На языке твоих запахов

POV: Ичиро Запах чужого альфы въелся в шерстяной костюм Натаниэля так явственно, что Ичиро почувствовал его ещё за три шага до того, как его правая рука бесшутно скользнула в кабинет. Запах дёгтя, дешёвого табака и агрессии. Запах соперника. Натаниэль остановился у стола, сохраняя идеальную, вымуштрованную отцом выправку. Его лицо было маской чистого, ледяного нейтралитета. Только слегка учащённый пульс на шее, там, где воротник рубашки скрывал ещё не зажившие следы прошлой недели, выдавал его. Ичиро заметил это сразу. Он замечал всё, что касалось Натаниэля. — Дело с Кётаро закрыто, — доложил Натаниэль голосом без единой нотки. — Он больше не будет поставлять брак в наши порты. «Закрыто» в устах Натаниэля означало одно. В воздухе, однако, помимо запаха крови (своей? чужой?), витал тот самый, чужой, альфа-запах. Ичиро медленно отложил перо. — Как именно ты его… уговорил? — спросил он, и его собственный голос прозвучал тише и опаснее, чем он планировал. Натаниэль слегка наклонил голову. — Физическое убеждение и демонстрация последствий. Согласно вашему приказу. — Физическое убеждение, — повторил Ичиро. Он встал и медленно, как хищник, начал обходить стол. — Кётаро был известным альфой. Склонным к… грубым методам переговоров. Особенно с омегами. Тень промелькнула в глазах Натаниэля. Быстрая, как удар ножа. — Он попытался. Не преуспел. — Но позволил себе подойти достаточно близко, чтобы оставить на тебе свой запах, — Ичиро остановился прямо перед ним. Его пространство, его воздух были теперь пропитаны этим чужим, наглым ароматом. Это было оскорблением. Предательством. Глухая, иррациональная ярость начала кипеть у него в груди, холодная и липкая. — Пахнешь им, как его сука после течки. Маска на лице Натаниэля дала трещину. В уголке глаза дрогнул мускул. — Я выполнил задание. Запах — не более чем побочный эффект. — Побочный эффект, — Ичиро выдохнул слово с презрением. Его рука взметнулась, сжав подбородок Натаниэля с такой силой, что кости хрустнули. Он притянул его лицо ближе, вдыхая этот ненавистный коктейль — свой собственный, базовый запах Натаниэля (холодный металл, снег, горечь полыни) и поверх — чужой, грязный след. — Ты — моё орудие. Моя тень. Твоя кожа, твоё дыхание, твой запах — всё это моё. И только моё. Ты позволил другому альфе пачкать то, что принадлежит мне? Впервые за вечер в глазах Натаниэля вспыхнул настоящий, живой огонь. Ярость, вызов. То, ради чего Ичиро годами ломал и перестраивал его, оставляя нетронутым лишь этот неугасимый уголёк. — Я никому не принадлежу. Я — инструмент. И инструмент не имеет запаха. Ложь. Прекрасная, дерзкая ложь. Ичиро засмеялся — коротко, беззвучно. — Сейчас мы это проверим. Он рванул его за шиворот, и дорогая ткань рубашки сдалась с тихим треском. Пуговицы, звеня, покатились по полированному полу. Натаниэль не сопротивлялся — сопротивление в их игре было заложено в иных, более тонких категориях. Но его тело напряглось, как тетива, когда Ичиро провёл ладонью по его обнажённому плечу, по ключице, собирая на кожу чужой запах, словно грязь. — Он здесь, — прошептал Ичиро у него на шее. — И здесь. Всюду. Его зубы вонзились в место, где пульс Натаниэля бился бешеным ритмом. Не ласка, не прелюдия. Это была кара. Очищение. Уничтожение чужого клейма и наложение своего. Натаниэль вскрикнул — сдавленно, яростно, — и его руки вцепились в бока Ичиро, не отталкивая, а притягивая, ногти впились даже сквозь ткань пиджака. Боль, острый выброс адреналина — и чужой запах начал таять, растворяться под натиском нового, знакомого. Под ароматом своего альфы, который был для Натаниэля и тюрьмой, и единственным известным убежищем. Ичиро оторвался, чтобы взглянуть на свою работу: на темнеющий, идеальный отпечаток зубов на бледной коже. Натаниэль дышал часто, губы приоткрыты, глаза затуманены болью и чем-то ещё, чего они оба никогда не назовут. — Теперь пахнешь мной, — констатировал Ичиро, голос хриплый. — Моей болью. Моим гневом. Это — единственный запах, который я позволю на тебе. Он не спрашивал, не просил. Он декларировал. Как декретировал все в этой жизни. Но когда он снова наклонился, чтобы поймать губы Натаниэля в жестоком, почти каннибальском поцелуе, вкушая на них кровь и собственную победу, тот ответил с той же яростью. С той же жаждой. Ичиро не отпускал его губы. Поцелуй был вторжением, проверкой границ, которые у них давно стерлись. Его руки скользнули под разорванную рубашку, впиваясь в голую кожу Натаниэля. Тот ответил тем же, его пальцы вцепились в волосы Ичиро, таща его ближе. — Ты позволил ему прикоснуться? — прошипел Ичиро, отрываясь, чтобы провести языком по новой, своей метке на шее Натаниэля. — Позволил этому отбросу думать, что у него есть право? — Нет, — выдохнул Натаниэль, и это был вызов, брошенный сквозь прерывистое дыхание. — Я позволил ему подумать, что у него есть шанс. Чтобы было проще сломать ему челюсть. Грубый, почти одобрительный звук сорвался с губ Ичиро. Он оттолкнул Натаниэля к массивному дубовому столу. Бумаги полетели на пол. Ичиро не тратил времени на нежности. Его руки резко стянули ремень, расстегнули брюки Натаниэля. Ткань поддалась с тихим шорохом. Натаниэль выгнулся дугой, когда холодный край стола впился в его обнажённые бёдра, но не издал ни звука. Его глаза, тёмные и горящие, были прикованы к Ичиро. Ичиро вошёл в него одним резким, безжалостным толчком. Натаниэль вскрикнул — резко, громко, и тут же вцепился зубами в собственный кулак. Боль пронзила его, острая и очищающая, смывая последние призраки чужого запаха. Его ногти впились в дерево стола. — Чей? — прорычал Ичиро, не двигаясь, давая ему прочувствовать каждый миллиметр. — Чей, Натаниэль? Натаниэль выдохнул, и в выдохе смешались хрип, смех и согласие. — Твой. Только твой. Это было всё, что нужно было услышать Ичиро. Он начал двигаться. Жёстко, глубоко, без компромиссов. Каждый толчок был утверждением права собственности. Стол скрипел. Воздух наполнился звуками кожи о кожу, прерывистых стонов Натаниэля и низких рычащих звуков самого Ичиро. Ичиро наклонился, прижавшись грудью к его спине, обхватив его за горло. Его губы снова нашли укус на шее, и он засунул зубы в уже разорванную кожу, усиливая боль, смешивая её с нарастающим в животе Натаниэля давлением. — Никогда больше, — шептал он ему в ухо, каждый толчок подчеркивая слово. — Никогда — не позволишь — другому — даже дышать — рядом с тобой. Натаниэль не мог ответить связно. Его тело вздрагивало, подчиняясь натиску. Его рука потянулась вниз, но Ичиро перехватил её, прижал к столу. — Нет, — приказал он. — Кончишь, когда я позволю. От моего прикосновения. От того, что ты мой. Контроль. Всегда полный, тотальный контроль. Натаниэль застонал, откинув голову назад, обнажая уязвимую линию горла в жесте, который был вызовом. Ичиро видел этот вызов. И принял его. Его движения стали ещё резче. Вкус крови Натаниэля был у него на губах, его запах, теперь окончательно чистый, заполнял лёгкие. — Сейчас, — простонал Натаниэль, и в его голосе была мольба. — Ичиро, сейчас… Рывок. Глубокий, выжимающий последний воздух. Ичиро вонзил зубы в ту же самую, истерзанную точку на его шее в момент кульминации, и мир Натаниэля взорвался белым светом безмолвного крика. Спазмы, пронзающие его изнутри, были одновременно мучительными и освобождающими. Он услышал, как Ичиро издаёт низкий, гортанный стон, чувствуя, как его тело наполняется жаром, окончательной, биологической меткой. Они замерли. Дыхание было тяжёлым, в такт. Ичиро медленно выпрямился, выходя из него. Его руки дрожали — редкость для него. Он смотрел на лежащего Натаниэля: на разорванную одежду, на свежий, сочащийся укус, на следы своей ярости на его коже. Натаниэль перевернулся на спину. Его глаза встретились с глазами Ичиро. В них не было покорности. Было понимание. Признание того, что эта петля насилия и обладания — единственная форма связи, на которую они оба способны. — Он мёртв, — хрипло сказал Натаниэль, имея в виду Кётаро. — Ты убил его во мне ещё раз. Доволен? Ичиро провёл большим пальцем по окровавленному укусу, заставив Натаниэля вздрогнуть. — Нет, — ответил он честно. Ревность утихла, уступив место знакомой, тяжёлой тяге. Потребности начинать всё сначала. — Это никогда не закончится. Он протянул руку, не для помощи, а как приказ подняться. Натаниэль, не сводя с него глаз, взял её. Его хватка была так же сильна. Их игра, их война, их «всё» — продолжалась.