Коллега

Шейн не понял, как это произошло. Вот вообще. Он просто напился. Так сильно, наверное, впервые за последние лет пять, когда алкоголь вдруг стал решением. Временным, хуёвым, но решением. Просто всё навалилось в один момент. И эта тупая клиентка, которая выносила мозги каждый день — с этим своим голосом, от которого хотелось биться головой о стену. И родители, у которых дома явно что-то происходило, а поехать к ним не получалось. А потом мудак этот, на самокате. Шейн даже не сразу сообразил, что происходит. Просто резкий визг тормозов, тупой удар в плечо, и мир вдруг дёрнулся в сторону, а в глазах вспыхнули искры. Он не удержался, нога поехала по мокрому асфальту, и на секунду реально показалось, что сейчас он охуенно красиво поедет лицом вниз, собирая носом всё подряд. Сердце ухнуло куда-то в пятки, дыхание сбилось, а злость накрыла такой глухой, тёмной волной, что он реально думал, что убьёт этого кретина на месте. Что ж, парень, не повезло тебе. Не рассчитал со скоростью, а теперь отдуваться за всех будешь. Но когда Шейн неловко поднялся на ноги, грязно выругался и отряхнулся, от парня и след простыл. Только пустая улица, запах мокрого бетона и собственное бешеное дыхание. А злость, не найдя выхода, схлопнулась внутри, и на смену ей пришло что-то гораздо хуже — усталость и бессилие, которые упали на плечи так резко, что он просто прислонился спиной к грязной кирпичной стене и пытался дышать. Медленно. Глубоко. Как учили. Получалось хуёво. Так что напился, да. А почему бы и нет? Надо было отпустить. Расслабиться и хотя бы на пару часов выключить голову. Вспомнить, что раньше он умел жить иначе. Были ночи в клубах, громкая музыка, от которой вибрировали рёбра, тесные танцполы и случайные разговоры с людьми, имён которых он не запоминал. В двадцать он домой заваливался только к четырём утра — пьяный, уставший, но очень счастливый. Падал на кровать, спал несколько часов, просыпался почти бодрым и шёл на работу, не чувствуя себя развалиной. Тело тогда прощало всё — недосып, алкоголь, дурные решения. Только сейчас уже не двадцать. И хорошо, что в этот раз всё навалилось перед выходными. Пойти сейчас куда-то он бы себя ни за что не заставил. Даже для того, чтобы просто глаза открыть, приходилось прикладывать какие-то нечеловеческие усилия. Потолок встретил его ядовитым светло-зелёным цветом, от которого голова разболелась ещё сильнее. Шейн зажмурился, тихо выругался и тут же снова открыл глаза. Кто вообще додумался до такого дизайнерского решения, и где он вообще находится? Он сдавленно застонал и повернулся на бок. Мир неприятно качнулся. Из-под одеяла торчали только волосатые ноги. Красивые ноги, Шейну сразу понравились — длинные, сильные, с чёткими икрами. И почему-то показались смутно знакомыми, как будто он видел их не раз и не два, просто не в таком контексте. Хотя, наверное, у многих мужчин ноги похожи. Остальное тело было скрыто одеялом. Из-под него доносилось тихое, ровное сопение, и Шейн подумал, что это идеальный момент, чтобы свалить. Да, может, не очень красиво, но он как бы не собирался общение продолжать, и в целом его сейчас вообще ничего подобное не интересовало. Но вставать… вставать так не хотелось. Так что он просто махнул рукой на все разумные доводы и тоже укутался в одеяло, стараясь не задеть чужое тело. Тепло оказалось слишком соблазнительным, а подушка пахла чужим гелем для душа и чем-то ещё — знакомым и неприятно цепляющим память. В следующий раз Шейн проснулся уже за полдень, и в этот раз голова болела ещё сильнее. Он потёр пальцами виски и смачно выругался. — Ого, — послышалось сбоку. — Не знал, что ты так умеешь. Ты всегда такой молчаливый, скромный. Удивляешь, Холландер. Шейн вздрогнул. От знакомого голоса тут же засосало под ложечкой. Чёрт, нет. Нет-нет-нет. Это кто-то другой. Точно кто-то другой с таким же акцентом, который, если честно, Шейну жутко нравился. Просто показалось. Алкоголь, похмелье, — вот и мерещится всякое. Он не сразу повернул голову. Просто лежал, уставившись в тот самый зелёный потолок, как будто если не смотреть в сторону источника звука, тот исчезнет сам, растворится, окажется галлюцинацией, а утро аккуратно отмотается назад, в нормальное русло, где он просыпается у себя дома и максимум страдает от похмелья, а не от экзистенциального пиздеца. — Нормально всё с тобой? — с лёгким волнением в голосе уточнил Илья. «Нет, нихуя не нормально», — хотел ответить Шейн, хотел сказать это вслух, жёстко, резко, поставить точку сразу, но вместо этого просто кивнул, не глядя, потому что смотреть означало признать происходящее. Илья коротко улыбнулся и протянул ему стакан с водой, в которой уже успела раствориться таблетка, оставив мутный, чуть меловой след. — На, выпей. Легче станет. Шейн отказываться не стал. Он приподнялся, чувствуя, как неприятно тянет в висках, и с каким-то почти животным удовольствием присосался к стакану, осушив его залпом. — В ванной висит чистое полотенце, — заговорил Илья снова, на этот раз быстрее, будто заранее решив выдать весь список инструкций разом и больше не задерживаться. — Щётку предложить не могу, извини, не думал, что гости будут. Как закончишь, приходи на кухню. Нормальной еды у меня нет, но зато есть замороженная пицца, которая через полчаса станет вкусной и горячей. Это, конечно, не завтрак чемпионов, но… Договаривать не стал. Просто замолчал, выдохнул, кивнул сам себе и вышел из спальни, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шейн закрыл лицо ладонями. Вот теперь точно хотелось умереть. Или хотя бы провалиться сквозь этот идиотский зелёный потолок. Он обессиленно застонал. Вот же чёрт. Из всего разнообразия людей в клубе он выцепил и развёл ноги именно перед Розановым. Мысль была такой же тяжёлой, как и голова. Стоя под прохладными струями воды, он пытался вспомнить хоть что-то, но в голове был вакуум. Просто ничего. До полуночи всё ещё держалось: он помнил себя, помнил барную стойку, разговоры, смех, даже собственные решения казались относительно осознанными. А потом — как будто кто-то резко выключил свет. Пустота, чёрный провал, из которого он вынырнул уже здесь, в чужой постели, с чужим полотенцем и чужим именем, застрявшим в горле. На кухне пахло пиццей и кофе. Шейн неловко потоптался у входа, вдохнул запах, от которого тут же предательски заурчал живот, а потом решил, что не так уж он и голоден. Хотелось быстрее попасть домой. — Спасибо за это, — неопределённо махнул он рукой. — Но я, наверное, пойду. Илья приподнял брови. — Сядь, — попросил твёрдо. — Пожалуйста. Тут две порции. И после такого мощного алкогольного марафона тебе надо поесть. Спорить почему-то не хотелось. Шейн просто кивнул и сел напротив. В голове проскочила мысль, что за два года работы они ни разу не ели за одним столом, и вообще не особо общались. Так, перебрасывались парой слов за рабочий день. Раньше это Шейна не сильно волновало, а сейчас почему-то показалось очень неправильным. Как будто между всем этим должен был быть какой-то этап, который они благополучно пропустили. Шейн посмотрел на тарелку перед собой, потом на Илью, который, как будто специально, медленно вертел вилку в руках, чуть улыбаясь. Он наклонился немного вперёд и его взгляд задержался на Шейне всего на секунду. Но этой секунды хватило с лихвой. Шейн нервно сглотнул и почувствовал, как по телу пробежало что-то такое, что он никак не мог назвать словами. В груди неприятно тянуло, и он никак не мог понять, от чего именно — от похмелья, от стыда или от того, что он ничего не помнит, а вот человек напротив — определенно да. — Слушай, — наконец выдавил Шейн, рассеянно ковыряясь в пицце, отламывая кусочек за кусочком и так и не решаясь отправить ни один из них в рот. — А что вчера было вообще? Я ни хрена не помню. Илья поднял взгляд. Глаза его заискрились мягкой насмешкой. — Вообще? — Ну, до двенадцати помню, — Шейн пожал плечами. — А после водки вообще темнота. Илья понимающе улыбнулся и проехался взглядом по футболке, которая прилипла к невысохшему после душа телу. Это было так очевидно и так откровенно, что Шейн хотел возмутиться, но не успел. Илья взгляд уже отвёл. — Я, если честно, охренел, когда увидел тебя там, — спокойно сказал он. — Думал, ты по таким местам не ходишь. — А ты, значит, частый гость таких заведений? Илья пожал плечами, не прекращая крутить вилку. — Бывает. — Такое себе для фитнес-тренера. Илья закатил глаза, слегка приподнял брови, и губы тронула короткая насмешка. — Да похер, — отмахнулся он. — Меня всё устраивает. А ты скучный. — Ничего я не скучный, — начал раздражаться Шейн. — Ты просто плохо меня знаешь. — Ну, — неприятно ухмыляясь, протянул Илья. — Вчера узнал получше. Шейн почувствовал, как щёки и уши начинают гореть. Он нахмурился, зыркнул зло — и тут же вспомнил, почему они раньше почти не общались. — Какой же ты мудак, — с удовольствием озвучил он свои мысли. — Да шучу я, — тут же отозвался Илья, уже совсем другим, мягким тоном. — Не было ничего. Шейн моргнул. — Серьёзно? — Поверь, — самодовольно усмехнулся Розанов, — если бы было, ты бы на утро это почувствовал. — Пошёл нахер, — зло процедил Шейн и кинул использованную салфетку Илье в лицо. Тот поймал её на лету, даже не глядя, коротко рассмеялся — и от этого смеха, неожиданно тёплого, низкого, у Шейна непонятно потянуло внизу живота. Чёрт бы его побрал. — Ты агрессивный, — заметил Илья, небрежно бросая салфетку на стол. — Но мне нравится. Они смотрели друг на друга какое-то время. Шейн вдруг отметил, что у Ильи очень красивые глаза — особенно сейчас, когда солнечный свет ложился на них неровными полосами. Голубой цвет стал таким насыщенным и притягательным, что у Шейна никак не получалось отвести от них взгляд. — Мы разговаривали, — сказал вдруг Илья, откинувшись на спинку стула. — Много. Ты был чертовски разговорчивым. Многое из этого я бы предпочёл не знать, — он усмехнулся, — но теперь я безошибочно отличу твою настоящую улыбку от той, которую ты включаешь на работе. Холландер закрыл глаза и медленно выдохнул. Отлично. Просто отлично. Напился, потерял контроль, излил душу Илье Розанову — человеку, которому вообще ничего личного доверять не хотелось. Человеку, который сейчас сидел напротив, выглядел не слишком спокойным, но явно наслаждался ситуацией. — Ты можешь забыть? — спросил Шейн, не открывая глаз. — Могу, — легко отозвался Илья. — Но не хочу. Шейн всё-таки открыл глаза и уставился на него тяжёлым, хмурым взглядом. — Ну же, — подался вперед Илья, и кончиками пальцев коснулся раскрытой ладони Шейна. Это касание было почти невесомым, но от затылка до поясницы тут же прострелило, резко и странно, словно кто-то дернул за нерв, о существовании которого он даже не знал. Шейн инстинктивно напрягся, но руку не отдёрнул — и тут же разозлился на себя за эту секундную слабость. — Вчера хорошо было, — сказал Илья, не отводя взгляда. — Секса не было, но зато мы обнимались. Много. Ты очень тактильный, когда пьяный. Кто бы мог подумать. — Я не… — Шейн осёкся, сам не зная, что именно собирался отрицать. — А ещё, — мягко продолжил Илья, — ты хорошо целуешься. Мне очень понравилось. Шейн резко вырвал руку, только сейчас заметив, что Илья уже слишком уверенно водил большим пальцем по его коже. В висках неприятно шумело, мысли путались, а в голове билась только одна мысль о том, как всё это странно. — Мне пора, — выдавил он. Илья прищурился, окинул его внимательным взглядом с головы до ног, словно что-то для себя решая, а потом медленно кивнул. — Ладно, — сказал со скучающим видом. — Дверь за собой захлопни. В подъезде было холодно и очень тихо. Шейн прислонился спиной к стене, закрыл глаза и несколько секунд просто стоял, считая вдохи. Всё это было какой-то ерундой. И всё это пройдёт. Он выругался себе под нос, оттолкнулся от стены и пошёл к выходу.

***

— Холландер, мать твою! Это было больно. Шейн дёрнулся от неожиданности и едва не заехал лбом о металлическую перекладину открытого шкафчика. — Ай, — выдохнул он сквозь зубы, машинально потирая ноющее плечо. — Ты охренел? — Возвращаю тебя обратно оттуда, где ты был последние несколько минут, — буркнул Хейден. — Я тут распинался, между прочим. Ты вообще слушал? Он скрестил руки на груди и уставился прямо на Шейна, всем своим видом давая понять, что разговор важный, а Холландер — очень хреновый друг. Такой взгляд обычно не оставлял пространства для отговорок, но сейчас Шейн смотрел мимо, сквозь него, и даже не сразу сообразил, что от него вообще ждут ответа. — Прости. Я задумался, — честно выдохнул он. — О чём ты говорил? Хейден, кажется, только этого и ждал. Он тут же оживился, развернулся к нему всем корпусом и принялся тараторить. Речь полилась быстро, сбивчиво, с жалобами и ненужными подробностями. Шейн честно пытался слушать. Кивал, вставлял короткие «угу» и «понятно», и даже пару раз мысленно сформулировал дельный совет. Но чёрт. Как сосредоточиться, если всего в паре метров стоят они? Она сто раз приходила до этого. Сто раз обнимала Илью вот так — легко, привычно, без всякого подтекста. Сто раз целовала его в щёку, смеялась, что-то рассказывала, жестикулируя. И раньше Шейн не обращал на это никакого внимания. А сейчас внутри всё неприятно сжималось, словно кто-то настойчиво давил пальцем в грудь. Какого чёрта вообще? Полный бред. Особенно если учитывать, что он даже ничего не помнил. Ничего из того, что Илья рассказал тогда утром. Ну вот, казалось бы, он всего лишь переночевал и позавтракал у коллеги по работе. Больше ведь ничего не было. Кроме этого странного, давящего ощущения, которое появилось ровно в тот момент, когда Светлана взяла Илью за руку и что-то сказала ему на ухо, улыбаясь. Она была красивая. Густые волосы, спокойные, уверенные движения, приятные черты лица, тело, отточенное регулярными тренировками. Красивая. Как и Илья. Со стороны они смотрелись очень ладно. Гармонично. Правильно. Шейн сжал челюсть и отвёл взгляд. — …всё равно не слушаешь, — махнул рукой Хейден и начал закидывать вещи в сумку. — Чувак, прости, — выдохнул Шейн. — Я просто… — Да я понял уже, — Хейден усмехнулся и бросил многозначительный взгляд в сторону Ильи и Светланы. Шейн затаил дыхание. О, чёрт. — Нравится, да? Хейден улыбался, а Шейн судорожно думал, как бы так ответить, чтобы не спалиться. Идиот. Почему стало так сложно себя контролировать? Шейн всё время витал в облаках. Постоянно смотрел. Конечно, рано или поздно это бы кто-то заметил. — Нет, я не… — Ой, да ладно, — перебил Хейден. — Эффектная девушка. Чего тут стесняться. Он ещё раз хлопнул Шейна по плечу, подхватил сумку и вышел из раздевалки. Шейн проводил его взглядом, испытывая почти физическое облегчение от того, что Хейден подумал именно в этом направлении, а не в правильном. — Всё, красавчики, пока! — раздался голос Светланы. Шейн поднял голову и улыбнулся ей. — До следующей тренировки. Они остались в раздевалке одни и тут же встретились глазами. В груди снова что-то неприятно дёрнулось. Или приятно. Шейн уже ничего не понимал. Очень хотелось отвести взгляд, но почему-то не выходило. Ещё секундочку. Вот ещё одну — и он отвернётся. Илья отвёл взгляд первым. Взял полотенце и направился в душ. Шейн колебался ровно секунду. А потом повторил действия Ильи и пошел за ним. Зачем — непонятно. Ну, то есть понятно, если быть честным. Просто честным быть не хотелось. Илья стоял под струями спиной к двери. Голова была чуть опущена, руки упирались в стену, вода стекала по плечам, по спине, собиралась в ложбинке поясницы и пропадала в сливе. Шейн невольно замедлил шаг. Надо было выйти отсюда. Выйти, пока ещё не поздно. Он не хотел заводить никаких связей. Тем более на работе. Тем более с Розановым. Но никак не получалось заставить себя прекратить. Он пялился откровенно, даже не пытаясь притворяться, и где-то на краю сознания вспыхивала паника: если Илья сейчас повернётся, отвертеться уже не получится. Мысли путались. Он включил воду рядом и встал под струи, ощущая, как чересчур холодная вода бьёт по плечам, по ключицам, стекает по груди — и не приносит вообще никакого облегчения. Отчаянно хотелось, чтобы и на него посмотрели. Чтобы этот оценивающий взгляд снова прошёлся по его телу. Как в то утро. Хотелось, чтобы Илья вспомнил о своём чёртовом обаянии и сделал шаг ближе. Остановился бы сзади. Провёл ладонью по спине. Шейн мысленно выругался. Глупо. Неправильно. Но тело не очень-то интересовалось правильностью. Оно тянулось к теплу и чужому вниманию, к ощущению, что тебя видят и выбирают. Шейн еле сдержал разочарованный вздох и снова перевел взгляд на Илью. Тот и не думал оборачиваться. Ну и ладно. Зато у Холландера была эта возможность — смотреть. Он категорически запретил себе опускать взгляд ниже пояса — и без этого в паху тянуло. Илья намыливал волосы, а Шейн залип на его руках. Сильные. Они бы крепко зафиксировали его за бёдра. Или прижали к стене. Или надавили бы на плечи и заставили опуститься на колени. Они бы подчинили. От этой мысли стало жарко, и Шейн резко закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Он стоял так какое-то время, считая вдохи, ощущая, как вода стекает по шее, по лопаткам, и только потом рискнул открыть глаза. Рядом уже никого не было. Илья ушёл. Тихо, незаметно, оставив после себя только влажный кафель и это дурацкое чувство, как будто у Шейна что-то забрали, даже не спросив. Он медленно выдохнул и упёрся лбом в стену. Он был зол. На себя, на ситуацию, на это чёртово утро, которое никак не хотело заканчиваться. И на очевидный стояк, которого вот эти внутренние терзания совсем не волновали.

***

— Привет. Илья хлопнул его по плечу и встал рядом. Шейну стало неуютно почти физически, так неуютно, что он непроизвольно сжал челюсть и попытался сосредоточиться на шкафчике, на застёжках, на том, как ткань его футболки прилипает к плечу, хотя разум отчаянно пытался вырваться из этого странного кокона неловкости, который возник между ними. Неловкость эта давила на плечи, на грудь, на всё тело, и Шейн чувствовал себя одновременно идиотом и каким-то чертовски уязвимым существом, которые не может ни сказать «да», ни отказать по-человечески. Вот кто, кто, блядь, спит с коллегой? Это же так глупо. Это принесёт только проблемы, которых и без этого предостаточно. Одноразовый секс должен быть с тем, кого ты больше никогда не увидишь. Или увидишь один раз — задорно подмигнёшь и пойдёшь дальше. А не будешь переодеваться в раздевалке, ощущая, как по тебе скользят жадным, слишком внимательным взглядом. Глухой голос внутри кричал, что это неправильно, что это надо остановить, и одновременно с этим хотелось, чтобы это продолжалось. Ещё хотя бы секунду. — Ты сейчас пялился на мою задницу? — строго спросил Шейн, резко захлопывая дверцу шкафчика. Он заебался. Заебался от этой недели, от постоянного напряжения, от странной энергии между ними, которая висела в воздухе и не давала сосредоточиться ни на чём другом. Заебался от того, что приходится делать вид, будто всё это — ерунда. — Нет, — бессовестно соврал Илья и только потом, с явным опозданием, оторвал взгляд от той самой задницы. Шейн хмыкнул, но комментировать ничего не стал. Сегодня его ждала та самая противная клиентка, и это, как ни странно, даже радовало: работа хотя бы ненадолго возвращала ощущение, что он не совсем поехавший псих, и что в мире ещё существуют задачи попроще, чем разобраться, почему ему вдруг стало так важно, каким именно парфюмом пользуется Илья. Он зацепился за мысли о работе, как за спасательный круг, уходя из раздевалки и заставляя себя думать о расписании, о задачах, о чём угодно, лишь бы не прокручивать в голове эту сцену снова и снова. Следующий день после того, как у него впервые встал на мысли об Илье, был странным и тяжёлым, тянулся медленно, с постоянным ощущением внутреннего трения и лёгкого смущения. Холландер не мог перестать возвращаться взглядом к подтянутой фигуре Ильи, к привычной манере держаться, к лёгким жестам, которые казались совершенно обычными, но теперь обретали совершенно иное значение. Каждое его движение вызывало у Шейна странную дрожь, ощущение, будто все его внутренние предохранители сорваны, и он не знает, куда деть эту смесь смущения, раздражения и возбуждения, потому что Илья, вопреки ожиданиям, не подходил, не лез с разговорами, не делал намёков, — и это было одновременно и облегчением, и источником раздражения. В какой-то момент он вдруг начал фантазировать, как бы выглядел разговор, если бы Илья вдруг подошёл, и в этих воображаемых диалогах Шейн позволял себе расслабляться настолько, что одновременно бесился на себя за эти мысли, злился на собственную слабость, но не мог прекратить наблюдать, не мог вырваться из этого необычного, нового состояния, которое было одновременно сладким и неудобным, тревожным и уже привычным. После тренировки они снова пересеклись в раздевалке. Ничего особенного — обычное совпадение, обычный конец рабочего дня, — но Шейн вдруг остро почувствовал, что избегать этого становится по-детски глупо. Надо было что-то решать, а не ходить со стояком, стоит только Илье наклониться за гантелей. Он поймал себя на том, что мысленно уговаривает его заговорить снова. В этот раз Шейн не уйдёт так быстро, по крайней мере, он честно собирался этого не делать, стоя у своего шкафчика и ощущая, как внутри всё напряжённо подбирается, словно он готовился не к разговору, а к чему-то куда более серьёзному и опасному. Илья стоял у раковины, умывался, взлохмачивая мокрые волосы, и выглядел так интересно, что Шейн, то ли в отместку, то ли просто потому что слишком долго и слишком старательно делал вид, что ему плевать, жадно заскользил по нему взглядом, позволяя себе чуть больше, чем обычно, позволяя себе смотреть открыто, без попыток тут же отвернуться. Это было похоже на маленький внутренний бунт: раз уж всё равно поплыл, то хотя бы наконец в открытую себе в этом признался. Когда Илья заметил его, то не вздрогнул, не улыбнулся сразу — просто встретился взглядом через зеркало и на секунду замер, будто тоже решал, стоит ли делать вид, что ничего не происходит. Потом всё-таки отвернулся, шагнул к своему шкафчику, вытер волосы полотенцем быстрыми, небрежными движениями, перекинул его через плечо и только тогда снова повернулся к Шейну. — Какие планы на вечер? — поинтересовался он, перекатывая бутылку воды в руках. Шейн прищурился, больше из принципа, чем из настоящего недоверия. — Зачем тебя эта информация? — Выпить тебя хочу позвать, — без обиняков бросил Илья, и только потом, заметив приподнятые брови, добавил: — Пива. Просто пива. — Да, давай, — быстро согласился Шейн, даже не дав себе времени начать сомневаться или выстраивать в голове аккуратный план отступления. Да похуй. — Только мне ещё в душ надо. — Я тебя подожду. Поедем ко мне? Он сказал это так просто, будто не приглашал в ту самую квартиру, где всё началось и где, по идее, должно было быть неловко оказаться снова. И, возможно, Шейн бы задумался об этом чуть серьёзнее, если бы через полчаса не оказался на пассажирском сиденье, наблюдая, как длинные пальцы Ильи сжимают руль. Это было какой-то ерундой, если честно, потому что Илья о чём-то говорил, говорил постоянно, перескакивал с темы на тему, шутил, возмущался пробкам и делился какими-то мелочами, а Шейн его почти не слушал. В ушах стояла вата, мысли расползались, цепляясь за совершенно неважные детали — изгиб запястья, привычку щуриться, когда он смеётся, лёгкий запах геля для душа. Снова оказаться в этой квартире было неловко. Поначалу. Пространство будто хранило следы их прошлой ночи, даже если Холландер и не мог вспомнить ни одной конкретной детали. Но потом Илья потянул его в гостиную. Прямо взял его ладонь в свою и потянул, и Шейн даже не думал возмущаться, наоборот, немного поёжился, когда его руку вдруг так же неожиданно отпустили. На столе материализовалось несколько банок пива, орешки, чипсы и, почему-то, оливки. Шейн удивился этому странному набору, отметил про себя, что никогда не ел оливки с пивом, что это вообще-то какая-то сомнительная идея, но оказалось неожиданно вкусно. Шейн думал, что в компании Ильи неловко теперь будет всегда, что это ощущение никуда не денется, будет сидеть между ними третьим лишним, но оказалось хорошо. Оказалось, что Илья не только раздражающе громкий, но и приятно громкий, оказалось, что у него заразительный смех — тёплый, немного хриплый, и от него хотелось смеяться тоже. Оказалось, что Илья всерьёз думал, что Шейн не умеет шутить, и что он вообще очень скучный. Шейн возмущался этому почти искренне, доказывал, что он вообще-то умеет, да ещё как, и сам удивлялся тому, как легко это выходит. Он говорил больше обычного, жестикулировал, смеялся, совсем перестав следить за дистанцией. Илья смотрел на него, не моргая, слишком внимательно и слишком долго, а потом резко подался вперёд. У него были настойчивые губы — такие, будто он всерьёз допускал мысль, что Шейн оттолкнёт. Шейн не оттолкнул. Он только выдохнул, опустил ладонь на чужую шею и позволил этому случиться, чувствуя, как всё внутри медленно, но уверенно становится на свои места. Его накрыло сразу и целиком: жаром под кожей, слабостью в коленях, этим сладким, почти болезненным ощущением, когда желание слишком долго держали взаперти. Он судорожно втянул воздух, когда горячие губы опустились на шею. Мир вдруг сузился до этих прикосновений, до ощущения чужого присутствия так близко, что дышать стало трудно, и Шейн беспомощно хватал воздух ртом, окончательно уплывая туда, куда очень давно хотел — без оглядки и без попыток себя остановить. Было приятно касаться чужих плеч, чувствовать под пальцами живое, напряжённое тепло, скользить ладонью под ткань футболки, находя там упругие мышцы, движение, реакцию. Когда Илья вдруг потянул его вниз, резко и чуть грубовато, Шейн только хрипло выдохнул. Пол под спиной оказался холодным, контрастным, голова закружилась, а Илья навис над ним близко-близко, заслоняя собой свет, пространство, остатки здравого смысла, и был таким красивым, таким неожиданно родным, что от одного этого простого осознания стало тесно в груди. И хорошо. Стало так хорошо. Шейн потянулся к нему, хотел снова поймать его губы своими, но Илья не дал. — Побудешь послушным для меня? — выдохнул он прямо в губы. — Пожалуйста. Шейн нервно сглотнул и кивнул. Илья уверенно взял его за запястья и завёл руки вверх, уложив их над головой так, что Шейну пришлось вытянуться, раскрыться этому моменту всем телом. — Держи их так, — сказал Илья негромко, но так, что спорить даже в голову не пришло. — Опустишь только когда я разрешу. Хорошо? Шейн кивнул снова. Он не просто не хотел спорить — ему было хорошо подчиняться. Спокойно. Правильно. Он упёрся затылком в пол и протяжно застонал, когда Илья сжал его член сначала через ткань спортивок, а потом, стянув их одним уверенным движением, провёл большим пальцем по головке, размазывая смазку по всей длине. Это было мучительно приятно — ждать, чувствовать, угадывать каждое следующее движение, сдерживаться, когда всё внутри требовало большего. Шейн сжимал пальцы, вытянутые над головой, бесконечно кусал губы и хотел только одного: чтобы его наконец-то трахнули. И когда он уже был готов начать умолять, Илья снова склонился над ним и глубоко поцеловал. Медленно, обстоятельно, будто хотел запомнить каждую секунду. Отчаянно хотелось зарыться пальцами в его волосы, притянуть ближе, стереть эту проклятую дистанцию, но всё, что Шейн мог, — это стонать в чужие губы, держать руки там, где велели, и изо всех сил стараться не сорваться раньше времени. — Хороший, — тихо выдохнул Илья прямо в рот. Шейна повело. Это ощущение было странным и очень точным — будто ты стоишь на коленях внутри собственного желания и даже не думаешь спасаться. Всё вокруг плыло, смещалось, теряло чёткие границы. Когда Илья спросил его про подготовку, он только часто замотал головой, потому что нахер подготовку, он и так последние несколько недель использовал разные штуки, страшно желая только того, чтобы вместо них оказался реальный член. Реальный член определённого человека. Вот этого. Сверху. — Будь послушным и потерпи, — донеслось откуда-то с шеи, и Шейн тут же хрипло выдохнул, почувствовав в себе сразу два пальца. Они были внутри всего на одну фалангу, этого было чертовски мало, но насаживаться не позволила властная рука, лежащая на бедре. Шейн старался быть послушным. Только тихо скулил, пока Илья трахал его пальцами, раз за разом задевая простату. Это было очень приятно. Это было охренительно. Но этого было недостаточно. — Хватит издеваться, — не выдержал Холландер. — Я больше не могу. Пальцы исчезли. Шейн слышал только возню, но голову поднимать не решался. Он лежал, распластанный, с открытым горлом, дрожащими руками и сердцем, которое сейчас пробьёт рёбра. «Господи, наконец-то», — подумал он, когда крупная головка наконец коснулась кольца мышц. Он затаил дыхание, напрягся всем телом, ожидая, — и Илья снова наклонился к нему, взял его запястья одной рукой и чуть потянул вниз — освобождая. Разрешая. — Хочу тебя целовать, — прошептал он в губы, и вошёл сразу на всю длину. Шейн был хорошо подготовлен, но всё равно болезненно выдохнул сквозь зубы. — Прости, — успел выдохнуть Илья, прежде чем Шейн снова потянулся к его губам. Было чёткое ощущение, что его наебали. Он бы не смог такое забыть, ни за что не смог бы. Чувство заполненности, чувство тяжести и охренительно вкусных губ, — если бы хоть что-то из этого уже происходило с ним, он бы не забыл. Абсолютно точно. Губы Ильи снова опустились на шею. Он двигался всё быстрее, размашистее, и это было так хорошо, так правильно, что Шейн окончательно потерялся в ощущениях. Илья втрахивал его в пол, что-то говорил, но Шейн совсем ничего не слышал, только чувствовал. Когда чужие пальцы опустились на его член, Шейну хватило пару фрикций, чтобы кончить. Он громко вскрикнул и откинул голову назад, абсолютно себя не контролируя. Оргазм накрыл такой мощной волной, что пришёл он в себя уже после, когда Илья лежал рядом на полу и рвано дышал. Наверное, после такого в голове должен был подняться шум. Рефлексия, самокопание, злость на себя за слабость, за несдержанность, за всё сразу — стандартный набор, который обычно накрывает, когда перестаёшь контролировать происходящее. Но ничего этого не было. Шейн просто лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как тело медленно приходит в себя, как внутри всё ещё тянет и пульсирует, и думал только об одном — что ему этого мало. Что он хочет ещё. Не раз и не два. Илья нашел его пальцы своими и переплел их. — Скажи мне. Шейн нехотя открыл глаза. — Что? Илья придвинулся к нему, легко касаясь губами уха: — Что ты хочешь повторить. Шейн усмехнулся. Мысли он его, что ли, читает? — Хочу. Илья помолчал какое-то время, а потом тихо сказал: — Можешь остаться сегодня? Шейн повернул к нему голову. — А ты просишь? — Прошу, — без колебаний подтвердил Илья. Шейн коснулся пальцами его губ, а потом слегка надавил, заставляя открыть рот. Илья подчинился. Начал мокро облизывать его большой палец, а Шейн не мог прекратить на это смотреть. Внизу живота привычно потянуло. И как тут уйдёшь, когда так хорошо? — Тогда останусь.

***

Шейн повернул голову и тут же расплылся в довольной, совершенно идиотской улыбке. Илья, как всегда, спал на боку, лицом к нему, абсолютно голый и совершенно беззащитный в этом утреннем свете. Одеяло опять сползло куда-то вниз — он стабильно скидывал его под утро, хотя в квартире не было жарко. Шейн тихо подтянул край и накрыл его плечи, стараясь не разбудить. А потом залип. Не потому что это было дохуя романтично — вот так пялиться с утра на спящего человека — а потому что… ну а куда ещё смотреть, если рядом Илья? Его плечо, ключица, линия шеи. Чуть приоткрытые губы, длинные ресницы, родинка у ребра. Удивительно, как быстро тело другого человека становится таким знакомым и родным. Как будто ты всю жизнь его знал, просто почему-то раньше не трогал. Как будто у тебя всегда был вот этот Илья — просто ты, тупица, ходил мимо. Уже какое утро подряд они вот так просыпались, а привыкнуть никак не получалось. Шейн каждый раз ловил себя на одном и том же ощущении: это всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но это правда. И от этого осознания губы каждый раз растягивались в счастливой улыбке. У них сегодня был выходной, и в планах было валяться весь день в кровати. Залипать во что-нибудь максимально тупое, чтобы мозги не напрягать. Целоваться, разговаривать, опять целоваться… Трахаться, конечно, да. Без спешки, с перерывами на «пожрать» и «попить воды», и с возвращением под одеяло сразу же — как будто снаружи вообще ничего не существует. Смешно было даже думать, что когда-то выходные у Шейна выглядели иначе. Он честно пропустил момент, когда они начали подстраивать работу друг под друга. Это случилось как-то само собой. Сначала Илья поменялся с кем-то сменой, потому что у Шейна в тот день был свободный вечер. Потом Шейн попросил у администратора переставить пару клиентов. Потом Илья вдруг оказался свободен именно в тот день, когда у Шейна наконец-то был выходной. Потом стало странно, если наоборот. Планирование превратилось в привычку. Как будто их «мы» стало вдруг важным настолько, что теперь вокруг него выстраивалась остальная жизнь, а не наоборот. Потому что видеться на работе — это такая хуйня, если честно. Пересечься в коридоре, коснуться плечом, перекинуться двумя фразами, ухватить взгляд, улыбнуться. Этого так недостаточно. Это как… когда ты голодный, а тебе дают понюхать еду. Нормально, спасибо, конечно, но хочется жрать, а не нюхать. Весной наплыв клиентов был особенно большой, перерывов почти не оставалось, и в один из таких дней Илья, окончательно заебавшийся, просто затолкал его в кабинку туалета, опустился на колени и так крышесносно отсосал, что Шейн кончил обидно быстро, а потом еще минут пять приходил в себя, пока его клиент делал подходы. Улыбался, как идиот, чувствовал ватные ноги и пульсирующее счастье где-то под рёбрами. Он и сейчас широко улыбнулся, вспоминая это, и провёл кончиками пальцев по волосам у виска Ильи, чуть разглаживая спутанные пряди. Наверное, он впервые в жизни был так влюблён. Настолько, что хотелось просто лежать рядом и трогать. Запоминать. Знать о нём всё. Делать ему приятно не из долга и не из желания понравиться, а потому что это становилось почти физической потребностью. Хотелось быть тем самым местом, где Илья может наконец выключиться. Потому что Илья, при всей своей дерзости и уверенности, всегда жил на каком-то внутреннем напряжении — будто постоянно готовился к удару. Даже когда всё хорошо. И Шейн почему-то хотел быть тем человеком, рядом с которым удар не прилетит. Он придвинулся ближе и уткнулся носом в плечо Розанова. Тот пошевелился, чуть глубже уткнулся лицом в подушку и сонно пробормотал: — Ты чего не спишь? — Проснулся, — тихо ответил Шейн. — Рано же ещё. — Я знаю. Илья перевернулся на спину, нащупал его рукой и притянул ближе. — Иди сюда тогда. Шейн послушно придвинулся и устроился головой у него на груди. Вдохнул знакомый запах и тихо сказал: — Ты мне соврал. Илья помолчал несколько секунд, а потом крепче прижал его к себе. — Наконец-то дошло, — выдохнул довольно. Шейн фыркнул и чуть повернул голову, чтобы Илья смог поцеловать его в висок — и Илья, естественно, сделал это. Один раз, второй. Словно извиняясь за ложь. И одновременно с этим — вообще ни о чём не жалея. — Зачем? — Не знаю, — мягко ответил Илья, перебирая его волосы. — Не хотелось просто так тебя отпускать. Говорить, что да, чувак, ты напился, излил мне душу, а я хотел воспользоваться моментом, но оказалось, что не могу. Не хочу вот так. Он повернулся и подмял Шейна под себя. Смотрел прямо в глаза несколько секунд, заставляя сердце Холландера заходиться в сумасшедшем ритме. А потом наклонился и поцеловал. Медленно и очень нежно. Так, что у Шейна внутри что-то плавилось, капало вниз, затекало в рёбра. — Я бы не смог такого забыть, — выдохнул он, очень неохотно оторвавшись от чужих губ. Илья улыбнулся — коротко и чуть виновато. — Прости за это. Не знаю, мне показалось, что это какой-никакой шанс, вот я и наплёл про поцелуи. — Я тебе нравился до этого, да? — прямо спросил Шейн. Илья кивнул. — С самого первого дня, — подтвердил он. — Вот как эти твои веснушки увидел… Он мягко провёл пальцами по скуле Шейна, и тот инстинктивно потянулся за ними, чтобы продлить прикосновение. — …так сразу и поплыл. Шейн взял его пальцы и поцеловал. Один за другим, пока Илья смотрел на него поплывшим взглядом. — Мне с тобой так хорошо, — признался Шейн. У них пока не было таких громких слов. Они как будто стояли где-то рядом, маячили на горизонте, но никто не спешил к ним тянуться. Страшно оказаться в одиночку с этим «мне хорошо», если вдруг оно окажется неравным. Шейн раньше этого боялся. А теперь — нет. Теперь он просто лежал, смотрел и знал, что бояться нечего. Илья медленно выдохнул, опустил лоб к его лбу, потёрся носом о нос — очень ласково. Уткнулся лицом в шею. Глаза спрятать хотел, зараза. — Привыкай, — сказал он. — Я не планирую это исправлять.