Что с тобой, Эллиот?

      Это был не просто кошмар, а память вывернутая наизнанку сырым шрамом. Снова тьма. Но теперь она была густой, как сироп, обволакивающей сознание. Эллиоту потребовались титанические усилия, чтобы просто подняться на колени. Боль, не физическая, а полная безэмоциональность, выжгла из него всё. Его лицо в полумраке было безжизненной, серой маской, глаза — двумя потухшими угольками, в которых плавала лишь вселенская усталость.       Сначала пришли голоса. Шепот, неразборчивый и навязчивый. А затем — смех. Девичий, звонкий, знакомый до слёз. Сердце, казалось бы, уже не способное ни на что, дрогнуло. Он поднял взгляд, вглядываясь в пустоту.       Из тьмы, словно из тумана, стали проступать очертания. Сперва — тусклый прямоугольник окна, затем — металлические спинки больничной кровати, тумбочка, уставленная пузырьками. И фигура. Он сидел у постели, склонившись. Его спина, обычно напряжённая, сейчас была сгорблена под тяжестью неведомой ноши. Он что-то шептал. Шёпот был нежным, лишённым той леденящей звериной хрипоты. И на его лице, которое Эллиот никогда не видел таким, играла улыбка. Не сумасшедшая гримаса, а сломанная, бесконечно грустная и в то же время тёплая улыбка обречённого, дарующего утешение.       Эллиот подполз ближе, как призрак в собственных воспоминаниях. На белых подушках лежала девочка. Его сестрёнка. Её худенькое лицо освещал тот же слабый смех — тихий, прерывистый, с хрипотцой, пробивающейся сквозь слабость. И тогда он всё понял: капельница, монитор с прыгающей зелёной линией, стерильный запах… Палата. Он смотрел не на свой кошмар, а на чужую память. На чужую боль, вывернутую наружу.       Собрав последние силы, он встал, нащупал дверную ручку и вывалился в коридор. Пространство сменилось: яркий, бездушный свет больничных ламп, белые стены, белый пол. Мимо, не замечая его, проплывали санитары и медсёстры с пустыми лицами.       Он брел, как забытый, пока рядом с ним сама собой не приоткрылась очередная дверь. За её окнами внезапно обрушился ливень, залив стекло стекающими потоками. Внутри, у той же кровати, сидел он — но уже не подавленный. Он сжимал тонкую ручку сестры в своих, и его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Обрывки фраз, заглушаемые шумом дождя, сложились в исповедь:       — Прости… Прости меня, сестрёнка, — его голос был разбитым, лишённым всякой опоры. — Я пустое место. Мешок с костями, который пашет в поте лица, но всё равно не в силах собрать даже на… на эти чёртовы лекарства!       — Элли… — её шёпот был едва слышен, словно ветерок. Она прокашлялась, и звук был страшным, влажным, рвущимся изнутри. — Ты… лучший брат… о котором я могла мечтать…       — Не говори так! — он рванулся, почти крича, но тут же сжался, как от удара. — Я… я ничего не сделал. Ничего…       Ливень за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды, за которой ничего не было видно.       — Элли, пожалуйста… — прошептала она, ей было больно слышать это. — Ты делал всё. Для папы, для меня… Ты поддерживал нас всех.       Дверь перед Эллиотом с резким, окончательным хлопком захлопнулась, отсекая сцену, говоря ему идти дальше. И он пошёл. Погода за окнами коридора, будто отражая накал драмы, стремительно портилась. Ветер выл и гнул деревья.       Впереди, из-за угла, донёсся сдавленный крик, переходящий в ярость. Эллиот замер. Он — его двойник — вцепился в халат пожилого врача. Лицо «психопата» было искажено не злобой, а отчаянной, животной мольбой.       — Скажите, что я могу сделать?! — его пальцы впились в ткань халата. — Деньги? Работа? Что угодно! Говорите!       Врач, усталый и бесконечно печальный, лишь покачал головой. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.       — Эллиот Билдер… В нашей ситуации медицина бессильна. То, чем болеет ваша сестра… это не поддаётся стандартной логике. Все анализы, все симптомы… указывают на агрессивную форму рака лёгких. Вы должны понимать…       Он не договорил. Не нужно было. Слова «неизлечимо» повисли в воздухе между ними, звонкие и леденящие, как капли того ливня.       — Н-но… должен же быть выход… — голос двойника стал тонким, детским, потерянным.       — Мне жаль, — врач тихо положил руку ему на плечо, неловкий, бесполезный жест утешения. После чего ушёл, оставив того одного в пустом, ярком коридоре.       Двойник не упал — он осел. Словно все кости в его теле вдруг растворились. Он рухнул на колени, и это было падением не тела, а души. В этой сгорбленной фигуре читалось всё: тотальное отчаяние, абсолютное бессилие, крах последней надежды, на которой держался его мир.       Картинка дрогнула, как плохой сигнал, и снова возникла дверь. На этот раз она открылась с противным, долгим скрипом, обнажив ту же палату. Шторм бушевал уже вовсю, ветер бил потоками воды в стекло, пытаясь ворваться внутрь. Монотонный писк кардиомонитора отбивал секунды, словно метроном, отсчитывающий последние моменты. Девочка лежала неподвижно, а брат нависал над ней. Но теперь на его лице не было ни слёз, ни истерики. Было страшное, леденящее смирение.       — Ты… наконец понял, да? — её шёпот был едва различим, но в нём не было страха. Только тихая, почти светлая грусть.       Кулаки брата сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы. Но боли от этого он не чувствовал — внешняя боль была ничтожна по сравнению с той, что разрывала его изнутри.       — Да… — это было не слово, а выдох, вытянувший из него всё.       Она улыбнулась. На её исхудавшем, бледном лице эта улыбка была подобна последнему лучу солнца перед ночью. В ней не было и тени страха, только любовь и облегчение за него.       — Теперь… теперь ты успокоишься?       — НЕТ! — он взорвался, снова, в последний раз. Слёзы хлынули ручьём, смешиваясь с потом на его лице. — Что ты говоришь?! Я люблю тебя! Я не могу… не могу просто отпустить! Я едва пережил смерть матери, смирился со смертью отца… Я не больше не выдержу! Я СЛОМАЮСЬ!       — Сможешь, — её шёпот перебил его отчаянный монолог, тихий, но невероятно твёрдый. — Я в тебя верю… — её рука, легкая как перо, потянулась и коснулась его щеки.       Он схватил её руку, прижал к своему лицу, зарылся губами в её ладонь, заглушая рыдания. Его тело сотрясали конвульсии горя.       — Ты справишься… — прошептала она в последний раз.       ХЛОПОК! Дверь с силой захлопнулась, и в тот же миг за окном ударил оглушительный гром, осветив коридор на миг слепящей вспышкой. Когда грохот отзвучал, дверь снова была открыта.       И картина за ней выжгла душу дотла.       Он стоял у постели. Не на коленях, не в рыданиях. Он стоял прямо, спиной к Эллиоту, смотря на свою сестру. Её грудь едва заметно вздымалась. Писк монитора, до этого ровный и монотонный, внезапно изменился. Он участился. Бип… бип… бип-бип-бип… А затем тянущийся гул, свидетельствующей о конце всех её страданий.       На этом звуке его рассудок и порвался.       Двойник не упал. Он обрушился на пол, как подкошенный. И из его горла вырвался не крик, а нечеловеческий, хриплый вой, в котором смешались все звуки отчаяния, какие только способно издать живое существо. Это был звук разбивающегося на осколки мира.       А потом… всё погасло. На секунду воцарилась абсолютная, мёртвая тишина.       И сменилась хаосом.       Больницу заполнили новые крики — уже не отчаяния, а панического, животного ужаса. Запах гари, едкий и удушливый, пополз по коридорам. Оранжевые отблески пожара заплясали на стенах.       И снова коридор. И снова он. Перед ним, прижавшись к стене, стоял тот самый врач. Мужчина что-то лепетал, молил, заслонялся руками.       Двойник смотрел на него. Но в его глазах не было ни злобы, ни мести. Там была пустота. Бесконечная, космическая пустота, в которую провалилось всё: любовь, боль, жалость, человечность. В его руке, привычным жестом, лежал тот самый нож.       Он не сказал ни слова. Лишь уголок его губ дрогнул в чём-то, что уже нельзя было назвать улыбкой. Это была гримаса абсолютного конца.       Быстрое, точное движение. Тихий, влажный звук.       И вслед за врачом, беззвучно сползающим по стене, в небытие погрузился и весь мир воспоминаний, оставив Эллиота одного в холодящей, всепоглощающей тьме.       — Наконец-то понял? — голос прозвучал сзади, и он был не просто знакомым. Он был зеркальным. В нём звучала та же тембральная глубина, что и у Эллиота, но искажённая — будто пропущенная через измельчённое стекло и лёд. Он внушал не просто страх, а первобытный ужас узнавания.       — Нет! — выкрикнул Эллиот, отшатываясь. Пустота вокруг них, казалось, впитывала его слова. — Я ничего не понимаю! Какой смысл во всём этом?! Какой смысл в… тебе?       — Смысл? — Двойник рассмеялся. Звук был сухим, безрадостным, как скрип ржавых петель. — Его нет, я просто умер. Во всех смыслах этого слова. Когда всё это случилось… когда кончились все счастливы деньки, я просто перестал быть человеком. Скитался. Прятался. Был тенью, за которой охотятся с фонарями и сиренами. И знаешь что? Со временем… мне начало нравиться. В этой пустоте есть своя, чистая правда. Никаких ожиданий. Никаких надежд. Только действие и следствие. Охота и добыча.       — Разве этого хотела она?! — голос Эллиота сорвался на крик. — Твоя… сестра! Разве ради этого она просила тебя жить?!       — Наша сестра, — поправил его двойник, и в его тоне внезапно прозвучала ядовитая, почти нежная укоризна. — Вообще-то, она наша. Одно детство, одна боль. Или ты уже и это от себя отрёк?       — Чего? — Эллиот почувствовал, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.       — О, Боже… — двойник покачал головой с преувеличенным, театральным разочарованием. — Ты действительно до сих пор не понял? Я — это ты. Точнее, тот, кем ты должен был стать. Я — твоё собственное будущее, сошедшее с рельс и рухнувшее в канаву. Не альтер-эго. Не демон. Просто… следующий жизненный шаг.       — Врёшь! — Эллиот попытался вскочить, но его тело не слушалось, будто прикованное невидимыми цепями к этому месту встречи. — Я бы никогда не стал таким! Никогда!       — Перестань обманывать самого себя, — голос двойника стал тише, но от этого только опаснее. — Если бы тебя не засосало в этот ад, всё пошло бы по моему сценарию. Слово в слово. Сестра заболела бы. Отца зарезали в подворотне за долги, которые он взял, пытаясь спасти её. А друзья… — он презрительно фыркнул. — Они разбежались бы при первых же признаках твоего падения. Как крысы с тонущего корабля. Оставили бы одного с трупом отца и умирающей сестрой в палате, счёт за которую ты уже не мог оплатить.       Лицо двойника исказилось. Это была не злоба, а нечто худшее — холодное, клиническое воспоминание.       — Угадай, что я сделал с теми, кто остался? С теми, кто отвернулся?       — Нет… — прошептал Эллиот, уже догадываясь.       — Да, — двойник кивнул с леденящим спокойствием. — Я выловил их и заменил. По одному. В ту самую заброшку. Тогда я наблюдал. Наблюдал, как их лица, такие самодовольные, превращаются в маски чистого, животного ужаса. Как они агонизировали. Это была… поэзия. Последнее, что могло вызвать во мне что-то, отдалённо напоминающее чувство.       — Ты… ты просто сошёл с ума! Это всё! — крикнул Эллиот, отчаянно цепляясь за эту простую формулу.       — Ах, да, — двойник будто только что вспомнил. — Насчёт голосов. Ты их помнишь, да? Назойливые советчики в твоей голове. В нашей.       — Что с того?! — выпалил Эллиот, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь.       — А то, что они… не совсем твои, — двойник сделал паузу, смакуя эффект. — Вернее, не только твои. Это эхо. Отголоски. Голоса… нашей семьи. Они всегда с нами. Просто раньше ты не умел их различать.       Услышав это, Эллиот почувствовал, как внутри него что-то ломается.       — Врёшь! Они… они говорят моим голосом!       — Пока что, — согласился двойник. — Это пока что. Но присмотрись. Прислушайся. Со временем интонации начнут меняться. Появится мягкость матери, когда она уговаривает не делать глупостей. Грубоватый, усталый тембр отца, когда он требует взять себя в руки. И этот… этот лёгкий, весёлый смешок сестрёнки… когда она просит отпустить её и просто жить. Они всегда будут с тобой. Как и я.       Он глубоко, с наслаждением выдохнул, будто вдыхая сам страх Эллиота.       — Хотя, зачем я перед тобой распинаюсь? Ты всё равно не готов этого услышать. Но это и не важно.       Двойник сделал шаг вперёд, затем ещё один. Он приближался неспешно, властно, занимая всё пространство кошмара. Он наклонился, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Эллиот видел каждую деталь в том выпученном, безумном глазу, каждую трещинку на запёкшейся крови у губ.       — Скоро, — прошептал двойник, и его дыхание пахло холодом и медью, — ты узнаешь, что такое настоящая боль. Не физическая. Та, что ломает изнутри. Я помогу. Я заставлю каждую твою клетку прочувствовать, каково это — терять всё. И когда ты сломаешься окончательно… ты наконец станешь цельным. Совсем как я.       Он выпрямился, и его силуэт начал растворяться, сливаясь с наступающей тьмой.       — До скорой встречи… друг.       И тьма, густая, абсолютная и безжалостная, нахлынула единой волной, смывая сознание, звуки, само ощущение бытия. Последним, что успел почувствовать Эллиот, был леденящий холод в месте, где секунду назад стояло его отражение.       А потом — резкий, болезненный рывок в реальность. Он наконец очнулся.