, копошащегося в лежачем на полу рюкзаке. – Градусник давай. – не глядя, тот протянул раскрытую ладонь в сторону хулигана пару раз согнув пальцы в поторапливающем жесте. Одновременно с этим наконец-то откопал в недрах ранца и выложил на стол несколько открытых пачек каких-то таблеток. – Так, 38 и 4, уже лучше. Я когда пришёл у тебя вообще почти под 40 было. – Когда пришёл…а сколько…сейчас времени? – Щас? – Антон ненадолго отвлёкся от пластинки с лекарством, задумчиво запрокинув голову и нахмурясь. – Около шести, я думаю… – он продолжил прерванное дело мимолётно бросив короткий взгляд на чужое лицо. – А чо? – Нихуя себе… – Ромка, конечно, не отрицал, что пока он спал могло пройти приличное количество часов, но не весь же день. – Ты после…школы пришёл? – Не-а, прогулял, – Тоха достал откуда-то из-под стола бутылку воды, видимо, припасённую заранее. – я как у Серого узнал, сразу к тебе пошёл. И не зря, а-то ты б совсем загнулся, идиот. «И не зря». Это точно. Брюнета всё ещё распирал на части едкий стыд, протыкающий острыми мелкими иголочками туловище и приносящий неимоверно гадкий дискомфорт, однако парень, даже к своему собственному удивлению, испытывал такой неподдельный восторг и несвойственную дворовым пацанам нежность, что хотелось глупо смеяться себе под нос и тянуть загребущие руки к любимому телу, чтобы прижаться до хруста рёбер и невозможности нормально вздохнуть. Эх, Тош. Как в тебя можно было не влюбиться, а? Этот придурок ещё и школу ради Пятифана прогулял, хотя обычно готов на учёбу во время падения метеорита или конца света пойти, ведь даже такая страшная причина не является основанием для пропуска уроков и поддакиванию собственной лени (за исключением недавнего случая избегания лучшего друга – странная, однако у блондина система измерения важности поводов для прогулов), а сейчас сидит тут с самого утра и заботиться о Ромке так, как мама родная не делала. А потом Рома сам себе дивится, отчего это он слепо льнёт к этому очкастому типчику, словно бродячий кошак, ищущий ласки, глупо млеет и тает, как податливый пластилин, что безжалостно оставили на раскалённой батарее в морозный день? Ну-ну, прям загадка века, вообще не понять. – Давай культяпку. – Петров передаёт белые кругляшки, открывая и ставя на край стола бутылку с водой. – Жаропонижающее и обезболивающее. – коротко объяснил Тоха, видимо, чтобы у брюнета не возникало ненужных вопросов. Парень как-то слишком пристально наблюдал за процессом проглатывания таблеток, словно задумавшись о чём-то своём, и отмер только когда ему вернули бутыль. – Ты это…если снова тошнить будет, рядом с кроватью тазик стоит. – в подтверждении своих слов он тыкнул в воздухе указательным пальцем вниз, показывая направление, однако Пятифан и не подумал глянуть на пол, упершись ошарашенным взглядом в товарища. – Я чо блевал? – вопрос прозвучал крайне оживлённо, пока хулиган ощущал новую волну унижения, чувствуя, как его лицо то краснеет, то бледнеет, до конца не определившись в правильности реакции на подобную новость. – Ага, пару раз, ты не помнишь? – получив в ответ замедленное и очень нервное мотание головой, очкарик лишь пожал плечами, словно проговаривая: «ну не помнишь и не помнишь, хуй с ним». Вот же ж срань, теперь понятно чо во рту было такой вкус, будто кошки насрали… Погоди-ка, это что ж получается…друг с его… Ай, блядская сука! Лучше бы Ромка сдох, ещё там в лесу, чем терпел этот позор. Пока больной топил себя в огромном и оглушающем болоте из навязчивых мыслей, загонов и отборных матюков, Антон, незаметно для товарища, подошёл почти что вплотную. Желанная тишь в голове настала только после прочувствованния приятной прохлады, неожиданно появившейся на макушке. Тот осторожно гладил парня по волосам, очерчивая пальцами выдуманные ленивые узоры, вынуждая второго боязно, совсем немножко запрокинуть голову и с блаженством прикрыть глаза. Тоха осматривал его, медлительно проходился взором по чужому лицу с особым вниманием задерживаясь на зелёных радужках. Сам же взгляд, что излучали небесные очи, был по-своему уникален и довольно глубоким, отчего у брюнета неконтролируемо пробежал разряд тока под шкурой. В нём не было жалости, которую Пятифан ненавидел больше всего на свете, не было брезгливости или привычной полу насмешки. Это был тот редкий случай, когда ледяные глаза таели, словно под жаркими лучами солнца, посылая искреннюю заботу и отчаянную потребность помочь близкому, любым способом. – Ты поесть не сможешь, да? – знакомый голос прозвучал тихо, почти переходя в шёпот, смешивая в интонации тягучую мягкость и уязвимую печаль, что отдавалась в надежду. Вот тут разгорячённый мозг не только повышенной температурой, но и самим видом предмета дрожащего воздыхания окончательно поплыл, превращаясь в бесполезную, булькающую где-то под черепной коробкой кашицу, что жадно стирала любой даже маломальский намёк на здравый смысл, ставя в приоритет исключительно исполнение потаённых в глубине сознания и сокровенных по своей сути желаний, чуть ли не жизненно важных потребностей, которые придавали значительный риск раскрытия, однако на последнее Ромка забил огромный и толстый. Горячие руки резко, почти обречённо вцепились в ткань чужой толстовки, заставив Петрова крупно вздрогнуть и проснуться от мутных мыслей. Тот слегка отстранился назад, от силы на пару сантиметров и уже было приоткрыл рот чтобы что-то сказать, как его потянули вперёд, вынудив несколько накрениться в сторону тянущего. – Обними меня… – голос безбожно дрожал, чуть ли не ломался к херам, пока подвижные в быстром темпе блики от настольной лампы мелькали в глубинках болотной радужки, что в это мгновение показалась темнее обычного, а чёрный зрачок жалобно завибрировал, постепенно пожирая окружающую зелень. – пожалуйста… Чужая мимика на секунду исказилась, словно в осознании чего-то уму непостижимого, но также быстро вернулась в прошлое настроение, расслабляя мышцы лица и испуская облегчённый выдох. Блондин, более не томя другого, присел на край кровати, обвив прохладными руками раскалённое тело и аккуратно прижав того к себе, лёгкими, спокойными движениями поглаживая спину, облачённую в забавный свитер, и зарываясь длинными пальцами в тёмные, колючие волосы. Хулиган хотел было поперхнуться от собственной наглости, но сил не хватило. Парень окончательно обмяк в желанных и до мурашек приятных объятиях, всем корпусом упав на Антона, словно парализованный, лишь с мурчащей усладой сильнее притираясь и хватаясь за него, боясь, что потонет безвозвратно, а возможно где-то в недрах души трепетно надеясь на подобное. Мозолистые пальцы занемели, словно сведённые судорогой, намертво вцепившись в одежку в области лопаток и с упоением чувствуя кожей ладоней чужие мышцы и едва ощутимые кости. Обычно слабый Тохин запах, что почти не проявлялся в обыденной обстановке, сейчас с необъяснимой силой ударил в голову, отчего Ромка чуть ли глаза не закатывал от удовольствия. Тот так и манил, моросил на подкорке сознания, вынуждая сжать бледное тело покрепче и только упорнее мечтать не отпускать…вообще никогда. Они были настолько близко, что даже не приходилось хоть как-то напрягаться и концентрироваться, чтобы ощутить тихое, умиротворённое и безумно тёплое дыхание, мерно ложащееся на чужую кожу и сильнее распаляя её. Каждое движение грудной клетки, каждый стук сердца проходил сквозь Пятифановское нутро, заставляя работать уже собственные запчасти и механизмы в унисон, в едином ритме. Казалось, будто они ненадолго стали одним целым, смешались в общем организме, существуя нераздельно друг от друга. Чёрт, возможно ли так сидеть вечность? Возможно же, а? Ну, пожалуйста… – Может я тебе хоть чай сделаю? – Тоша спросил и в очередной раз прошёлся пятернёй по макушке, из-за чего второй лишь настойчивее выпрямил шею и уткнулся в острое плечо, упоительно прикрывая глаза. – Ты же целый день ничего не ел. – Петров осторожно отстранил от себя парня, заглядывая тому в лицо, пока брюнет с последними частичками разума заставил собственное тело поддаться, а не уйти в сопротивление и вновь не прильнуть к очкарику. – Ром? – упомянутый сейчас выглядел, как только что родившийся телёнок, не совсем соображая кто он и где находится. Брюнет лишь запоздало кивнул, продырявливая друга замутнённым, грешным взглядом, в то время как Антон слабо улыбнулся и, хлопнув напоследок по плечам, встал с постели, направившись в коридор. Стоило бы побеспокоиться о том, как же хулиган несколько секунд назад выглядел со стороны, а не прокручиваться мыслительной и телесной памятью недавний отрывок снова и снова. Хотя…так похуй, навряд ли Тоха подумает на него что-то странное, да и болезнью прикрыться можно. Ромка закусил согнутую костяшку и словно загипнотизированный прожигал взглядом комнатную дверь. Эйфория била ключом, плескалась и переливалась за края, отчего хуёвость состояния и колющая боль будто стёрлись из организма, ну или по крайней мере из памяти, хоть и временно. Пятифан готов был лыбиться до боли в щеках и благодарить прошлую ночь и лично самого Зайчика за представленную возможность. Раздумья вдруг прервал неожиданный стук в окно, словно в напоминании о последнем черте и предупреждении о поспешном забвении. Чёрные, густые брови свелись к переносице, а сам брюнет настороженно прислушался ко всем существующим на данный момент звукам. Со стороны кухни слышалось, как блондин ставит чайник на плиту и копошиться по шкафчикам, ища всё необходимое, с улицы доносились завывания ветра, а в комнате едва заметно ощущалось лишь своё хриплое дыхание. Хулиган нарочито медленно с явным подозрением на лице отвернулся и уже было хотел пойти вслед за другом, как удар по стеклу раздался вновь, сопровождая в этот раз собственное появление противным скрежетом. Ромка выждал несколько секунд притаившись на кровати, а затем резко отодвинул в сторону тюль, пытаясь взглянуться в непросветный ночной мрак. Никого. Только засохшая ветка давно покосившегося дерева, будто бродячая животина просилась внутрь, издеваясь над старым окном. Пятифан облегчённо и громко выдохнул через рот, расслабленно опуская взгляд и натыкаясь на…нож. Его бабочка в сложенном виде, лежащая на внешнем подоконнике и слегка покрываясь пушинками снега. Парень озлобленно прикусил изнанку щеки, чтобы не поддаться в отборный и довольно громкий мат, внимательно прислушиваясь к домашним звукам. Нужно выждать мгновение. Одно, две… Из кухни звучит отчётливый свист чайника, во время которого брюнет торопливо открывает окно.