Тайфун, приносящий надежду

            У Чонгука сегодня был трудный день. Он перемещался между кухней, стойкой, кофемашиной и разносами так, будто его ноги сами знали маршрут, а голова отключилась где-то между третьим и четвёртым часом работы без передышки. Ноги гудели, и каждое движение давалось через тупую пульсацию в икрах. Он даже не помнил, когда в последний раз присаживался. Шесть часов? Восемь?             В кафе в прибрежном районе Пусана люди заходили с удовольствием, словно искали не просто кофе и пирожные, а временное убежище от того, что творилось за окнами. Погода портилась с самого утра: в конце августа — начале сентября здесь как раз начинается сезон тайфунов, и этот приближался медленно, но верно. Дождь всё усиливался, сначала просто намекая на своё присутствие, а к вечеру уже хлестал по карнизам с ощутимой злостью. Ветер тоже набрал силу, швыряя первые сухие листья в витрины; в полдень он ещё просто трепал вывеску, к вечеру уже норовил оторвать её.             Обилие клиентов в течение дня радовало — это сулило хорошую выручку, но и не давало ни минуты передышки. Чонгук понимал, что погода была ему на руку, и хорошая прибыль позволит вздохнуть в следующем месяце. Но к вечеру он понял, что если сейчас не сядет хоть на три минуты, то ноги начнут подкашиваться прямо перед клиентами. Тело уже забыло, что это за роскошь — опуститься на стул и не думать о том, какой заказ будет следующим. Чонгук был хозяином этого кафе уже почти два года, с тех пор как дедушка ушёл на небеса, а бабушка не смогла оставаться здесь без него. Они прожили вместе больше шестидесяти лет, начинали это дело с нуля, и после смерти мужа она просто не нашла в себе сил быть в этих стенах, ведь без него каждый угол здесь отзывался пустотой. Передала всё внуку и ушла.             Чонгук понимал её очень хорошо: теперь кафе было только его. Он был здесь и за повара, и за управляющего, и за официанта, и за бариста, если требовалось. Он заказывал продукты, он чинил раковину, когда та забивалась, он пёк утром бриоши, а вечером мыл полы. И если кто-то из редких гостей спрашивал, кто здесь главный, Чонгук просто улыбался и говорил: «Я и есть». Он не жаловался, просто любил своё дело, не просто занимался, а горел им. Иметь своё дело — это когда спина болит, а ты всё равно стоишь у печи, вдыхаешь запах какао и чувствуешь, что вот это единственное место для тебя. Больше всего на свете он любил быть на кухне — печь, создавать что-то новое, превращать муку, масло и сахар в нечто такое, отчего у людей теплеют глаза.             Иметь своё кафе всегда было его мечтой. Вернее, это было ИХ с НИМ общей мечтой. Всего каких-то пять лет назад, когда казалось, что всё выполнимо и впереди целая жизнь, полная возможностей. «Откроем своё место», — говорил тот необыкновенный голос, который Чонгук теперь старался не слышать в голове. «Ты будешь печь, а я — организовывать всё и встречать гостей». Тогда, когда казалось, что всё возможно не потому, что они были молодыми и глупыми, а потому что они были вдвоём, а вдвоём бетонные стены легче свернуть. «Наша мечта», — эта фраза всплыла сама. Чонгук тряхнул головой, отгоняя ненужное.             День подходил к концу. К восьми вечера на улице стемнело так резко, будто кто-то выключил свет: тучи затянули небо сплошным свинцовым одеялом. Кафе пустело, последние посетители допивали остывший кофе и поглядывали на часы, прикидывая, успеют ли добежать до машин. Помощник повара ушёл полчаса назад, скинув фартук и виновато кивнув на окна. Соль, его единственную официантку, Чонгук отправил самой первой, ведь девушка жила на другом конце района, а предупреждения от спасательных служб приходили одно за другим. Он сам видел уведомления: «Не покидать дома», «Возможны обрушения конструкций», «Ветер до тридцати метров в секунду».             Чонгук за час до этого уже занёс в кладовую уличные столики и стулья. Теперь он остался один в тёплом, пахнущем кофе и корицей помещении, а за стеклом был уже не просто дождь, а сплошная стена воды. Чонгук выключил духовку, сложил остатки пирожных и эклеров в два пластиковых контейнера, убрал в холодильник. Кофемашину он мыл медленно, въедливо, отворачивая каждую насадку: он вообще не терпел, когда что-то оставалось грязным, это был его ритуал перед закрытием. Он уже собрался закрывать противоураганные ставни на окнах и запирать дверь, как вдруг раздался резкий звонок дверного колокольчика. Чонгук недовольно выдохнул сквозь зубы, уже чувствуя, как внутри появляется раздражение, смешанное с обречённостью. Кого могло принести в такое время? Он обернулся, уже произнося привычную фразу:             — Извините, мы закрываем… ся… — и осёкся на полуслове. Язык вдруг стал толстым, будто чужим. В груди что-то сжалось с такой силой, что на секунду перехватило дыхание.             Перед ним стоял тот, которого здесь не могло быть, который просто не имел права тут стоять. Перед ним стоял призрак — его самая большая боль из прошлого. Тот, кого он не ожидал увидеть уже никогда. Чонгук сам поставил точку, похоронил в себе все мысли об этом человеке пять лет назад, поклялся себе: этот сейф больше никогда не откроется. А сейчас замок просто рассыпался от одного взгляда в его красивые глаза, на то, как гость чуть наклонил голову, разглядывая его через проход между столиками.             — Здравствуй, Чонгук-и.             Голос был тот же, от которого у Чонгука всегда подгибались колени — ещё тогда, в двадцать, когда он впервые услышал его. Голос, из-за которого он прощал то, чего прощать было нельзя, улыбался тому, от чего другой бы сбежал. Низкий, красивый, чуть ленивый в своей бархатистости — этот голос всегда был его личной, смертельной слабостью, его личным кинком. Чонгук ненавидел себя за то, как его тело реагировало на этот тембр даже сейчас, спустя столько лет: колени стали ватными, позвоночник будто вынули, оставив одну дрожь. Голос стал немного ниже, будто осел с годами, но этот бархатистый, чуть хрипловатый, обволакивающий тембр Чонгук узнал бы из тысяч других. Потому что именно этот голос являлся к нему последние годы в ночных кошмарах.             Гость улыбнулся той особенной, квадратной, только его улыбкой, такой родной и такой невыносимой. Чонгук видел её тысячу раз: на фотографиях, которые стёр из телефона, но не из памяти. Во снах, от которых просыпался с мокрыми висками и чувством, будто его переехало катком. А теперь эта улыбка снова была здесь, в нескольких метрах, реальная до тошноты. Чонгук сглотнул с трудом, будто вместо слюны там был наждак. В первую секунду у него внутри был вакуум, полная тишина в голове. На второй шок схлынул, и его место заняла ядовитая злость, обжигающая изнутри.             — Ты… — голос сел на первой же букве, пришлось прочистить горло, — чего тебе здесь надо, Ким?! Убирайся!             Он не узнавал собственные интонации, почти выплюнув фамилию с намёком на то, что между ними больше нет ничего, даже имён. Голос прозвучал ниже обычного, с той опасно спокойной интонацией, которая бывает перед тем, как человек теряет контроль полностью. Он стоял на месте, но всё тело напряглось. Кулаки сжались сами, Чонгук заметил это только когда ногти впились в ладони. Гость моргнул, растерянность пробежала по лицу только на секунду, но Чонгук увидел это, сжал челюсти.             — Ух ты, как грубо, — сказал гость с лёгким замешательством, и чуть дёрнул плечом в дорогом пиджаке. — Я, конечно, ожидал не самого тёплого приёма, но не так же… Может, всё же… поговорим?             Чонгук почувствовал ладонями край стойки, пальцы вцепились в кромку.             — Нам не о чем говорить с тобой, — выдохнул он через силу, чётко, по слогам, словно вбивал гвозди в стену. — Проваливай откуда приехал! Пошёл вон!             Последние два слова он почти прорычал. Тело сжалось в пружину, готовую либо ударить, либо сломаться, и Чонгук не знал, что именно произойдёт первым. Гость выдержал паузу, не двинувшись с места и не отводя взгляда, и это бесило сильнее всего.             — И ты даже не спросишь, зачем я приехал? — спросил гость тише, немного устало.             — Мне похер, для чего ты притащил сюда свой богатенький зад, — Чонгук выплюнул каждое слово, чувствуя, как пульс стучит в висках, — просто убирайся из МОЕГО кафе, я тебя не звал!             Он выделил «моего» так, будто ставил штампик на документе, проводя ещё одну границу. Гость вздохнул глубоко, как человек, который собирается лезть в холодную воду и знает, что будет больно.             — Перестань, Кук-и, — сказал он, и в голосе появилась мягкость, похожая на просьбу. — Не веди себя как обиженный ребёнок.             Имя… то имя домашнее, так любимое когда-то прозвище, которым он никому бы не позволил больше себя называть. Которое Чонгук запретил себе вспоминать, ударило его, словно пощёчина. Он неосознанно сделал шаг вперёд.             — Не смей меня так звать, Ким! — Голос сорвался на хрип, и Чонгук ненавидел себя за этот срыв. — Ты давно потерял на это право.             Тишина повисла, плотная, как тесто перед расстойкой. Только ветер гудел где-то снаружи, бросая мусор в стёкла. В глазах Кима Чонгук заметил смесь вины и застарелой боли.             — Прости, — сказал гость, опустив голову. Маленькое слово, которое весит тонну, если сказано вовремя, и ничего не весит, если сказано спустя пять лет.             Чонгук сглотнул, пальцы разжались сами собой, потом сжались в кулаки снова. Он смотрел на лицо, которое когда-то знал лучше своего отражения, и чувствовал только пустоту, где раньше была вся его жизнь.             — Поздно просить прощения, — сказал он, и это было даже не злостью, просто констатацией факта, как если бы он смотрел на прогноз погоды и видел: тайфун уже не развернёшь.

Flashback

            Чон Чонгук и Ким Тэхён впервые увидели друг друга в середине учебного года, на вечеринке для первокурсников, которую проводили в баре недалеко от кампуса. Чонгуку тогда было девятнадцать, он вырос в Пусане и с детства привык: если не умеешь за себя постоять, тебя сожрут, поэтому знал себе цену. Чонгук всегда одевался так, что любая аджума провожала его взглядом до самого поворота. Не то чтобы он эпатировал намеренно, просто чужое мнение давно потеряло право голоса в его гардеробе. Пирсинг был: в ушах — целая коллекция, от миниатюрных гвоздиков до крупных колец, в губе — колечко, в брови — маленький серебряный стержень. Макияж он носил почти всегда, хоть и не боевой раскрас, но заметный: чёрная подводка, растушёванная так, что создавала эффект дымки, иногда блеск на веках и на губах. Пахло от него чаще сладко: ванилью, карамелью, цветами.                          Волосы он предпочитал не красить, а оставлять чёрные, чуть вьющиеся, длиной до плеч; их он собирал в хвост на лекциях, а на вечеринках распускал, и они падали на лицо тяжёлыми прядями. Чонгук давно понял и принял, что он гей, и не видел смысла это скрывать, хоть и не выкрикивал на каждом углу. Ему нравилась ночная жизнь: в клубах он чувствовал себя как рыба в воде, музыка, толкотня в танцполе, случайные знакомства — всё это затягивало. В университете он почувствовал вкус свободы и теперь пил её большими глотками, торопясь и наслаждаясь. Характер у него всегда был дерзкий, с острым языком и полным отсутствием тормозов перед тем, как сказать человеку в лицо то, что другие думают, но молчат.             Он переступил порог факультета управления бизнесом с твёрдым намерением однажды открыть своё кафе. Своё место, где пахнет сдобой и свежемолотым кофе. Потому что кулинария и выпечка были его страстью с самого детства, с тех пор как он помнил себя на кухне рядом с мамой. Она всю свою недолгую жизнь посвятила кулинарии, работая в семейном кафе в Пусане, пока болезнь не забрала её. Чонгуку тогда едва исполнилось четырнадцать. После этого он почти не заходил в то кафе. Слишком много там было воспоминаний, которые выворачивали душу наизнанку: её руки над тестом, её смех из-за стойки, её голос, говорящий «попробуй, сынок». Бабушка с дедушкой взяли всё на себя, а Чонгук просто… не мог.             На ту вечеринку он пришёл без особого настроения и не собирался задерживаться надолго. Душное помещение, прокуренное и пропахшее дешёвым алкоголем и чужим потом, гудело от голосов и музыки. Народу набилось столько, что локти оказывались в чужих рёбрах, даже если стоять смирно. Кто-то танцевал посреди зала, выписывая под бестолковую музыку нелепые движения, кто-то сбился в кучки у стен, перекрикивая динамики. Типичная студенческая тусовка, где все делают вид, что веселятся. Одни приходили, другие уходили, поток не иссякал весь вечер.             Чонгук уже подумывал слиться незаметно, когда дверь открылась, и всё изменилось. Когда появился ОН, в дверях показалась высокая фигура в чёрной футболке, облегающей широкие плечи. Чонгук не мог бы объяснить, что именно произошло в ту секунду. Но он почувствовал, как будто в комнате резко подскочило давление. Головы начали поворачиваться одна за другой, лица меняли выражение от рассеянного до заинтересованного. Разговоры не прекратились, но сбавили громкость на полтона, словно кто-то крутанул регулятор. Казалось, что вся вечеринка начала вращаться вокруг него.             Чонгук потом думал: как так вышло, что они учились на первом курсе уже почти полгода и ни разу не виделись? Это было невозможно, потому что такого парня нельзя было просто взять и не заметить. Таких пропускают мимо только мёртвые или слепые. Ким Тэхён, узнал Чонгук уже позже, выглядел так, будто пришёл не на студенческую попойку, а получать награду, которую ему уже давно присудили. Фигура у него была, глядя на которую девушки оглядываются и поправляют волосы, а парни невольно выпрямляют спину и втягивают живот. Грудь, плечи, талия — всё там было на своих местах, да ещё какие!             В свои двадцать один год он успел отслужить в армии два года, которые закалили его характер и атлетичное тело, и возмужал настолько, что его бы легко приняли за старшекурсника. Он поступил на первый курс экономического факультета, выглядя среди только что отучившихся школьников как волк среди щенков. Но дело было не в теле, а в том, как он двигался: плавно, с ленцой, но в этой его особой грации чувствовалась такая уверенность, что становилось не по себе. Он не шёл, он проплывал над толпой, над суетой, над всеми этими людьми, которые внезапно превратились в массовку.             Тэхён вошёл не один, а с компанией человек пять-шесть, где были и парни, и девушки, которые буквально липли к нему. Невозможно было определить, с кем именно он пришёл парой. Одна оказывалась у плеча, поправляла ему воротник, вторая подходила сзади, клала ладонь на спину, что-то шептала в ухо, а третья уже тащила два стакана, один из которых явно предназначался ему. И Тэхён принимал это всё, купаясь во внимании, улыбался каждой, находил для каждой пару слов. Чонгук, наблюдая со стороны, ещё до того, как узнал его имя, насчитал к концу вечера как минимум трёх разных девушек, с которыми Ким целовался. Не стесняясь, не прячась, посреди зала, как будто это было самым естественным делом на свете.             Чонгук, смотря на это, не мог понять, что его бесит больше: то, как этот парень без стеснения пользуется тем, что на него вешаются; то, как он наслаждается вниманием и возможностью выбирать любую или даже не выбирать, а просто брать всё и сразу. Или его так бесило то, что он сам не мог оторвать взгляда от его рта каждый раз, когда тот опрокидывал голову и смеялся. Чонгук тогда ещё не думал, что это чувство называется не «интерес» и не «раздражение». Он узнает это название позже, когда будет слишком поздно что-либо с этим делать. Позже Чонгук понял ещё одну вещь. Они учились на первом курсе почти полгода и не пересекались ни разу: ни одного столкновения в дверях, ни одного пересечения взглядами. Это было почти невозможно, но они словно существовали в параллельных вселенных. На той вечеринке они так и не сказали друг другу ни слова — ни «привет», ни «как дела». Даже взглядами обменялись всего пару раз. Но эти пару раз Чонгук запомнит потом настолько отчётливо, будто их выжгли на внутренней стороне век.             Первый контакт случился, когда Чонгук танцевал. Он выкладывался полностью, его тело само знало, как нужно двигать под музыку бёдрами, плечами, руками — страстно, с отдачей. В тот вечер на нём были джинсы, обтягивающие так плотно, что казалось, они нарисованы на коже. Каждое движение бёдрами обрисовывало то, что под ними, без стеснения и попытки спрятать. Чёрная шёлковая рубашка, переливающаяся, струящаяся, которая прилипала к разгорячённой спине и груди, подчёркивая каждый изгиб. Чонгук знал, как он выглядит, и не был скромником. Знал свои сильные места и умел ими пользоваться. И посреди танца, когда он запрокинул голову и провёл рукой по своим распущенным волосам, он поймал взгляд Тэхёна. Тот смотрел именно на него и не мельком, а пристально, изучающе, каким-то давящим взглядом, от которого по позвоночнику пробежали мурашки. Чонгук не отвёл глаза, выдержав взгляд. Он почувствовал, как этот взгляд въедается под кожу, будто оставляет след, который не смоешь. Тэхён первым отвернулся к компании, к девушке, которая что-то шептала ему на ухо.             Чон выдохнул и тут же выругался про себя, увидев, как Тэхён самозабвенно снова целовал кого-то из своих девушек. «Они явно вместе», — мелькнуло в голове. Они с ним, может, встречаются, может, просто спят. Чонгук сжал зубы, ведь обычно его гей-радар срабатывал без осечек. Он всегда обходил натуралов десятой дорогой. Зачем лезть туда, где тебя размажут по стенке, даже не заметив? Но тут… тут у него не было шансов не запасть на парня, ни одного. Мингю, сосед по комнате, который успел уже стать ему другом, появился неожиданно, прервав наблюдения Чона. Мингю знал о Чонгуке почти всё и никогда не осуждал. Он проследил за его взглядом, хмыкнул и сказал тихо, но с абсолютной уверенностью:             — Даже не пытайся, Чонгук-а. У тебя нет ни малейших шансов.             Чонгук открыл рот, чтобы возразить, то ли из вредности, то ли из принципа, но Мингю не дал.             — Это тебе не кто-нибудь, а сам Ким Тэхён — звезда потока. За несколько месяцев разбил сердца девчонкам с трёх курсов, даже старшекурсницы на него вешаются. Сто процентов натурал, у него романы с девушками, он их меняет чаще, чем постельное бельё. По слухам, его никогда не видели даже в короткой интрижке с парнем, ни намёка. Чонгук фыркнул с вызовом, будто ему только что сказали, что дважды два — пять.             — Ну и что, — бросил он уже с меньшей уверенностью и вздохнул.             Чонгук всё смотрел, скользя взглядом по необычным глазам Тэхёна, которые в тусклом свете бара казались почти чёрными, по широким плечам, по тому, как под тонкой футболкой перекатываются мышцы; само собой напрашивалось сравнение с пантерой. Слишком банально, слишком красиво, но ничего точнее не приходило. Пантера, которая не охотится, потому что все и так уже её добыча. Чонгук смотрел, как Тэхён смеётся, запрокинув голову, как проводит рукой по волосам, как его пальцы сжимают девичью талию, иногда дотрагиваясь до груди. Чон потянулся к очередному стакану. Пил быстро, много, заливая дешёвым алкоголем скуку, разочарование и прочие чувства, называть которые вслух не хотелось. Мингю пришлось почти тащить его в общагу на себе. Чонгук спотыкался, натыкался на углы, бормотал что-то нечленораздельное, а Мингю вздыхал с такой тяжестью, будто нёс на себе мешок с картошкой, который внезапно научился ругаться матом.             В комнате Чонгук, не включая света, прошёл в ванную. Там, под шум воды, которую включил, чтобы не было слышно, закрыл глаза и позволил себе немного фантазий. Рука скользнула вниз, и перед внутренним взором встал не какой-то абстрактный образ: квадратная улыбка, тяжёлый взгляд, длинные пальцы, которые могли бы сжимать его, а не талию какой-то девицы. Сильная, уверенная рука на его члене и низкий, завораживающий голос, произносящий имя. Он кончил быстро, с отчаянным стоном, который слетел с губ. Отдышавшись, полоснул руки, вытерся, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале: распухшие от покусываний губы, размазанная подводка, чужой взгляд из глубины глаз.             — Придурок, — сказал он своему отражению.             Выключил свет, добрался до кровати и провалился в сон, даже не заметив, как опустился головой на подушку. И всю ночь ему снились красивые глаза, широкие плечи и руки, которых он никогда не касался.

****

            Совсем скоро после той вечеринки Чонгук уже знал про Тэхёна почти всё. Студенческие сплетни разлетались быстро, а интернет и соцсети дособирали остальное. Знал о том, что Ким учится на экономическом факультете, выучил его расписание быстрее, чем своё собственное. Узнал, чем увлекается: баскетбол, джазовая музыка, компании, постоянные тусовки. Про романы он, к сожалению, тоже знал не понаслышке, а из длинного списка имён, которые Мингю перечислял с убийственной точностью, и из фотографий в инстаграме, где Тэхён обнимал то одну, то другую, и подписи были с сердечками, но без намёка на глубину.             К удивлению Чонгука, после той вечеринки они с Кимом стали сталкиваться в университете чаще. В коридоре, когда Чонгук выходил из туалета, а Тэхён заходил, и их плечи почти соприкоснулись, и Чонгук замер на секунду, а потом быстро отвернулся. Второй — в деканате, когда Чонгук сдавал какие-то бумаги, а компания Кима ждала своей очереди, и Тэхён стоял в двух метрах, листая телефон. Третий — на каких-то обязательных мероприятиях, где первокурсников заставляли присутствовать под страхом отчисления, ну и на спортивных соревнованиях.             Тэхён играл в баскетбол и даже вошёл в студенческую команду, став капитаном. Чонгук, узнав об этом от Мингю, уже на следующий день оказался на трибунах спортзала, где тренировалась команда. Он сел подальше от света и смотрел не на игру, а на Кима: на то, как тот бегает по площадке в шортах и майке, которая промокает на спине за десять минут; как пот стекает по вискам; как мышцы на ногах напрягаются при каждом прыжке; как сильные, с чёткими линиями вен руки поднимаются для броска; как хмурится, когда промахивается мимо кольца, и как улыбается, когда его команда ведёт в счёте. Тэхён редко говорил на тренировках, но когда давал команды, то низкий, чуть хрипловатый голос пробивал даже сквозь шум зала. Чонгук запомнил, что ждёт этих моментов, что голос Кима имеет на него какое-то особое действие.             Чонгук ходил на тренировки три раза в неделю и на все игры. Сидел на трибунах, делал вид, что ему интересен баскетбол, хотя на самом деле он приходил смотреть только на одного игрока. Даже промелькнула мысль записаться в команду болельщиц, но он не решился проявлять свой интерес так явно. С Кимом его вдруг накрывала робость, которой он за собой никогда раньше не замечал. Чонгук, который мог подкатить к любому парню в клубе, который не боялся послать хама в три буквы, который ходил с макияжем и пирсингом и плевать хотел на чужое мнение, прятал взгляд и терял дар речи, когда видел Тэхёна в коридоре. Смотрел исподтишка, пряча взгляд в телефон, сидел в зале, стараясь быть незаметным. Потому что осознавал: этот парень для него абсолютно недоступен, как луна.             В конце первого года обучения один из сокурсников рассказал Чонгуку, что они собирают музыкальную кавер-группу. Сказал, что слышал, как Чонгук напевал недавно в раздевалке, у него явно есть слух и голос. Чонгук согласился, пришёл на прослушивание, спел что-то из британского инди-попа, и его взяли. Потом он узнал, что руководителем и основателем группы, основным музыкантом и автором аранжировок был близкий друг Тэхёна — Мин Юнги. Чонгук смутно помнил его лицо по той самой вечеринке: угрюмый парень с бледной кожей и тяжёлым взглядом недовольного кота, который весь вечер просидел в углу с банкой энергетика и смотрел на всех с лёгкой брезгливостью. Каково же было удивление Чонгука, когда на одну из репетиций в их тесный зал для репетиций ворвалась вся компания, во главе с Ким Тэхёном, который шёл в обнимку с очередной девушкой.             Чонгук стоял у микрофона, репетируя сложный проход в припеве. Он повернулся и забыл, как дышать. Тэхён переступил порог, улыбнулся Юнги, потом повернул голову, и его взгляд упал на Чонгука. Остановился, обратив на него внимание, наклонил голову, разглядывая. «Смазливый парень», — наверное, подумал Тэхён,— «с макияжем, с красивыми длинными волосами и с красивым голосом.» По его взгляду было непонятно, узнал ли он Чонгука, вспомнил ли. Всю репетицию они переглядывались. Чонгук ловил на себе взгляд Тэхёна: любопытный, заинтересованный, оценивающий. Чонгук отводил глаза, неожиданно смущаясь, и снова возвращал взгляд на него. С той репетиции визиты Тэхёна стали регулярными. Он приходил всегда с кем-то: с девушкой, или с двумя, то с парнями из компании. Садился в углу репетиционной, наблюдал, а потом стал приходить на выступления (они играли в маленьком клубе недалеко от университета), и Чонгук чувствовал его взгляд даже сквозь софиты.             Они познакомились официально, когда Юнги устал от переглядываний и сам подвёл Чонгука к Тэхёну: — Это Ким Тэхён, мой невыносимый друг. А это Чон Чонгук, наш солист. Мне кажется, вы уже заметили друг друга.             Тэхён улыбнулся своей квадратной улыбкой, протянул руку и сказал:             — Приятно познакомиться Чонгук-и. Я часто тебя видел на трибунах.              Чонгук почувствовал, как уши заливаются краской, сжал протянутую ладонь и ответил что-то невнятное.             После репетиций вся компания обычно шла гулять. Тэхён был почти всегда с девушкой. Чонгук даже не запоминал их имена и лица: они менялись каждую неделю. Брюнетка, блондинка, высокая, низкая, с родинкой на щеке, с прямыми волосами — все они сливались в одно размытое пятно. Чонгук сам не заметил, как стал частью их компании. Сначала просто приходил после репетиций, сидел с ними в забегаловке, слушал их разговоры, потом стал общаться. Познакомился ближе со всеми: с Юнги, который был не просто музыкантом, а гением; с Хосоком, который вечно танцевал даже стоя на месте; с Намджуном, который читал книги в перерывах между пивом.             Парень не заметил, как постепенно Ким взял его под крыло. Тэхён вдруг начал проявлять заботу: оберегал от назойливых поклонников на концертах, помогал с аппаратурой после выступлений. Тэхён как-то остановил его, когда Чонгук чуть не полез в драку с каким-то типом в баре, а потом дал ему номер телефона и сказал: «Если что — звони». Начал помогать в учебе, объясняя темы, которые Чонгук не понимал. Иногда стал провожать до общаги, когда было поздно и хотелось подольше пообщаться.             Они стали общаться больше: сначала в компании, потом начали переписываться, потом встречаться вдвоём. Чонгук с изумлением обнаружил, что за маской бабника и гуляки скрывается совершенно другой человек. Тэхён оказался умным, не просто соображал быстро, а действительно глубоким, начитанным, способным часами рассуждать о Достоевском или о том, почему поздний «Битлз» лучше раннего. Он разбирался в музыке до мелких нюансов: мог определить тональность на слух, знал редкие джазовые записи пятидесятых. Любил кино: не блокбастеры, а авторское, европейское, от которого у обычных студентов глаза лезут на лоб от скуки. И литературу — запоем глотал толстые романы за ночь и приходил на пары с красными глазами, потому что не мог оторваться. Чонгук думал, что Тэхён — это лишь красивая обёртка. А оказалось — внутри глубокий, сложный мир, и туда хотелось залезть с головой. Чонгуку было с ним легко и интересно, будто они знали друг друга не полгода, а всю жизнь. Время, проведённое вместе, пролетало как одна секунда: они могли разговаривать до трёх ночи, не замечая, как за окном сереет небо.             Была только одна проблема, одна постоянная, ноющая заноза. Тэхён нравился Чонгуку как парень, как мужчина. Как тот, кого хочется касаться не только в дружеском пожатии, а медленно, жадно, с закрытыми глазами, до дрожи в коленях, до желания прижаться к его спине на прогулке. Ночью в ванной он всё ещё думал о руках Кима на своём теле. Но он никогда, ни одним жестом, ни одним намёком не показывал этого, боясь разрушить всё, что у них было, потерять те редкие минуты, когда Чонгук чувствовал себя по-настоящему живым рядом с Кимом. Поэтому он просто был другом, приходя на все тренировки Тэхёна, сидел на трибунах, болел, кричал, когда Ким забивал мяч. Хлопал по плечу после матча, говорил: «Ты крутой», а сам хотел прижаться к этой разгорячённой спине и не отпускать. Тэхёну было приятно, ведь остальные его друзья не любили спорт, Чонгук был единственным, кто приходил.             Этот год и ещё половина следующего слились для Чонгука в одну длинную полосу, где дни без Тэхёна были серыми, а дни с ним — слишком яркими, почти болезненными, как если бы смотреть на солнце через увеличительное стекло. Они проводили время везде, где только можно: в компании и вдвоём, днём и ночью, трезвыми и не очень. Компания собиралась часто: пикники на холмах над Пусаном, где ветер трепал волосы и сдувал салфетки с пледа, а Тэхён жарил мясо. Чонгук сидел в стороне и смотрел, как Ким переворачивает куски на решётке, как закатывает рукава, как на предплечье выступают вены. Они иногда ездили к морю ночью, когда пляж пустел, слушали шум воды, и кто-то доставал гитару, и Тэхён пел низким голосом, от которого у Чонгука кружилась голова. Вечеринки в тесных квартирах, где было душно от танцев и дешёвого алкоголя, где Тэхён всегда оказывался в центре, а Чонгук был где-то рядом, всегда в поле зрения.             Со временем они всё чаще проводили время вдвоём. Тэхён приходил в комнату Чонгука, падал на кровать, не спрашивая разрешения, они болтали или они часами резались в компьютерные игры. Чонгук злился, что Тэхён снова убил его персонажа, а Тэхён смеялся своим низким, раскатистым смехом. Иногда они ходили в кино, выбирая фильмы, которые никто из компании не хотел смотреть: старые японские драмы, медленные европейские артхаусы, где ничего не происходит по сорок минут. Тэхён покупал попкорн, Чонгук забирался в кресло с ногами, и во время самых скучных сцен они шепотом переругивались, плюясь зёрнами. Чонгук замечал, что помнит каждую такую мелочь: как Тэхён щурится в темноте кинозала, как его профиль подсвечивается экраном, как он зевает и не прикрывает рот.             С каждым месяцем они становились ближе. Тэхён начинал задерживать взгляд на губах Чонгука, когда тот говорил. Замечал, как от него пахнет: ванилью и ещё чем-то таким, от чего хотелось наклониться ближе. Всё чаще между ними повисали долгие паузы, когда оба смотрели друг на друга, и никто не решался прервать молчание. Для Чонгука эти паузы были пыткой и счастьем одновременно, потому что он чувствовал притяжение — не просто дружбу, не просто симпатию, а нечто большее, скорее душевную близость. Чонгук ощущал это всё отчётливее. Тэхён уже не просто приятель, с которым интересно проводить время, он стал кем-то, без кого воздух казался слишком разрежённым. Они разговаривали о таком, о чём не говорят с обычными друзьями. Тэхён рассказывал про бабушку, как переживал за неё и звонил ей каждый день из казармы, когда позволяли, скрывая от сослуживцев эту слабость. Чонгук рассказывал про маму, про боль своей потери, и это был первый и последний раз, когда он открыл это кому-то.             Но для каждого из них эта близость значила разное. Для Чонгука она была всём: он уже не просто хотел Тэхёна телом, не только в тех влажных снах, в которые они были вместе, лаская друг друга. Он был по-настоящему влюблён, глубоко, с тоскливой безнадёжностью, которая приходит, когда понимаешь: твои чувства, как письма, отправленные по несуществующему адресу. Каждое утро он просыпался с мыслью о Тэхёне, и каждый вечер засыпал с ней же. А между этими точками он смотрел, как Ким меняет девушек как перчатки.             Это ранило, как ни странно, каждый раз. Блондинка с большими глазами, а через две недели — брюнетка с острыми ключицами, ещё через месяц — красноволосая, похожая на лису. Они появлялись на вечеринках, на пикниках, иногда на репетициях. Тэхён обнимал их за талию, целовал в висок, его рука лежала на чужом бедре, и каждый раз это было как удар в солнечное сплетение. Чонгук не показывал вида, улыбался, шутил, наливал себе чего покрепче. Внутри всё сжималось, и он ненавидел себя за то, что не может просто взять и перестать чувствовать, ждать, надеяться на то, чего не случится никогда.             Тэхён же считал их просто приятелями, хорошими, близкими друзьями, с которыми интересно проводить время. Так он убеждал себя. Но сам он уже начинал замечать странности в своих чувствах к Чонгуку, чего он раньше не испытывал к другим парням. Это началось с мелочей: Тэхён вдруг заметил, что на вечеринках его взгляд всё чаще находит Чонгука в толпе, прежде чем он успевает себя остановить. Что ему нравится наблюдать, как тот танцует, как его тело двигается под музыку — плавно, даже лениво, но при этом с какой-то скрытой силой. Когда Чонгук смеялся, запрокидывал голову, обнажая шею, и морщил нос, Тэхёну вдруг хотелось замолчать на полуслове и просто смотреть. Или когда Чонгук злился, и брови сходились к переносице, глаза сверкали, Тэхёна это почему-то забавляло, с каким-то нежным чувством. Он заметил, что перечитывает их переписку по два-три раза.             Он начал отказывать девушкам в свиданиях, если Чонгук предлагал встретиться: пойти в кино, поиграть в игры, просто поболтать, Тэхён отменял другие планы, выбирая Чонгука, будто это было само собой разумеющимся. Сначала он оправдывал это тем, что Чонгук — друг, а друзья важнее мимолётных романов. Потом заметил, что ему просто… не хочется никуда идти, если Чонгук не будет рядом. Что даже баскетбольные тренировки теряли часть вкуса, если Чонгук не мог прийти. Он замечал, что разглядывает Чонгука внимательно, изучая: красивое лицо, большие глаза, обведённые чёрным, длинные волосы, которые тот иногда распускал, — и Тэхёну хотелось провести по ним пальцами, ощутив мягкость. Он ощущал, как учащается пульс, когда Чонгук оказывается слишком близко. Как хочется коснуться его запястья, когда тот жестикулирует во время разговора. Как сохнет во рту, когда Чонгук облизывает губы, допивая кофе. Тэхён не был глуп. Он понимал, что с ним происходит, по крайней мере, на уровне фактов, но одёргивал себя, мысленно давал пощёчину и возвращался к реальности. «Он просто красивый парень, — говорил себе Тэхён. — Я не слепой, могу же я объективно оценить, что другой мужчина выглядит хорошо. Это ничего не значит». Но вопреки всему Тэхён уже чувствовал тепло, которое не имело ничего общего с дружбой. И каждый раз давил это чувство, не давая ему разрастись.             Примерно через год после их знакомства Тэхён случайно узнал в разговоре про клубы и знакомства о том, что Чонгук — гей. Хосок бросил небрежно: «А Чонгук вообще парней предпочитает, так что он в свои клубы ходит, наверное». Сказал как само собой разумеющееся. Тэхён тогда замер с банкой пива на полпути ко рту, не понимая, почему Чон скрывал это от него, ведь они были так близки, и удивляясь, почему за всё время их дружбы он ни разу не видел Чонгука ни с парнем, ни с девушкой. Тот ни с кем не встречался, ни с кем не флиртовал, по крайней мере, на глазах у Тэхёна.             Но это открытие ничего не изменило в их отношениях. Тэхён не стал относиться к Чонгуку по-другому, не начал расспрашивать или лезть в душу. Он просто принял этот факт как данность: ну гей и гей, какая разница, это же Чонгук, его лучший друг. И общался с ним как раньше, по-дружески, стараясь не показывать, что внутри что-то ёкнуло. Только вот с каждым месяцем он всё чаще замечал, что их привычная дружба незаметно перешла какую-то грань, ту, где дружба кончается и начинается что-то другое. Чувства, которые он так старательно отрицал, не уходили, а только крепли. Симпатия, тяга, желание быть рядом не потому, что весело, а потому, что без этого человека трудно дышать. Ему нравилось находиться рядом с Чонгуком, смотреть на него, слышать его голос. Он замечал, что придумывает поводы встретиться, что смотрит на его губы, когда тот говорит, и думает о том, какие они мягкие, с блеском от бальзама. Это пугало, и он сопротивлялся изо всех сил. «Я… это ничего не значит, я не из этих… — твёрдо говорил себе Тэхён. Он был уверен всю жизнь, что он «нормальный». Девушки, только девушки, он любил их запах, их мягкость, их податливость. — «А Чонгук — просто… исключение, ошибка восприятия. Слишком сильная эмоциональная близость создала иллюзию, это пройдёт».             Друзья в компании заметили что-то раньше него самого, и начались шутки. Намджун как-то сказал: «Тэхён-а, ты на Чонгука смотришь так, будто он твой десерт, но ты на диете». Тэхён засмеялся вместе со всеми, хоть и фальшиво. Хосок любил их подкалывать: «Тэхён, смотри, не прожги дыру у Чонгука на заднице своим взглядом». Тэхён ответил что-то резкое, грубее, чем хотел, хотя он обычно спокойно относился к шуткам. Но эти, именно эти, задевали его теперь особенно. Потому что в них была доля правды, которую он не хотел признавать, и его это бесило. Он начал дистанцироваться. Он попытался сократить их общение с Чонгуком: перестал приходить на репетиции, отказывался от встреч, отменял совместные планы, на сообщения отвечал коротко.             На вечеринках больше времени проводил с девушками, как-то демонстративно, будто хотел доказать себе: всё нормально, мне всё ещё это нравится, вот кто я есть. Чонгук не мог не заметить всего этого и замкнулся, не понимая причины, пытаясь найти, что он сделал не так. Он просто ушёл в себя, перестал первым писать, перестал приглашать Кима на игры. Он мучился, прокручивая в голове их разговоры, их взгляды, те бесконечные моменты, когда они сидели рядом и воздух между ними искрил. Полтора года таких «дружеских» отношений, невысказанных слов, душевной близости, которая уже давно перестала быть просто душевной.             Так прошло несколько месяцев. Полтора года с момента их знакомства — времени, когда они были неразлучны, и полгода — когда Тэхён отстраивал стену, а Чонгук смотрел, как она растёт, и не знал, как её пробить. В один из вечеров Тэхён пришёл на репетицию в компании очередной высокой брюнетки с яркой помадой. Чонгук взял микрофон, пытаясь сосредоточиться на песне и не обращать внимания на очередную пассию. Пара расположилась на диване в углу, и уже через пять минут Тэхён, откинувшись на спинку, целовал её с каким-то остервенением, будто хотел что-то внутри себя заглушить, заткнуть, убить. Его язык медленно, глубоко вылизывал её рот, почти грубо, она тихо постанывала, и его рука сжимала бедро, задирая ткань юбки. Звуки с дивана становились всё неприличнее. Чонгук пропустил свой вход в песне пару раз и спустя некоторое время Юнги не выдержал.             — Эй, вы там, — бросил он, повернувшись к дивану. — Шли бы вы уже потрахались где-нибудь, а не мешали репетировать.             В комнате повисла тишина, кто-то хихикнул. Тэхён поднял голову от девушки, посмотрел на Юнги, потом на Чонгука. Тот стоял у микрофона, глядя в пол, боялся, что глаза скажут слишком много. Тэхён что-то сказал девушке, и они ушли, хлопнув дверью. Репетиция продолжилась, но у Чонгука ничего не получалось: он путал слова, не попадал в ритм. Юнги посмотрел на него внимательно, хотел что-то сказать, но промолчал. Чонгук чувствовал на себе сочувственные, недоумённые взгляды остальных.             — Я сегодня не могу, — сказал он, снимая наушники, положив микрофон на стойку. — Извините.             Никто не спросил, почему, и начали собираться. Чонгук не понимал: десятки девушек прошли мимо, и сотни поцелуев, которые он видел, но сегодня было что-то другое в том, как Тэхён целовал эту. Как будто он хотел не её, а чего-то другого, и просто хотел доказать себе, что он всё ещё нормальный, что всё в порядке. Чонгук вышел из репетиционной, в горле стоял плотный, сухой ком, мешающий дышать. Он зашёл в туалет, даже не подумав проверить, есть ли там кто-то. Дёрнул дверь, шагнул внутрь и замер так, будто наступил на край обрыва. Он увидел их в тусклом свете единственной лампы: Тэхён был там с девушкой. Она стояла, опершись руками о раковину, а он был сзади, её юбка задрана, трусы спущены. Чонгук видел их лица в зеркале: её — с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, и его — сосредоточенного, почти злого. Тэхён двигался ритмично, жёстко, его руки держали её за бёдра, пальцы впивались в кожу. Чонгук видел каждую деталь их соития. Его никогда раньше не тошнило от вида чужого секса, он не был ханжой. Но сейчас желудок сжался так сильно, что во рту появился металлический привкус желчи. Больно и противно одновременно: эти два чувства сплелись в тугой узел, который выворачивал наизнанку. Ведь это был Тэхён, вот так просто, в грязном туалете, с очередной, с безликой, которую забудет завтра.             Тэхён обернулся, услышав скрип двери. Увидел застывшего в дверях бледного Чонгука с расширенными зрачками и… не остановился. Он продолжал двигаться внутри девушки, которая даже не открыла глаз, слишком погружённая в свои ощущения. Тэхён смотрел на Чонгука в зеркало, и будто он вдруг увидел себя со стороны, чужими глазами, и то, что он увидел, ему не понравилось. Отражение своих чувств в больших глазах друга: там была боль, такая открытая, что на секунду Тэхёну стало противно от самого себя.             Чонгук развернулся и побежал по коридору, вниз по лестнице, на улицу, в холодный ночной воздух с начинающимся дождём. Остановился только у своей общаги, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Вечером, сидя на кровати и сжимая телефон в руке, он понял, что больше не сможет. Сел на кровать и дрожащими пальцами напечатал сообщение: «Тэхён-а, мне кажется, нам не стоит больше общаться». Отправил и уставился в экран, не дыша. Ответ пришёл через минуту: «Что случилось? Ты чего? С ума сошёл? Почему?» Чонгук не ответил, убрав телефон под подушку. Через несколько минут телефон завибрировал, Тэхён позвонил несколько раз, но Чонгук не ответил. Он лежал на спине, смотрел в потолок, и его пальцы дрожали мелкой дрожью, как после переохлаждения. Через сорок минут в дверь постучали. Мингю открыл двери, на пороге стоял Тэхён, мокрый от дождя, в футболке, что была на репетиции, тяжело дыша от того, что бежал всю дорогу.             — Чонгук, — сказал он, входя без приглашения. — Что за херня? Объяснить не хочешь?             Мингю вопросительно посмотрел на Чонгука.             — Выйди, — попросил Чонгук тихо. — Пожалуйста.             Мингю посмотрел на него, бросил недобрый взгляд на Тэхёна и вышел, хлопнув дверью. Он давно недолюбливал Тэхёна, видя, как Чонгук мучается, за его блядское поведение, за то, что он мучает его друга, даже не осознавая этого или делая вид. Они остались вдвоём в маленькой комнате.             — Ты чего написал? — снова спросил Тэхён, попытавшись улыбнуться, но улыбка сползла с лица, как маска, которую забыли приклеить. — Что случилось-то?!             Чонгук смотрел на мокрую футболку, облепившую грудь, на капли воды на лице, которое он знал так хорошо. И понимал, что устал держать это в себе, устал терпеть, устал делать вид, что его не режут живьём каждый раз, когда Тэхён целует кого-то другого.             — Не прикидывайся, — сказал Чонгук и прокашлялся, чтобы продолжить. — Ты всё понял… ещё там в туалете…             Тэхён дёрнул головой, как от пощёчины и отвёл взгляд. — Чонгук-а…             — Не надо. — Чонгук встал с кровати, босиком, в старой футболке, с распущенными волосами. Он чувствовал себя голым и беззащитным, но продолжал, потому что, если остановится сейчас, то не скажет никогда. — Я устал… Ты слышишь? Нет не так: я заебался, Тэхён.             — От чего? — тихо, почти шёпотом.             — От всего. — Чонгук провёл рукой по лицу, стирая то ли капельку воды от недавнего душа, то ли что-то другое. — От того, что мы не друзья, Тэхён. Не приятели… И не могли бы мы ими быть… никогда.             Тэхён стоял, прислонившись к двери, и молчал, с пустым лицом.             — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, и это вышло так просто. — Совсем не по-дружески… и уже давно… И я больше не могу так. Мне плохо, больно… и тяжело дышать, когда ты с очередной… А сегодня… — Он замолчал, проглотил ком. — Сегодня я вообще не знаю, как дальше…             Ну вот, он сказал это всё, вывалил на пол маленькой комнаты слова, которые носил в себе полтора года, и теперь они лежали между ними, как осколки разбитой тарелки. Тэхён не отвечал, стоял, опустив голову, и Чонгук видел, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Он ждал минуту, две. Молчание затягивалось, становилось неудобным, и в нём Чонгук прочитал всё, что ему было нужно.             — Всё понятно, — сказал он, с дрожью в голосе, которую попытался скрыть. — Уходи. И не звони больше, не приходи… Не ищи меня… И вообще… Иди к чёрту, Ким!             Тэхён стоял, опустив руки, и молчал. Он не мог пересилить себя, хотел что-то сказать, в голове крутились сотни фраз, тысячи слов. Но вдруг стало страшно признать всё это, ведь это значило признать себя другим, сломать всё, что он знал о себе. Стать тем, кого он считал неправильными. И он молчал, сжимая челюсти сильнее, ему было больно, что их дружба прекращается вот так, вдруг, нелепо, из-за слов, которых Тэхён не мог или не хотел говорить. Он не пытался ничего исправить, просто едва заметно кивнул, как будто сам себе, развернулся и вышел. Он просто ушёл.             Чонгук остался один в комнате, которая вдруг стала огромной и пустой. Он постоял минуту, потом медленно сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом, сидел, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Тэхён шёл по мокрой улице быстрым шагом, почти бежал. Дождь хлестал по лицу, внутри всё кипело. Он не дал ответа, он просто… сбежал. Но признаться значило бы признать, что он неправильный, а он не мог этого принять. Не сейчас, и может, никогда. «Я не гей, — повторял он про себя в такт шагам. — Я не гей. Я просто… он просто мой друг. Был… другом». Но внутри, он знал, что врёт.

****

            Следующий месяц Чонгук пытался утопиться в алкоголе, в чужих объятиях, в громкой музыке и темноте клубов, где можно забыть, кто ты и почему тебе так паршиво. Он пропускал занятия, ходил через раз, а то и реже, на тренировки Тэхёна и репетиции не приходил вообще. Юнги звонил несколько раз, Чонгук сбрасывал, получив в итоге сообщение: «Возьми паузу, если нужно». Чонгук не ответил. Вечерами он исчезал в клубах, одеваясь специально, вызывающе, и делая макияж ярче обычного. Там много пил дешевый алкоголь, после которого наступало отключение.              Он пытался забыться: стереть из памяти квадратную улыбку, низкий завораживающий голос, тёплые ладони. Танцевал до изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться. А потом находил кого-то из парней, их имён он даже не запоминал, которые смотрели на него так, как никогда не смотрел Тэхён, и уходил с ними в их общежития, в дешёвые мотели, на задние сиденья машин. Позволял делать с собой что угодно и сам делал то же самое, чтобы заполнить пустоту, которая росла внутри с каждым часом, с каждым днём, с каждым новым телом, которое не было Тэхёном. Возвращался он часто под утро: растрёпанный, с запахом алкоголя и чужих духов, с засосами на шее или синяками на теле, следами чужой страсти.             Тэхён пытался сделать, как просил Чонгук: прекратить общение, не звонить, не писать, забыть. Он ушёл в учёбу, ходил на лекции, делал вид, что всё нормально. Встречался с девушками, тело слушалось, делало что надо, но внутри было пусто. Он смотрел на чужое лицо под собой, на чужие губы, которые шептали его имя, и думал о Чонгуке. О его больших глазах, о том, как он смеётся, морща нос, о том, как его пальцы держат микрофон. Чем больше он пытался забыть, тем хуже выходило. Чонгук был везде: в песнях, которые они слушали вместе, в фильмах, на которые ходили, в коридорах университета, где Чонгука теперь не было.             Тэхён замечал, что ищет его взглядом в столовой, в коридорах, понимая, что скучает. Он лежал ночами без сна, прокручивая в голове их разговоры. Перечитывал старые сообщения от первых, неловких, до последних, тёплых. И понимал всё яснее: у него нет шансов, эти чувства уже проросли внутри, пустили корни, стали частью его самого. Ему стало трудно дышать без присутствия Чонгука в его жизни. По истечении месяца он понял окончательно: он хочет Чонгука себе. Всего полностью: и душу, и тело, насовсем. Хочет в свою жизнь навсегда. И если не вернёт, то просто умрёт. Тэхён не знал, что делать с этой мыслью, она была огромной, пугающей, но она была правдой.             Он пришёл в общагу к Чонгуку на следующий вечер, когда часы показывали без пятнадцати двенадцать. Понимал, что тот может прогнать, но был готов к удару, в прямом и переносном смысле. Мингю открыл дверь, скривившись.             — Его нет, — сказал он без приветствия, уже собираясь закрыть дверь.             — Как это нет, а где?.. — Тэхён, придержал дверь рукой, заглянув через плечо.             — В такое время он обычно не возвращается, — усмехнулся он невесело. — Может быть в час, или в три, а может вообще утром придёт.             Тэхён почувствовал, как в груди стало тесно.             — Утром? Что происходит? — спросил он чуть хрипло.             Мингю посмотрел на него долгим взглядом, обдумывая, стоит ли говорить. Потом вздохнул тяжело и всё же решил сказать.             — Что происходит, Ким? — переспросил он. — А то, что твой друг, или кто он там тебе, после вашего разговора зачастил в клубы. Возвращается пьяный, воняет, в чужих следах, если ты понимаешь, о чём я. Даже не помнит, с кем был. — Мингю помолчал, вглядываясь в лицо Тэхёна. — Не знаю, что ты ему там сказал, но ты его сломал, Ким.             Тэхёна качнуло, пульс часто стучал в висках, в голове была одна мысль: «Я опоздал, опоздал».             — Ты знаешь, где он? — спросил Тэхён. — Скажи, в какие клубы он ходит.             Мингю коротко усмехнулся.             — Бесполезно, он так зол на тебя. Знаешь, как он тебя материт, когда приходит пьяный? Он тебя прогонит, даже говорить не станет.             — Всё равно скажи.             Тэхён стоял в дверях комнаты, не в силах уйти, но и не зная, что ещё сказать. Мингю смотрел на него без жалости, так смотрят на человека, который сжёг чужой дом и теперь удивляется, почему ему не рады. Мингю изучал его лицо, наверное, искал признаки того, что Тэхён просто играет роль заботливого друга, который вдруг очнулся. Не найдя, он вздохнул и назвал пять названий: «Хаос», «Вортекс», «Глянец», «Подвал», «Кислота». Тэхён запомнил с первого раза, кивнул и вышел, даже не поблагодарив. Он уже бежал по лестнице, когда Мингю крикнул в спину:             — Если сделаешь ему больно ещё раз, я тебя сам найду и убью. Слышишь?             Дождь уже шёл всерьёз, когда Тэхён сел в такси. В первом клубе Чонгука не было. Тэхён обошёл танцпол, заглянул в вип-кабинки, в туалет — везде пусто. Вышел, снова поймал такси. Во втором клубе Чонгука тоже не оказалось, как и в третьем. Тэхёну начало казаться, что Мингю просто послал его подальше, назвал первые попавшиеся названия. И только когда он уже почти отчаялся, в четвёртом клубе «Кислота» он увидел его. Внутри будто выключили всё, и картина резанула по всем чувствам сразу. Чонгук сидел на коленях у какого-то парня, оседлав того, широко раздвинув ноги. Прозрачная рубашка, когда-то белая, а сейчас грязно-серая, была расстёгнута на все пуговицы и болталась где-то на локтях, не прикрывая ровным счётом ничего. Короткие шорты, такие короткие, что край ткани едва прикрывал ягодицы. Распущенные спутанные волосы падали на лицо, закрывая половину. Макияж размазался: чёрные подтёки от туши тянулись по щекам. Всё в нём кричало позой, одеждой, взглядом, короткую фразу: «Трахни меня».             Он был пьян до той степени, когда человек уже не контролирует тело, и оно живёт своей жизнью, откликаясь на чужие прикосновения запоздалыми, неловкими движениями. Парень под ним жадно вылизывал его шею с причмокиванием, оставляя влажные дорожки. Руки этого парня шарили по телу Чонгука: одна на талии, спустилась ниже, сжала бедро, вторая была на затылке, придерживала, прижимала ближе. А второй парень, сидящий рядом на диване, запустил ладонь под шорты и мял ягодицу, не стесняясь, пальцами вжимаясь в упругую плоть. Тэхёна едва не вывернуло на месте от злости — такой дикой, такой ослепляющей, что перед глазами поплыли красные круги, и от отвращения к этим рукам, которые касались его Чонгука. Это слово вспыхнуло в голове как сигнальная ракета. Тэхён не успел испугаться этого «его», не успел задать себе вопрос, когда Чонгук стал его. Он просто шагнул вперёд, чувствуя, как сжимаются кулаки, как каждый мускул в теле наливается решимостью.             — Чонгук, — сказал он, беря Чонгука за локоть. — Вставай, мы уходим.             Чонгук обернулся с трудом, пытаясь сфокусировать пьяный взгляд, щурясь и моргая, и стараясь понять, кто перед ним. Губы шевелились, будто он произносил имя, не веря, что оно настоящее. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль, и злость, и пьяное удивление.             — Тэхён? — язык заплетался. — Тебя… тут не… не стоит.             Он усмехнулся, отвернувшись, прижался обратно к парню, который смотрел на Тэхёна с нарастающим раздражением.             — Ну и… иди ты, — пробормотал Чонгук в чужое плечо. — Иди… откуда при...шёл. Я хочу весело… мне тут. Хочу… — он запнулся, язык не слушался, — потрахаться… С ними… они меня не… не отказывают… ся…             Слова резали как лезвие, которым Тэхён полосовал себя изнутри. Он знал, что Чонгук не соображает, что за этим пьяным бормотанием, лишь боль, которую он сам же и причинил, но всё равно было страшно слушать. Парень, на коленях у которого сидел Чонгук, поднял голову, не убирая рук с тела Чонгука.             — Слышь, приятель, ты кто такой? — сказал парень как можно более уверенно и спокойно, с лёгкой усмешкой. — В чём проблема? Он сам с нами по своей воле.             Второй кивнул в такт, его пальцы всё ещё оставались за тканью шорт, и Тэхён видел, как они шевелятся.             — Да он совершеннолетний, — добавил тот, пожимая плечом. — Сказал, что сегодня ночью обслужит нас обоих. Мы ничего не нарушаем.             Тэхён медленно перевёл взгляд с одного на другого. Так смотрят перед тем, как ударить, спокойно, с полным пониманием, что сейчас произойдёт и кто выйдет победителем.             — Руки убрали от него, сейчас же, пока есть что убирать, я два раза повторять не буду. Я сейчас заберу его, а если будете мне мешать, — сказал Тэхён тихо. — Вы об этом сильно пожалеете.             Он не угрожал, не повысил голос. Парни хотели что-то возразить, но, увидев взгляд Тэхёна, передумали, убрав руки от пьяного парня.             — Ладно-ладно, — сказал первый, поднимая ладони в примирительном жесте. — Без проблем, забирай.             Чонгук что-то замычал, пытаясь уцепиться за парня, на котором сидел, но пальцы соскользнули. Тэхён наклонился, схватил Чонгука за руку, потом за талию и одним движением перекинул его через плечо. Чонгук весил не так много, но пьяное тело болталось и не слушалось. Тэхён придерживал его за бёдра, неся к выходу. Чонгук заорал от ярости, которая наконец нашла выход.             — Отпусти! Отпусти, сука! — Чонгук колотил его по спине кулаками. — Какого хера тебе надо?! Ублюдок, ты послал меня!.. ты… не захотел! Ты… про...молчал!                    Тэхён шёл к выходу, не сбавляя шага, толпа расступалась перед ним, кто-то смотрел с удивлением, кто-то с усмешкой, кто-то доставал телефон. Тэхён не обращал внимания, он чувствовал только тяжесть Чонгука на плече, с сильным запахом алкоголя и сладкого парфюма.             — Пошёл на хуй, Ким! — кричал Чонгук, и голос его срывался на хрип и слёзы. — Ты не можешь… меня трогать! Ты мне, блять, никто! Отвали от меня… козлина! Убирайся! Отпусти… кому сказал, сука!             Он материл его всю дорогу в такси, уткнувшись лбом в стекло, выплёвывал всю боль, которую копил внутри полтора года: каждую ночь в одиночестве, каждый поцелуй Тэхёна с очередной девушкой, каждую улыбку, которая предназначалась не ему. Слова были грязные, злые, обидные, и Тэхён никогда бы не позволил так говорить с собой никому. Но сейчас он просто шёл, сжимая бёдра Чонгука сильнее, и ничего не отвечал, потому что нечего было ответить, и почти всё, что Чонгук говорил, было правдой. Он сидел рядом, сжимая кулаки, и смотрел в окно, чтобы не видеть, как из глаз Чонгука текут слёзы. Такси остановилось у невысокого дома в тихом переулке. Тэхён расплатился и вытащил Чонгука из машины. Тот уже не брыкался, сил не осталось даже на ругань, просто обмяк, повис на руках, и Тэхён почти нёс его на себе, обхватив за талию, пока второй рукой шарил в кармане в поисках ключей.             Малюсенькая квартирка на окраине, которую тётя пустила Тэхёна пожить за символическую плату — лишь оплата коммуналки и поддержание порядка, пока она, выйдя замуж, уехала в другую страну. Чонгук здесь ни разу не был, за полтора года их знакомства Тэхён никогда не приглашал его сюда, да и вообще никого не приглашал. Это место было только его, маленький мир, куда он не пускал посторонних. Тэхён толкнул дверь, завёл Чонгука внутрь, усадил на шаткий стул в коридоре. Сам опустился на корточки, стянул с него кроссовки. Чонгук сидел с закрытыми глазами, раскачиваясь вперёд-назад.             — Меня тошнит, — сказал он вдруг испуганно.             Тэхён подхватил Чонгука под мышки и подтолкнул к открытой двери туалета. Чонгук рухнул на колени, склонившись над унитазом, и его вывернуло. Тэхён стоял рядом на коленях, держа его волосы, собрав их на затылке, чтобы не пачкались. Второй рукой гладил Чонгука по спине большими кругами, не останавливаясь. Когда спазмы закончились, Чонгук всё ещё сидел, уткнувшись лбом в холодный край унитаза. Тэхён молча протянул стакан воды попить и прополоскать рот. Попив воды, Чонгук прислонился к стене, глядя вокруг мутным, но уже чуть более осмысленным взглядом.             — Зачем ты пришёл? — спросил Чонгук охрипшим голосом, не смотря на Тэхёна. — Зачем забрал? Я тебе… сказал: «Иди к чёрту, Ким». А ты припёрся, спасатель… херов, чтобы снова… что? Ты же сказал... а точно, ты же ничего не сказал. Так зачем? Чтобы... ещё раз унизить?             — Чонгук, прекрати.             — Нет, это ты… прекра…ти! — Чонгук попытался встать, но ноги не слушались, и он снова осел на пол. — Ты не можешь, блять, так являться и забирать меня… оттуда! Они… хотели меня, и я… я тоже, наверно… А ты… ты даже сказать ничего не мог… ты идиотина, только молчать можешь… скотина…             Он говорил, не останавливаясь, как будто включили запись на повторе. Пьяный бред, который складывался в почти осмысленные предложения. Что Тэхён ясно дал понять. Что между ними ничего не будет. Что он не ответит на чувства. Что Чонгук для него просто очередной… очередной кто? Друг? Приятель? Никто?             — Ты даже не попытался, — бормотал Чонгук, глядя в пол. — Просто взял и ушёл в пизду… Как будто я, сука, ничего не значу. Как будто мои слова… пустое место.              Было больно всё это слышать, но Тэхён молчал, понимая, что говорить бесполезно, его не услышат. Он помог Чонгуку подняться, придерживая за локоть.             — Идём, — сказал он, ведя парня в маленькую душевую рядом с туалетом, собираясь помыть от всей грязи клубов и чужих рук.             — Ты чего делаешь? Зачем ты меня раздеваешь? — Чонгук вдруг испуганно прижал руки к груди, когда Тэхён потянул за край рубашки. — Отстань! Не трогай меня! Чего тебе надо, гадина?             Слова Чонгука били как пощёчины, и Тэхён схватил его за запястье, стараясь не сделать больно, лишь удержать. Чонгук вырвался, попробовал оттолкнуть, но в душевой кабинке было тесно, не развернуться. Он материл Тэхёна такими словами, которые в нормальном состоянии никому не говорят, даже самому заклятому врагу. Он отбивался хоть слабо, неуклюже, но с такой отчаянной злостью, что Тэхён на секунду отступил.             — Надо смыть это с тебя, — сказал он тихо. — Весь этот клуб… чужие руки… Ты пахнешь не собой.             — А тебе какое дело? — огрызнулся Чонгук. — Ты сам не хотел меня. Сам ушёл. Так что катись к...             Тэхён не дослушал, он терпел, но усталость и отчаяние уже накопились за сегодняшний вечер. Он устал бороться, устал объяснять, устал смотреть, как Чонгук разрушает себя. Он просто протянул руку и повернул кран с холодной водой. Ледяные струи обрушились на Чонгука, заставив его взвизгнуть и отшатнуться, уходя от неприятных ощущений.             — Ты что, с ума сошёл?! — закричал он, пытаясь выскользнуть из-под воды, но Тэхён стоял у выхода, держал его за плечи и не пускал.             Вода лилась на обоих: на футболку Тэхёна, которая мгновенно прилипла к телу, на джинсы, ставшие тяжёлыми и мокрыми. Он даже не подумал раздеться, просто залез следом за Чонгуком, прямо в одежде. Чонгук бился в его руках, пытаясь уйти, но уже не так сильно, скорее, по инерции.             — Тише, — сказал он, и его голос вдруг стал мягким. — Тише, Чонгук-и.             Тэхён резко притянул его к себе и прижал крепко. Так, что мокрые тела прижались друг к другу, и холод воды стал почти незаметным по сравнению с жаром, идущим изнутри.             — Больше никому не отдам, — сказал Тэхён, уткнувшись губами в мокрые волосы, голос дрожал, хотя он старался говорить увереннее. — Никому, никогда, слышишь меня? Я так… хочу быть с тобой, Чонгук-и.             Чонгук застыл в его руках, перестав вырываться, вода текла по их лицам, по закрытым глазам, по спутанным волосам.             — Как же я испугался, Чонгук-и, — продолжал Тэхён, и каждое слово давалось с трудом, как будто он выталкивал их из себя. — Я понял… что могу потерять тебя навсегда... И тогда... всё потеряло смысл...             Чонгук думал, что это бред, галлюцинация, очередная пьяная картинка, которую нарисует мозг, чтобы сделать ему больно. «Я сошёл с ума, — пронеслось в голове. — Я лежу где-нибудь в канаве, и это бред умирающего мозга». Он не верил, слишком много раз он представлял этот момент, слишком много раз проигрывал в голове, и каждый раз заканчивалось одинаково: он просыпался один в холодной постели, сжимая пустоту. И слёзы потекли, смешиваясь с водой.             — Ты врёшь, — выдохнул он. — Ты не можешь...             — Люблю, — сказал Тэхён. — Я люблю тебя, Чонгук-и... Хочу быть с тобой... Пожалуйста… прости...             Он поцеловал Чонгука так, будто от этого зависела его жизнь: жадно, отчаянно, без всякой нежности, будто стараясь наверстать упущенное и боясь передумать, если он сделает это недостаточно сильно. Он целовал и ждал, что после всех слов ненависти Чонгук сейчас оттолкнёт его, врежет в челюсть или ударит коленом в пах. Тэхён был готов к чему угодно, только не к тому, что произошло на самом деле. Чонгук не оттолкнул его. Сначала он просто окаменел, как человек, который видит надвигающийся ураган и не понимает, бежать ему или стоять на месте. Его губы не отвечали, они просто были рядом, чуть дрожащие. А потом внутри у него будто что-то сломалось и сразу склеилось заново. И он ответил, сначала несмело, всё ещё не веря, но всё сильнее, прижимаясь к Тэхёну всем телом, вцепившись пальцами в его мокрые волосы на затылке и боясь, что Тэхён сейчас передумает. Он целовал так, будто это был последний раз, будто сейчас наступит утро, и всё исчезнет, брал, выхватывал, таял в его объятиях.             Они целовались под холодной водой, пока Тэхён не нащупал кран и не повернул в другую сторону, не отрываясь от губ. Тёплая вода обтекала их, смывая грязь, чужой запах, следы чужих рук. Они целовались долго, пока губы не начали саднить, пока вода не нагрелась, и пар не заполнил маленькую душевую. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Тэхён смотрел на Чонгука, улыбаясь самой счастливой улыбкой из всех возможных, как человек, который только что понял, что это и есть правильно. Хорошо, прекрасно. Обнимать Чонгука, целовать Чонгука, быть с ним в одной душевой кабинке размером с телефонную будку — это было правильно. А все его предрассудки, все страхи перед тем, что люди скажут, что он «ненормальный», — они рассыпались в прах под тёплой водой, и без них оказалось так легко дышать.             — Вода горячая уже, — сказал Тэхён немного хрипло. — Помойся. Полотенце и халат в шкафчике за дверью. Я подожду в комнате.             Он вышел из душа, шлёпая по плитке, оставляя мокрые подтёки на полу. Чонгук стоял один под струями и не мог пошевелиться. Что только что произошло? Он провёл рукой по лицу, стирая воду, и вдруг осознал, что смущён. После всего, что было, после чужих рук на своём теле. А Тэхён, этот невозможный Тэхён, который час назад тащил его через весь город, который держал его волосы над унитазом, который залез под холодный душ в одежде — он просто ушёл. Не стал ничего требовать и даже просить, а просто оставил его одного.             Чонгук медленно снял с себя мокрую одежду. Он стоял под душем долго, будто пытался смыть с себя всё, что накопилось за этот вечер: размазавшуюся тушь, чужой запах, перегар, страх. Когда вышел, замотался в полотенце, потом нашёл большой тёплый халат, пахнущий Тэхёном. Голову закрутил вторым полотенцем, как чалму. Вышел в коридор и остановился, рассматривая обстановку. Квартира была маленькой: прихожая, душевая, крошечный туалет и одна комната, дверь в которую была открыта. Чонгук сделал шаг и заглянул внутрь. Тэхён уже переоделся в сухую футболку и свободные боксёры. Он стелил постель на небольшом диване-кровати, поправляя простыню, положил две подушки. Услышав шаги, он обернулся и улыбнулся Чонгуку, немного смущённо, но счастливо.             — Иди сюда, — сказал он мягко, протянув руку в приглашающем жесте.             Чонгук подошёл и застыл у края кровати, чувствуя, как лицо начинает гореть. Он стоял в халате, с полотенцем на голове, без косметики, голый в самом прямом и переносном смысле. И чувствовал себя нелепо и по-детски беззащитным, он осторожно лёг рядом. Тело было ватным, голова гудела, но внутри всё пело, хотя он ещё не до конца верил, что это происходит на самом деле. Краешком сознания подумал, что сейчас Тэхён, наверное, захочет продолжения — это было бы логично, они целовались так отчаянно в душе, что язык до сих пор ныл. После всех этих откровений, признаний Чонгук был бы не против. Если честно, он бы даже очень хотел, но Тэхён ничего такого не сделал. Он просто повернулся на бок, подпёр голову рукой и уставился на Чонгука. Разглядывал его чистое лицо. Глаза, которые без чёрной обводки казались больше. Губы, чуть припухшие после поцелуев. Его лицо без макияжа казалось моложе, чище, почти прозрачным.             — Ты очень красивый, — сказал Тэхён тихо. — Почему я раньше этого не замечал? Ну как так?             Чонгук хотел съязвить, сказать что-то колкое, но не смог. Ком застрял в горле от того, что Тэхён смотрит на него так, будто он — чудо, и верит в это.             — Сегодня мы просто поспим… вместе, — сказал Тэхён, словно прочитав его мысли. Он легонько провёл пальцем по щеке Чонгука, заправил выбившуюся прядь за ухо. — У нас вся жизнь впереди…             Чонгук моргнул, слёзы опять навернулись, но он сдержался. Не хотелось сейчас плакать, хотелось запомнить каждую секунду, прикосновение, улыбку. Тэхён наклонился и поцеловал его нежно, почтительно, почти осторожно, наслаждаясь каждой секундой прикосновений, впитывая его дыхание. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как ладонь Тэхёна легла на его щеку, большим пальцем поглаживая скулу. Поцелуй длился долго, спокойно, ласково, без всякого намёка на что-то большее.             — Красивый, — повторил Тэхён, отстраняясь на пару сантиметров.             Чонгук притянул его за шею, уткнулся лицом в плечо. Тэхён обнял в ответ, прижал к себе, зарылся носом в ещё влажные волосы. Они лежали так, обнявшись, под одним одеялом, в маленькой квартире, за окном шумел дождь, убаюкивая мерным стуком. Чонгук слышал, как бьётся сердце Тэхёна: гулко, часто, но ровно. И своё, которое наконец-то перестало болеть. Он засыпал, чувствуя, как пальцы Тэхёна перебирают его волосы, как тёплое дыхание касается макушки,  и успел подумать: это правда? Не сон? А если и сон, ему было всё равно, он не хотел просыпаться. Тэхён не спал ещё долго, смотрел на Чонгука, на его спокойное лицо, на длинные ресницы, на чуть приоткрытые губы. И впервые за долгое время он не чувствовал страха быть неправильным. Вместо этого внутри была гармония, и в ней Чонгук — правильный, нужный, единственный.             Переехал Чонгук быстро, всего через пару недель после той ночи. Сказал Мингю, что уходит, собрал рюкзак и одну большую сумку — и всё. Мингю только усмехнулся, пожал плечами, с облегчением и радостью за друга. Тётя Тэхёна, когда он ей позвонил и долго мялся, подбирал слова, когда наконец произнёс: «Я буду жить с парнем, с Чонгуком», — конечно, немного удивилась. Помолчала в трубке пару минут, а потом сказала: «Ну, это твой выбор, и раз ты счастлив... только квартиру не разнесите». Не было никаких нотаций, осуждения,  и Тэхён тогда впервые подумал, что недооценивал свою тётю.  Чонгук быстро обжился, квартира преобразилась за первую же неделю.             Чон навёл свой порядок, принёс пледы, подушки, маленькие свечи, которые ставил на подоконник, и какую-то смешную гирлянду на батарейках, которую повесил над диваном, расставил книги на полках, купил мягкий ковёр, повесил на стены несколько постеров. Превратил холостяцкую коморку Тэхёна в уютное гнёздышко, где хотелось оставаться как можно дольше. Квартира стала пахнуть иначе: ванилью, выпечкой, чем-то согревающим. Чонгук любил готовить: мамины рецепты, бабушкины советы, годы наблюдения за тем, как в семейном кафе рождаются десерты. Он пёк пироги, печенье, пробовал новые рецепты, и Тэхён каждый раз возвращался с учёбы в квартиру, где пахло так, что рот наполнялся слюной.             С Тэхёном Чонгук становился совсем другим, не тем дерзким, ярким парнем, который эпатировал публику в клубах и посылал хама в три буквы. Рядом с ним он будто снимал броню. Кроткий, почти застенчивый, он опускал глаза, когда Тэхён подолгу смотрел на него, и смущённо улыбался, пряча лицо у него в плече. В постели он был не просто нежным, а покорным, доверчивым, отдающимся без оглядки, как будто знал: этот человек никогда не сделает больно. Тэхён мог попросить его о чём угодно, и Чонгук подчинялся без споров — не потому, что боялся, а потому, что хотел того же, хотел быть его, принадлежать, чувствовать себя в безопасности в чужих руках. Ту сторону себя, которую он прятал от всех за макияжем, яркой одеждой и громким смехом, он показывал только Тэхёну. И это было самое ценное, что у него было.             Прозвище Чонгука, их личное слово любви, появилось как-то само собой. Как-то вечером Чонгук готовил на кухне, и на нём был только синий фартук в белый горошек и боксеры, а иногда он и их не надевал, если в квартире было слишком жарко или просто не хотелось пачкать лишнюю одежду. Его предплечья были присыпаны мукой, в волосах застрял маленький кусочек теста, и от него пахло шоколадом, сливочным кремом, ванилью — теми ароматами, которые Тэхён теперь навсегда связал для себя со своим парнем. Тэхён подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в шею, чмокнул в плечо и вдруг, даже не задумываясь, сказал: «Кук-и, ты моя сладкая печенька». Чонгук фыркнул, но улыбнулся довольно. И с того дня так и повелось: «Кук-и», когда хочется нежности, «Кук-и», когда хочется прижать к себе покрепче, «Кук-и», когда просто скучаешь. В такие моменты Тэхён совсем не мог устоять. Вид Чонгука, который месит тесто, перебирает инструменты испачканными в муке пальцами, действовал на него сильнее любых откровенных фотографий в интернете. Видя Чонгука, сосредоточенно вымешивающего тесто или украшающего пирожные кремом, он подходил сзади, обнимал за талию, целовал в шею, шепча: «Иди сюда, моё печенье», и утаскивал Чонгука в постель, прямо так, с мукой на щеке, с запахом ванили в волосах, с руками, которые Тэхён потом облизывал, не давая их вымыть, и сжимал его запястья над головой.             — Ты ненормальный, — говорил Чонгук, запрокидывая голову, когда Тэхён целовал его шею, пахнущую карамелью.             — Ага, — соглашался Тэхён, не поднимая головы. — Только твой.             Они проводили в постели бесконечно много времени, будто пытались восполнить весь тактильный голод, который накопился у каждого за жизнь до встречи друг с другом. Они изучали тела друг друга, словно открывали заново, что значат прикосновения: пальцами по спине, по внутренней стороне бедра, тонули в нежности, ласке и тихих смешках. Особенным кинком стал голос Тэхёна: низкий, бархатистый, с хрипотцой, от которого у Чонгука буквально кружилась голова и дрожали колени. Он был готов отдаваться своему парню в любое время дня и ночи, лишь бы тот наклонялся к его уху и шептал всякие нежности, а иногда и совсем грязные словечки, от которых Чонгук краснел до корней волос, но сдавался мгновенно. Тэхён быстро это понял и начал пользоваться: стоило ему захотеть уложить своего Куки в постель, как он специально понижал голос, делал его глубже, более томным, и Чонгук уже сам тянул его за собой, забывая про недопечённые пироги.             Первый раз по-настоящему случился лишь спустя несколько месяцев. Тэхён не настаивал, не подгонял, он знал: это его первый парень и их первый раз вместе, и торопиться тут нельзя. Чувствовал это внутренним чутьём. Они шли к этому медленно, будто осваивали незнакомую местность, где каждая ложбинка и каждый пригорок заслуживали того, чтобы их разглядели. Сначала были только пальцы: Тэхён водил ими по коже Чонгука, запоминая чувствительные места, от какого касания Чонгук вздрагивает, а от какого тихо посмеивается. Потом настала очередь губ, языка, который медленно скользил по внутренней стороне бедра, до прерывистого дыхания, до того, как Чонгук выгибается дугой и вцепляется ему в волосы. Потом они ласкали друг друга руками, когда две ладони двигались в одном ритме, под аккомпанемент глубоких поцелуев.             А уже потом, в одну из ночей, когда за окном снова зарядил дождь, а в Пусане он льёт часто, Тэхён взял его медленно, нежно, бережно. Он не сводил глаз с лица Чонгука ни на секунду, ловил каждую эмоцию, каждый вздох, то, как широко распахиваются глаза и губы сначала сжимаются от напряжения, а потом приоткрываются от блаженства. Он заласкал Чонгука до звёздочек перед глазами, по-настоящему: белые вспышки на тёмной сетчатке в тот самый миг, когда Тэхён попал в ту точку.             — Ещё, — шептал Чонгук не своим голосом, подаваясь навстречу движениям своего мужчины.             Тэхён почти не мог говорить в этот момент, потому что у него самого перед глазами рвался целый фейерверк, салют, который он не заказывал, но получил сполна. Каждое движение отдавалось в глубине тела, он чувствовал Чонгука везде: изнутри и снаружи, в каждом вздохе, в каждом касании, ударе сердца. После они лежали переплетённые, мокрые, не в силах даже пошевелиться. Чонгук отключился первым, провалившись в сон как в тёплое озеро: удовлетворённый, расслабленный, совершенно беззащитный. А Тэхён не спал. Он держал Чонгука в объятиях, тот свернулся калачиком, уткнулся носом ему в ключицу и дышал ровно и глубоко, а сам смотрел в потолок. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Тэхён считал себя опытным. У него были девушки, много, и секс с ними был нормальным, иногда даже хорошим. Но то, что случилось сегодня... он даже не представлял, что такое вообще бывает. Чтобы тело ломало от одного взгляда, а каждое прикосновение било током. Чтобы после не хотелось отвернуться и уснуть, а хотелось смотреть, гладить, ощущать чужое дыхание на своей коже.             «Это неправильно», — подумал он по привычке, но продолжил, — «Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой». Он больше не думал, что это плохо, грязно или постыдно. То, что было между ними — самое чистое, самое волшебное, что случалось в его жизни. И Тэхён вдруг понял, что благодарен. Не кому-то конкретному, просто самому существованию Чонгука, тому факту, что этот парень вошёл в его жизнь, остался, не сдался, когда было больно. Что он был здесь, в его постели, в его руках. Он поцеловал макушку Чонгука, вдохнул его запах, такой родной. Тот пошевелился во сне, прижался ближе.             — Люблю тебя, — прошептал Тэхён в темноту. — моя сладкая печенька, мой Кук-и.             Чонгук не услышал, но Тэхёну было всё равно. Он знал, что скажет это ещё тысячу раз. Завтра будет новый день, и в этом новом дне опять будет Чонгук. И это было лучшее, что он мог себе представить. Он любил Чонгука безумно, с каждым днём всё больше, если это вообще было возможно. То, каким Чонгук был с ним в жизни и в их постели: отзывчивым, нежным, иногда дерзким, иногда почти застенчивым, заставляло Тэхёна забывать обо всём на свете и благодарить небеса каждый раз, что ему подарили такое счастье.             Они прожили так почти полтора года. Время пролетело так быстро, что Чонгук не заметил, как за плечами остались дипломы, экзамены, защиты, которые они проходили почти синхронно, поддерживая друг друга. Они стали не просто влюблённой парой, не просто любовниками, не просто близкими людьми, а почти семьёй. Это ощущалось в мелочах: как Чонгук машинально поправлял воротник Тэхёна перед выходом. Как Тэхён, возвращаясь домой, уже знал, что Чонгук на кухне, и улыбался, не успев открыть дверь. Как они спорили о том, кто сегодня моет посуду, и эти споры заканчивались поцелуями на кухонном столе.             Они строили планы по вечерам, когда усталые валились на диван, включив телевизор для фона и говорили о будущем. Теперь в этом будущем не было слова «я», только «мы». Мечтали накопить денег и открыть своё маленькое, уютное кафе. Там Тэхён, блестящий экономист, был бы управляющим: считал бы выручку, общался с поставщиками, вёл бухгалтерию. А Чонгук занимался бы кухней, выпечкой, создавал бы меню и угощал гостей шедеврами. Общая мечта, которая грела холодными вечерами и давала смысл вставать по утрам.             — Надо ехать в Сеул, — сказал как-то Тэхён, перебирая пальцы Чонгука. — Там платят больше, сможем быстрее накопить.             Чонгук кивнул и откусил от только что испечённого печенья, соглашаясь. Он даже не думал: «А вдруг не получится?». Он просто знал, что получится, потому что теперь рядом был человек, который верил в него так же сильно, как он сам в себя, а иногда даже сильнее. Сумки были уже почти собраны. В углу комнаты стояли два чемодана, забитые вещами, где свитера и рубашки Чонгука перемешались с футболками Тэхёна. Сеул ждал: новая работа, новые возможности, первый шаг к их общему кафе. Чонгук уже представлял, как они ищут помещение, спорят о цвете стен, а Тэхён, который в цифрах разбирается лучше, чем в собственных чувствах, сводит дебет с кредитом и довольно улыбается, когда всё сходится. Но звонок бабушки всё изменил: голос у неё был такой, каким Чонгук не слышал его никогда, будто сломанный.             — Чонгук-а, дедушка болен. Мы не говорили тебе, не хотели, пока ты учишься, но теперь… мне одной не справиться с кафе…             Он не стал ничего спрашивать о том, как давно это началось, ни о том, почему ему не сказали раньше, ответив лишь короткое: «Я приеду». Тэхён стоял в дверях комнаты с кружкой давно остывшего кофе в руках и слышал всё. Чонгук повернулся к нему, и Тэхёну хватило одного взгляда в его глазах, чтобы всё понять. Чонгук сказал «прости», и они оба понимали, что никто не виноват, в том, что так вышло, но горечь всё равно просачивалась в каждое слово. Дедушка вырастил Чонгука после того, как не стало мамы, и бросить их сейчас он просто не мог. Чонгук был не из тех, кто так поступает, и Тэхён любил его в том числе за это. Он подошёл ближе и сказал, что они просто отложат переезд, а не отменят его. В итоге было решено, что Тэхён поедет пока один, чтобы найти работу, осмотреться, устроиться, а Чонгук пока приведёт в порядок кафе, и когда всё наладится, он приедет. Чонгуку не хотелось расставаться, он злился, обижался, иногда даже дулся на Тэхёна за то, что тот так легко уезжает, бросает его. Но в глубине души понимал, что ничего не изменишь, и верил, что это временно. Что их чувства настоящие, а значит, сильнее любых разлук и испытаний.             Дедушкино кафе оказалось в ужасном состоянии. Чонгук вроде бы знал об этом, но когда увидел всё своими глазами, у него внутри всё сжалось. Бабушка с дедушкой держались из последних сил, но возраст брал своё. Чонгук принялся за дело с усердием, занимаясь всем один. Бабушка только смотрела на него со слезами и гладила по голове, когда он засиживался допоздна. Дедушке становилось всё хуже, лекарства стоили дорого, и Чонгук вкладывал в кафе больше, чем зарабатывал, работая поваром, уборщиком и менеджером одновременно, а иногда просто падал без сил прямо в подсобке, даже не успев разуться. Тэхён уехал в Сеул через неделю. На вокзале Чонгук сжимал его руку так, просил писать и звонить каждый день, хоть смайлик скинуть, чтобы знать, что он жив. Тэхён пообещал, быстро поцеловал в лоб и скрылся в вагоне. Чонгук стоял на перроне, пока поезд не исчез за поворотом, а потом выдохнул и пошёл на работу.             Первые три месяца всё было почти нормально. Тэхён звонил часто, иногда дважды в день, иногда один раз, но никогда не пропускал больше суток. Рассказывал про огромный, шумный Сеул, про хорошую работу помощником экономиста в приличной консалтинговой фирме с перспективой роста, про свою маленькую съёмную квартирку на окраине. Звонил часто, писал каждый день: «Скучаю», «Люблю», «Потерпи, скоро всё наладится». Чонгук слышал, читал сообщения и отвечал тем же, но смотрел на пустую половину кровати и чувствовал, как холод пробирается под одеяло даже в двадцатиградусное тепло.              А потом Тэхён вдруг исчез. Сначала Чонгук не придал значения тому, что тот не ответил на вечернее сообщение, мало ли, устал, заснул. Но когда и на следующее утро тишина затянулась, он написал сам: «Ты как?» Сообщение дошло, но ответа не было. Он позвонил, услышав лишь долгие гудки, потом автоответчик. Через час снова, и через три — та же история. К вечеру второго дня телефон Тэхёна вдруг оказался недействительным. Чонгук зашёл в соцсети: аккаунты исчезли, будто их никогда и не существовало, в мессенджерах профили удалены. Тэхён растворился без объяснений, без прощания, просто ушёл из их жизни. Чонгук сходил с ума буквально: перестал спать, перестал есть, пытаясь понять, что случилось.             В голове крутились самые страшные сценарии: авария, болезнь, что-то ужасное, но тогда ему бы сообщили... наверное. Он успокаивал себя этой мыслью, откладывая неизбежное и утопая в заботах о кафе. Так прошла неделя. Каждый день Чонгук думал бросить всё и поехать в Сеул, отыскать Тэхёна, заставить его объясниться, но каждый день что-то останавливало. Дедушке становилось всё хуже, бабушка нуждалась в помощи, а кафе требовало его присутствия с утра до ночи. Ответственность за единственных родных людей тянула назад, не давала сорваться с места, приковывала к Пусану тяжёлыми цепями. И Чонгук заботился о стариках, кафе и каждый вечер засыпал с телефоном в руке, в котором больше не было его голоса. Он не знал адреса Тэхёна в Сеуле, не знал, где точно тот работает, они как-то не думали о таких вещах, казалось, что всё под контролем и они всегда найдут друг друга. Чонгук всё ещё собирался бросить всё и поехать, но через неделю случайно наткнулся на новость.             Это был обычный вечер, один из всех, загруженный работой под завязку, когда некогда даже вздохнуть. Уже вечером Чонгук сидел в подсобке, стараясь хоть немного отдохнуть и отвлечься, пил остывший кофе, листал ленту. Вдруг взгляд выдернул из безликих картинок знакомый образ, и фотография в анонсе заставила его замереть. Он открыл статью и прочитал: «Объявлена помолвка единственного наследника владельца крупной сети ресторанов Ким Чонвона, Ким Тэхёна, и дочери владельца сети гостиниц Пак Хаын. Брак принесёт слияние двух компаний и откроет новые перспективы для рынка общественного питания и гостиничного бизнеса. Свадьба состоится через месяц».             Чонгук застыл, пальцы перестали двигаться. Он перечитал три раза, слова никак не хотели приобретать смысл, они вставали в те же предложения, складывались в те же абзацы, каждый раз как пощёчина. Ким Тэхён… Единственный наследник… Помолвка... Свадьба...  Чонгук смотрел на фотографию своего любимого. Тэхён стоял в дорогом костюме, с аккуратной причёской и улыбался каким-то чужим, официальным выражением лица. Рядом стояла красивая, ухоженная девушка с идеальной укладкой и жемчужной брошью на лацкане пиджака. Она улыбалась в камеру так, будто выиграла главный приз.             Внутри у Чонгука всё рухнуло, как здание, у которого выбили опоры. Он не мог дышать, сидел, глядя на экран, и чувствовал, как реальность расслаивается на куски: вот он, его телефон, вот стены подсобки, вот запах кофе, а вот новость, которая отменяет всё, что есть в его жизни, весь её смысл, всё, что было. Все их планы, их «мы», все ночи, когда они принадлежали друг другу и клялись, что никогда не расстанутся. Как?! Как это случилось? Когда? Почему Тэхён ничего не сказал? Ни слова за три месяца, ни про девушку, ни про свадьбу, ни про то, что у него, оказывается, есть отец, и даже очень богатый. «У меня нет отца», — говорил Тэхён в начале их знакомства, а теперь оказалось, что отец есть, и не просто есть, а владеет целой сетью ресторанов, и у них теперь совместные планы на бизнес, на семью, на будущее.             Телефон выпал из рук. Чонгук сидел, уставившись в стену, и не мог дышать. Почему Тэхён не написал ему? Не позвонил? Не объяснил? Он просто исчез из его жизни, оставив после себя только эту статью и фотографию, на которой улыбался своей невесте. А может, он сам этого всего хотел? Он уезжал, уже зная, что не вернётся? Чонгук откинул телефон на стол, как будто тот обжёг пальцы. В голове роились вопросы, и на каждый не было ответа. Вместо ответов появилась обжигающая боль в груди, такая сильная, что он физически согнулся пополам, обхватив себя руками. Они же строили планы. Они любили друг друга. Или нет? Или ему всё это показалось? Весь год, каждый поцелуй, каждое «люблю», каждый раз, когда Тэхён смотрел на него так, будто он центр вселенной — это была ложь? Как можно за полтора года забыть всё, что было, и предать их любовь ради денег, пусть даже очень больших денег? Или Тэхён так и не принял их отношений? Может, всё это время он считал себя неправильным, ненормальным, а их связь постыдной, и когда появился шанс всё бросить и стать «как все», он просто взял его обеими руками?             Эта мысль ударила больнее всего, потому что если Тэхён на самом деле так и не принял себя, значит, всё, что между ними было... не имело значения. Для него. Чонгук сжал виски ладонями, словно пытаясь удержать голову от того, чтобы она не треснула. Он не плакал. Просто сидел, пытаясь понять, как жить дальше, когда твой мир только что разбился вдребезги. Хотелось сорваться, сесть на поезд, приехать в Сеул, найти Тэхёна и бросить ему в лицо все эти вопросы, плюнуть в лицо, ударить, заорать, чтобы все слышали: «Как ты мог быть таким жестоким? Как ты мог так поступить? Мы же любили друг друга! Или для тебя это ничего не значит?»             Но он не поехал, и не потому, что боялся. Он ничего не боялся в тот момент, кроме собственной ярости, которая могла выплеснуться наружу и наделать бед. А потому, что не мог, да и в глубине души не видел смысла. Всё было ясно, всё решено. Он нужен был здесь, своим родным, своему кафе, потому что если он сломается, то сломаются все. И Чонгук держался, вцепившись зубами в эту жизнь, и не отпускал, потому что другого выхода не было. Он работал много, до изнеможения. А по ночам лежал в кровати и не плакал, уже не мог. Через месяц внутри него осталась только выжженная пустота, в которой иногда вспыхивали искры злости, но быстро гасли, потому что на злость не было сил. Чонгук не знал, как жить дальше. Он просто существовал от звонка будильника до момента, когда голова падала на подушку, стараясь не рассыпаться на мелкие кусочки, потому что собрать их обратно не смог бы никто. Выживал, держась за работу, чтобы не уйти в запой или не натворить глупостей, мысли о которых периодически появлялись в голове.             Чонгук не знал всей правды, но если бы узнал, возможно, это всё равно не помогло бы ему принять выбор Тэхёна, который был совсем не лёгким. Когда Тэхён приехал в Сеул, он быстро нашёл работу по специальности — помощником экономиста в довольно крупной консалтинговой фирме. Платят неплохо, есть перспектива. Он снял крохотную квартирку на окраине — недорогую, зато свою. И нашёл подработку по выходным — курьером в цветочном магазине. У него была одна цель: заработать как можно быстрее на их с Чонгуком мечту и привезти любимого к себе. Эта цель давала ему силы. Каждое утро он просыпался с мыслью: «Сегодня ещё один шаг ближе к нашему кафе». Регулярные звонки и сообщения от Чонгука помогали не упасть духом. Тэхён тосковал — до физической боли в груди. Он так привык засыпать и просыпаться рядом, что пустая половина кровати казалась огромной, как поле. Он беспокоился о Чонгуке — как тот там без него, не переутомляется ли в кафе, не переедает ли на ходу. Иногда ревновал. Да, Тэхён понимал, что Чонгук у него очень красивый и им интересуются. Но это было нормально. Нужно было потерпеть, подождать, пока дела у Чонгука наладятся или дедушке станет лучше, а потом они снова будут вместе.             С момента отъезда Тэхёна прошло почти три месяца, когда он уже начал привыкать к новому ритму: работа, подработка, звонок Чонгуку, сон. Но однажды после обеда раздался звонок с незнакомого номера:             — Ким Тэхён-ши? — Голос был официальный, как у секретаря в приёмной большой компании.             — Да, слушаю.             — Меня зовут Ли, я помощник господина Ким Чонвона, он хотел бы встретиться с вами завтра, в семь вечера, ресторан «Ля Тур», закрытая VIP-зона. Я отправлю Вам координаты сообщением.             Тэхён задумался на секунду. Ким Чонвон — это имя он слышал, конечно, все слышали. Один из крупнейших рестораторов страны, сеть заведений во всех крупных городах страны, состояние, которое измерялось не в миллионах, а в непонятных для простого человека величинах. Что такому человеку нужно от помощника экономиста, снимающего комнату на окраине?             — Простите, — Тэхён прокашлялся, — я не совсем понимаю, какая причина встречи?             — Это деловое предложение, — ответил помощник тем же ровным голосом. — В ваших интересах согласиться на встречу.             Тэхён сомневался весь вечер и весь следующий день. На работе не мог сосредоточиться, мысль о встрече казалась абсурдной: какой-то крупный бизнесмен приглашает его в ресторан, даже на парковку которого, его бы не пустили без приглашения. Может, розыгрыш? Но голос в трубке звучал слишком убедительно для шутки. К семи вечера он всё же решил, что поедет, из любопытства, он же ничего не теряет. Ресторан «Ля Тур» находился в центре, на тридцатом этаже высотки, откуда открывался вид на весь Сеул, растянувшийся внизу. Тэхён никогда не был в таких местах. Помощник в строгом костюме проводил его через главный зал, мимо столиков, за которыми сидели люди в дорогих пиджаках и вечерних платьях, в отдельную зону, закрытую от посторонних глаз.             За столиком сидел мужчина, и Тэхёну в голову сразу пришло слово: порода. Он выглядел и вёл себя как человек, который привык, что мир вращается вокруг него. Мужчина выглядел дорого. Костюм сидел идеально, часы на запястье поблёскивали, но не кричали о цене, седина на висках была уложена волосок к волоску, руки были ухоженные, с аккуратным маникюром. И в то же время в его взгляде, в том, как он поднял голову, когда Тэхён вошёл, читалась деловая хватка. Казалось, что этот человек просчитывал всё: каждое слово, каждый жест, каждую секунду своей жизни он превращал в актив.             — Здравствуйте, — сказал Тэхён, не зная, как обращаться. — Я Ким Тэхён.             Мужчина кивнул, не вставая, жестом пригласил сесть. Тэхён сел напротив и подумал, что лицо напротив кажется ему смутно знакомым, хотя они никогда не встречались ранее. Он где-то уже видел эти черты: разрез глаз, линию подбородка.             — Вы наверняка удивлены, молодой человек, нашей встрече, — начал мужчина, спокойно, без эмоций.             — Слегка, — выдавил Тэхён, не зная, что говорить, нужно ли вести светские беседы или сразу переходить к делу.             — Меня зовут Ким Чонвон. — Мужчина положил руки на стол, приняв решение сам. — И я твой отец.             Возникла пауза, стало тихо, так что Тэхён слышал, как работает вентиляция под потолком. Он не мог моргнуть, просто сидел и смотрел на мужчину напротив, переваривая информацию, которая никак не хотела укладываться в голове. Теперь он понимал, почему это лицо казалось таким знакомым: Тэхён видел его в зеркале каждое утро, они были похожи.             — У меня нет отца, — сказал он наконец глухо. — Меня растила бабушка… Никто никогда не говорил мне об отце.             Чонвон кивнул, как будто ожидал этих слов.             — Так и есть, я знаю твою бабушку по матери, мы не были знакомы с тобой, но я твой отец по крови.             — Откуда мне знать, что это правда, и как вообще что-то могло связывать с моей матерью? — спросил Тэхён, отойдя от первого шока.             Чонвон понимающе кивнул и начал рассказывать спокойно, как будто речь шла о годовом отчёте или стратегии развития сети.             — Мы познакомились двадцать пять лет назад, — начал Чонвон, глядя в окно, за которым горели огни вечернего Сеула, — Я был в Пусане в деловой поездке, остановился в отеле, где она работала горничной. Совсем юная, милая, скромная, с большими глазами, похожими на твои.             Тэхён сжал пальцы под столом, чтобы не перебить. Ему было больно слушать уже с первых фраз, хотя в голосе Чонвона сквозила какая-то ностальгия, почти нежность. Тэхён вдруг представил свою маму, такую молодую, наивную, и этого уверенного, богатого мужчину, который зашёл в её жизнь, провёл с ней ночь, а потом уехал, даже не спросив, как её зовут.             — Ничего серьёзного, — продолжал Чонвон. — Мне нужно было расслабиться после переговоров. Она была… чистой, незапятнанной… красивой.             Тэхён молчал, чувствуя внутри злость и тошноту от его слов.             — Через полгода я снова приехал в Пусан, в тот же отель, и захотел найти её. Спросил на ресепшене, и мне сказали, что она ушла в декрет. — Чонвон сделал паузу. — Тогда я подумал, что ребёнок может быть от меня, но не был уверен, и решил навести справки. Узнал, что она из бедной семьи, замкнутая девушка, ни с кем не встречалась. Мать работает на ферме в пригороде Пусана, отец умер. — Чонвон говорил без осуждения. — Я решил не вмешиваться, но наблюдать. Когда ты родился, я заплатил врачам в больнице. Они сделали анализ, и подтвердили, что ты мой сын.             Тэхён посмотрел на свои подрагивающие руки и подумал о том, что в тот момент, когда он появился на свет, и когда матери было так тяжело, его отец уже знал о нём и ничего не сделал.             — Тогда я работал с собственным отцом, — продолжил Чонвон, словно прочитав его мысли. — Он был человеком старой закалки, внебрачные связи не одобрял, случайных детей — тем более. Если бы я пришёл к нему с новостью, что у меня есть сын от горничной из Пусана… — он не закончил фразу, только покачал головой.             — Поэтому вы просто… следили? — спросил Тэхён ровнее, чем он ожидал.             — Да, решил, что буду наблюдать, и если что-то пойдёт не так, помогу.             — Что-то пошло не так, — сказал Тэхён, он знал что именно.             Чонвон кивнул, на секунду на лице промелькнули эмоции.             — Через год после твоего рождения её положили в психиатрическую больницу. Наследственное заболевание, — продолжил спокойно Чонвон. — Обычно проявляется в молодом возрасте, до двадцати-двадцати пяти лет, или не проявляется вообще. Ей не повезло…             Тэхён закрыл глаза на секунду. Вспомнил маму: её пустой взгляд, когда он приехал к ней впервые в десять лет с бабушкой. Как она смотрела сквозь него, когда он приезжал, не зная, кто он. Как он держал её безжизненную руку и говорил: «Мама, это я, Тэхён». А она никогда не отвечала, или отвечала, но не ему, а кому-то, кого он не видел. С подросткового возраста регулярно навещал её в лечебнице сам, приезжал, гулял, говорил с ней о себе, о жизни. Она не понимала, кто он, не узнавала его, но он её любил по-своему, насколько это вообще возможно. Не как обычную мать, которая печёт пироги и проверяет уроки, а как человека, который дал ему жизнь и который застрял в каком-то другом измерении, откуда его не вытащить. Она никогда не была ему мамой по-настоящему, просто не успела.             — Бабушка воспитывала меня, — сказал Тэхён, открывая глаза и посмотрел на Чонвона в упор. — Она говорила, что нам помогают… Это были вы, — сказал он, не спрашивая. — Вы давали деньги.             — Я связался с вашей бабушкой тогда же, когда узнал о болезни, пообещал помогать, — Чонвон развёл руками. — Частная лечебница, где находится твоя мать, с хорошими условиями и квалифицированным персоналом, стоит больших денег. Плюс я оплачивал твоё содержание, обучение, жизнь все эти годы, Тэхён.             Тэхён сидел, переваривая; ему вдруг стало тесно и душно в костюме, который он надел перед встречей, чтобы выглядеть прилично. Он никогда не понимал до конца, откуда бабушка берёт деньги. Она говорила про какую-то помощь, про дальних родственников, про благотворительные фонды. А он не вникал, потому что бабушка всегда справлялась сама. А она, оказывается, брала деньги у этого человека — у мужчины, который бросил его мать, а потом двадцать с лишним лет платил за то, чтобы она жила в хорошей лечебнице, но ни разу не приехал, не захотел увидеть сына.             — Эта болезнь, — сказал Тэхён медленно, нехотя. — наследственная, вы ведь знаете, что у меня есть шанс… заболеть.             Чонвон посмотрел на него с уважением и грустью.             — Есть, — сказал он коротко. — Но пока ты здоров, я следил за этим.             Тэхён безрадостно усмехнулся.             — Следили, значит, наблюдали, помогали, но не приближались. Вы знали всё это время обо мне, — сказал Тэхён, — и не появились.             — У меня были причины, — ответил Чонвон. — Семья, отец, я не мог. Да, я не был рядом, когда ты рос, у меня был бизнес. Я не хотел заводить семью, но я следил: школа, институт, увлечения, баскетбол, твои травмы — растяжение связок на первом курсе, перелом пальца во втором классе; болезни: ветрянка в семь, ангина в тринадцать; любовные похождения… — Чонвон перечислял это так, как будто читал досье. — Я знаю о тебе почти всё.             Тэхён поднял глаза, глядя на новоявленного отца, и не знал, что чувствовать. Внутри появилось гадкое ощущение, что кто-то всю жизнь стоял за стеклом, смотрел, записывал, анализировал, но не подходил.             — Но почему вы решили сообщить об этом всём именно сейчас? — спросил Тэхён чуть резче. — Вас не было двадцать пять лет. Что изменилось?             Чонвон посмотрел на него долгим взглядом.             — У меня нет других детей… И уже не будет. — Он сделал паузу, и Тэхён заметил, как дрогнул уголок его рта. — Болезнь… рак яичек. Я прошёл лечение, но… последствия необратимы. Ты мой единственный наследник, хочешь ты этого или нет.             — И что это вообще значит: «наследник»? — спросил Тэхён. — Вы хотите просто дать мне деньги? Или что-то ещё?             Чонвон вежливо улыбнулся.             — Ты проницательный, это хорошо. — Он откинулся на спинку стула. — Я хочу официально признать тебя своим сыном, вписать в завещание. Ввести в бизнес, в совет директоров, обучить, со временем, возможно, передать всё. Вопрос не только в деньгах, ты мой сын, и я хочу дать тебе то, что должен был дать давно. Ты получишь хороший доход, куплю нормальную квартиру, не ту конуру, где ты сейчас живёшь, машину, что захочешь.             — Звучит как подарок на день рождения, — холодно сказал Тэхён, со страхом, какой же будет цена. — И где подвох?             Чонвон почти улыбнулся.             — Умный мальчик, да, подвох есть, но совсем небольшой. Ты женишься на дочери моего партнёра, её зовут Пак Хаын. Её отец владеет сетью гостиниц. Брак объединит наши бизнесы, мы сможем создать корпорацию, которая задавит конкурентов. Сейчас, на фоне слухов о моей болезни, в компании начались проблемы, инвесторы нервничают, партнёры сомневаются. Но если наследник женится на дочери такого же крупного игрока — это сигнал. Рынок успокоится, акции поползут вверх.             Тэхён почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он вдруг ясно увидел себя со стороны: кукла в витрине, красивый манекен в дорогом костюме, которого выставляют напоказ, чтобы привлечь покупателей. Чонвон покупал его, не как сына, а как актив, биржевой инструмент.             — Вы меня продаёте, — сказал Тэхён ровно, но пальцы дрожали. — Скорее даже, покупаете, чтобы перепродать подороже. Я вам не товар!             — Ты мой сын, — ответил Чонвон, чуть повысив голос. — И ты часть моего бизнеса, как и я сам. Мы все часть этого механизма.             Тэхён встал, резкий скрип стула по паркету прозвучал особенно неприятно. Он хотел съездить этому человеку по лицу, потому что внутри скопилось столько, что требовало выхода. Кулаки сжались сами, и Тэхён уже видел траекторию: с разворота, чтобы сбить эту надменную улыбку, которую Чонвон так старательно прятал.             — Я ухожу, — сказал Тэхён.             — Сядь, — спокойно ответил Чонвон, но с металлом в голосе. — И подумай хорошенько. Особенно о своём Чонгуке…             Имя любимого человека ударило в грудь, Тэхёну стало трудно дышать, он остановился, сделав лишь шаг.             — Что — Чонгук? — спросил он тише.             Чонвон сложил руки на столе.             — Да, я знаю о Чонгуке и знаю о ваших отношениях, — добавил Чонвон, поджав губы в знак брезгливости. — И не одобряю их. Знаешь, корейское общество, особенно бизнес-круги, где большинство — старшее консервативное поколение, плохо относится к подобным… связям. Если информация всплывёт — это повредит и тебе, и мне, и компании. — Он сделал паузу. — Я не могу допустить скандала.             — Мне плевать, кто и как к этому относится, — сказал Тэхён, и голос его дрожал уже не от страха, а от ярости. — Я люблю его, и это никого не касается.             — Сядь, — повторил Чонвон спокойно, по-деловому, как переговорщик, который знает, что его козыри ещё не открыты.             Тэхён не сел.             — Раз ты… любишь Чонгука, значит, тебе не всё равно, что с ним случится, — произнёс Чонвон и сделал паузу, чтобы слова лучше дошли до сына. — Кафе, которым он управляет, находится в старом здании. Проводка там, скажем так, оставляет желать лучшего, пожар может случиться в любой момент. Очень жаль, но такое бывает.             Он развёл руками.             — Дедушка и бабушка Чонгука, насколько я знаю, в преклонном возрасте. Пожар они вряд ли переживут, но и потеря единственного источника дохода их добьёт. Не говоря уже о том, что сам Чонгук может пострадать. Или даже… — Чонвон запнулся для эффекта, — даже погибнуть. Несчастный случай, знаешь ли, никто не застрахован. Ты ведь этого не хочешь? Тэхён почувствовал, как пол уходит из-под ног. Внутри всё схлопнулось в одну точку от понимания того, что этот человек — его отец, его кровь — способен на такое. И сделает без колебаний, потому что для него это «ничего личного, просто бизнес».             — Вы не посмеете, — прошептал Тэхён с ужасом в голосе.             — Посмею, — ответил Чонвон довольно спокойно. — Я не хочу этого делать, Тэхён. Мне неприятно, но это важно для меня. Это дело всей моей жизни. И я не позволю никакой эмоциональной привязанности его разрушить.             Тэхён опустился на стул, обессиленный, как боксёр после десятого раунда, который пропустил решающий удар. Он смотрел перед собой и ничего не видел. Только лицо Чонгука, его улыбку, его большие глаза, когда он говорил: «Я люблю тебя».             — И ещё, если ты откажешься, — добавил Чонвон, добивая, — я перестану оплачивать пребывание твоей матери в лечебнице. Она проведёт остаток дней в самой захудалой государственной психушке. Привязанная к кровати, в собственных нечистотах. Без надежды на то, что кто-то придёт и хотя бы вытрет ей лицо.             Тэхён закрыл глаза, внутри всё умирало, как будто кто-то выключил свет, и в этой темноте не осталось ничего, кроме невыносимого понимания: он проиграл. Он даже не начал сражаться, а уже проиграл, потому что у него не было оружия. Был только Чонгук, которого нужно было защитить. Была мать, о которой нужно было заботиться. И не было никакого выхода, где они оба оставались бы в безопасности, а он сохранял бы себя.             — Вот так, — сказал Чонвон, почти ласково. — Ты умный парень, и я вижу, что ты понимаешь. Тем более это ведь этот брак не навсегда…             Тэхён открыл глаза, посмотрев на человека, который подарил ему жизнь, а теперь вырывал её по кускам.             — Сколько? — спросил он, безжизненным тоном, как у того, кто спрашивает, сколько ему осталось.             Чонвон кивнул, довольный.             — Несколько лет, шесть-семь, пока всё не устаканится, может меньше. Потом можешь спокойно развестись, а может захочешь остаться, Хаын — девушка хорошая, красивая, образованная. Может, вы понравитесь друг другу.             Тэхён злобно и горько хмыкнул. Ловушка захлопнулась. «Понравится». Ему должно было понравиться? Ему, который каждую ночь засыпал с мыслью о чёрных волосах Чонгука, о его запахе, о том, как он морщит нос, когда улыбается? Чонвон смотрел на сына, и в его глазах не было раскаяния или сомнений. Было только спокойствие человека, который привык получать то, что хочет.             — Если я соглашусь, — сказал Тэхён медленно, каждое слово давалось с трудом, — вы не тронете Чонгука, его семью, его кафе.             — Ничего, что относится к твоему… другу, не пострадает, — ответил Чонвон. — Если ты выполнишь свою часть сделки.             «Сделки», Тэхён сжал зубы, глаза щипало, но он не позволил себе заплакать. Не перед ним.             — И моя мать останется в лечебнице с нормальными условиями?             — Всё останется как есть, — подтвердил Чонвон. — Я не жестокий человек, Тэхён. У меня нет удовольствия от твоих страданий, всего лишь цель. И ты — часть её достижения, — Чонвон достал из внутреннего кармана пиджака визитку и положил перед Тэхёном, — Подумай, у тебя три дня. Адрес моего личного офиса здесь, приходи с ответом.             Тэхён взял визитку, сжав в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Боль была почти приятной, единственным, что напоминало ему, что он ещё жив. Он медленно встал и ушёл, не попрощавшись. Вышел на улицу, остановился у входа и долго стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, пытаясь вдохнуть полной грудью, но не получалось. Сеул шумел вокруг, спешил, жил своей жизнью, а Тэхён стоял на гранитных плитах и чувствовал, как внутри него всё умирает. Он не знал, останется ли что-то после того, как он сделает то, что от него требуют. И знал только одно: у него нет ни малейшего выбора.             Тэхён не помнил, как вернулся в свою квартиру на окраине. Как поднялся на лифте, открыл дверь, скинул туфли, прошёл в комнату. Он рухнул на узкую кровать, даже не раздеваясь, и уставился в потолок. Он лежал так весь вечер и всю ночь. Телефон молчал. Чонгук написал днём, простое: «Как дела? Как прошёл день?», а Тэхён не мог ответить, потому что если бы он открыл чат и увидел знакомое фото в кружочке, он бы сломался. Он думал всю ночь, и чем больше он прокручивал в голове варианты, тем яснее становилась одна страшная истина: у него нет выбора. Чонвон поставил ловушку так, что любое движение в сторону разрывало невидимые нити, привязанные к Чонгуку, к его жизни, безопасности. Чонгук был дороже всего на свете. Дороже свободы, честности, собственного достоинства. И если для того, чтобы он остался жив и невредим, нужно было продать душу — Тэхён продаст, без колебаний. И пусть она сгорает в аду хоть тысячу лет, если Чонгук будет улыбаться и жить.             Он перебирал в голове два пути. Первый — рассказать всё. Приехать в Пусан, упасть на колени, объяснить, рассказать про мать, про угрозы, про отца, которого он никогда не знал. Но что потом? Чонгук — неглупый парень, он поймёт, что Тэхён согласился на это из-за него. И тогда на его плечи ляжет груз вины, с которым он не справится. Чонгук будет мучиться, думать, что это он виноват, что это из-за него у Тэхёна отняли свободу и право выбора. Он будет себя ненавидеть, возможно, попытается что-то сделать: пойти к Чонвону, заявить о своих чувствах, натворить глупостей. А Чонвон этого не простит, он уничтожит его, не моргнув глазом. Тэхён не мог этого допустить.             Второй путь — просто исчезнуть, оборвать все связи, не отвечать на сообщения, не брать трубку, не объяснять ничего. Пусть Чонгук злится, ненавидит, проклинает его последними словами, вычеркивает из жизни, жжёт фотографии и плачет в подушку. Всё это лучше, чем правда. Потому что гнев и обида проходят, а чувство вины — нет. Оно въедается под кожу, живёт там годами, разрастается метастазами, отравляет всё, к чему прикасается. Тэхён не хотел, чтобы Чонгук носил эту тяжесть. «Лучше я буду для него предателем, чем причиной его сломленной жизни», — подумал Тэхён и принял решение. Он не поехал в Пусан, и не позвонил, не написал даже «прости», которое ничего не объясняет, но хоть как-то смягчает удар. Он просто взял и отрубил всё одним движением. Сменил сим-карту через день, заблокировал Чонгука во всех соцсетях, хотя пальцы дрожали так, что он промахивался мимо кнопок. Удалил их общие фотографии. Он знал, что Чонгук возненавидит его, и это было правильным. Ненависть — чистое чувство, в ней нет места сомнениям. Чонгук сможет выплюнуть её, как отравленную пищу, и пойти дальше. Найдёт кого-то другого, и рано или поздно забудет. Тэхён надеялся, что забудет, и боялся этого больше, чем собственной смерти.             Роскошная свадьба прошла через месяц. Тэхён стоял у алтаря в идеально сидящем костюме и смотрел, как к нему идёт Хаын в платье с пятиметровым шлейфом. Она была красивой: тонкие черты лица, гладкая кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску. Она улыбалась той тренированной улыбкой, которая ничего не значит. Тэхён узнал эту улыбку, потому что сам натянул такую же. СМИ освещали церемонию как событие национального масштаба. Фотографы щёлкали на каждом шагу, репортёры брали интервью у гостей в дорогих платьях и смокингах, обсуждали платье невесты, кольцо, меню банкета. Тэхён не чувствовал вкуса еды, пил, улыбался, кивал, пожимал руки, принимал поздравления от людей, чьи имена не запоминал. А внутри зияла дыра, в которую провалилось всё, что имело значение.             Хаын оказалась приятной, не навязчивой, не истеричной, не той «богатой девочкой», которую он себе представлял. Они познакомились за два дня до свадьбы на официальном ужине, где присутствовали оба отца, юристы, какие-то советники. Хаын сидела напротив и внимательно смотрела Тэхёну в лицо. А когда родители отошли обсудить детали контракта, она сказала тихо, так, чтобы никто не слышал:             — Тебя тоже не спросили?             Тэхён поднял глаза, посмотрел на её тонкие пальцы, сжимающие край скатерти, на тень под глазами и понял, что она была такой же заложницей, как и он: у неё тоже не спрашивали, хочет ли она замуж.             — Не спросили, — ответил Тэхён.             Они смотрели друг на друга с мрачным пониманием, и постепенно между ними установилось негласное перемирие, почти дружба, почти сочувствие. После свадьбы их поселили в большой квартире в центре Сеула. Тэхён впервые в жизни обрадовался размерам жилья: это означало, что они с Хаын могут не сталкиваться подолгу. У каждого была своя спальня, своя ванная, свой кабинет. Они встречались на совместных завтраках, официальных мероприятиях, когда этого требовали родители, и на редких ужинах, которые проводили вместе из вежливости. Хаын не лезла в его жизнь, а Тэхён — в её. Они были как два соседа по коммуналке, которых объединяет только общая кухня и чувство взаимной, молчаливой благодарности за то, что никто не требует большего.             Тэхён почти не бывал дома, стараясь много работать, отупляюще, зарываясь в отчёты, цифры, бизнес-планы. Чонвон был доволен: наследник вникает в дело, проявляет рвение. Тэхёну было всё равно, он просто не знал, что делать с тишиной, пустотой, с ночами, когда он лежал на кровати размером с половину своей прежней квартиры и смотрел на потолок, а перед глазами было лицо Чонгука: его смех, его умелые руки, мешающие тесто, его красивый голос, когда он пел. Тэхён закрывал глаза и сжимал зубы, чтобы не закричать от боли. Но он не мог отступить: он дал слово себе, что Чонгук будет жить, даже если сам Тэхён при этом умирал каждый день по чуть-чуть.

End of the flashback

            Чонгук стоял в своём кафе, сжимая кулаки, и чувствовал, как прошлое наваливается на него всей своей тяжестью. Он смотрел на мокрого, растерянного мужчину, стоящего у порога, и не знал, что делать с этой информацией. Она не укладывалась в голове. Слишком много за один вечер: тяжёлый день, тайфун, а теперь гость из казалось бы забытого прошлого, которое было совсем не забыто. Ветер за стенами кафе набирал мощь. Сначала просто завывал в щелях, жалобно, как бездомная собака. Потом начал бить в стёкла порывами, такими сильными, что старые рамы дребезжали, казалось, ещё чуть-чуть, и они сложатся внутрь, как карточный домик. Дождь теперь не просто шёл, он стоял стеной. Серая пелена за витриной была такой плотной, что уличные фонари превратились в размытые пятна, едва различимые сквозь потоки воды. Внутри кафе было тихо, слышался только мерный гул холодильников из кухни. Воздух пах кофе, выпечкой, корицей и домашним уютом. Двое мужчин стояли в пустом кафе друг напротив друга и молчали. Между ними каких-то пять метров, и тысяча километров всего того, что нельзя отменить.             Тэхён смотрел на Чонгука и видел человека, которого любил все эти пять лет, не переставая ни на день, ни на минуту. Он не мог оторвать взгляда, как человек, который долго был в темноте и вдруг увидел свет, зная, что смотреть больно, но не в силах закрыть глаза. Он всматривался в каждую черту, каждую мелочь, словно пытался зафиксировать, запечатлеть, спрятать в себе его образ. Чонгук почти не изменился. Те же чуть вьющиеся волосы, собранные в низкий хвост на затылке, несколько прядей выбились, падали вдоль щёк, и Тэхёну до дрожи захотелось заправить их за ухо, как раньше. Те же большие глаза, глубокие, с длинными ресницами. Но во взгляде не осталось больше того тепла, той доверчивой открытости, почти детской наивности, которая когда-то заставила Тэхёна забыть, как дышать. Там была незажившая боль и злость, больше похожая на ненависть, то, что остаётся от любви, когда её режут живьём.             Между бровями Чонгука залегла вертикальная морщинка, её не было раньше. Она появилась от напряжения, от бессонных ночей, от того, что слишком долго сжимаешь челюсть, чтобы не закричать. Фигура изменилась: стала чуть плотнее, мускулистее, не было той изящной хрупкости, которая была в двадцать. Два года на ногах в кафе, тяжёлые ящики с продуктами, вёдра с водой, бесконечные движения сделали своё дело. На руке, на внутренней стороне предплечья, виднелась татуировка, в ушах добавились колечки пирсинга. Чонгук стал взрослее, мужественнее, и ещё красивее, хотя Тэхён думал, что это невозможно. Больно было смотреть и понимать, что эта красота больше не для него.             Тэхён не мог насмотреться на когда-то своего мужчину, зная, что давно потерял все права и возможности быть с ним рядом. Но он не потерял ни грамма тех чувств, что сейчас, при виде любимого, они разгорались внутри с новой силой. Как же Тэхён скучал! Он думал, что знает, что такое скучать. Пять лет он вставал с мыслями о Чонгуке и засыпал с ними же. Пять лет в его голове были его голос, смех, нежный шёпот. Но сейчас, глядя на реального Чонгука, стоящего так близко, он понял, что не знал ничего. Тоска, которую он носил в себе все эти годы, оказалась просто тенью, просто намёком на то, что он чувствовал сейчас. Пять лет — это так много… и так мало, когда любишь. Грудную клетку буквально разрывало изнутри от боли. Он смотрел, стараясь запомнить его образ, зная, что, может быть, это последний раз, когда он видит его так близко. Потому что Чонгук, скорее всего, прогонит его, и Тэхён уйдёт, только на этот раз навсегда.             Чонгук тоже смотрел, но его взгляд был тяжёлым, колючим, как битое стекло. Он разглядывал мужчину напротив, и внутри всё переворачивалось — смесью отвращения и какой-то унизительной, постыдной нежности, которую хотелось задавить, вырвать с корнем, но не получалось. Тэхён выглядел дорого: костюм, сшитый по фигуре из мягкой ткани, модельные туфли, дорогие часы на запястье. Сам Тэхён повзрослел, и, казалось, ещё возмужал: плечи стали шире, челюсть жёстче, в каждом движении чувствовалась порода. Статный, красивый, необыкновенно, несправедливо красивый. Такой родной и такой чужой одновременно. Чонгук пытался найти в этом лице, в этих глазах того парня, с которым они лежали на узкой кровати в обнимку и строили планы. Собственное кафе, домик с видом на море, вместе встречать рассветы и провожать закаты. Обниматься на холодном песке, пока ветер треплет волосы, и знать, что это — навсегда. Чонгук не находил его больше, но он видел предателя. Человека, который развернулся и ушёл, даже не попрощавшись, исчез на пять лет, а теперь стоял на пороге его кафе, мокрый, и смотрел так, будто это Чонгук у него что-то украл.             Воспоминания нахлынули лавиной: те полгода после исчезновения Тэхёна, когда тот предал их мечты, их любовь, всё, что было. Чонгук не знал, как выжил тогда. Он собирал себя по кускам, как разбитую вазу, думал, что держится, а на следующее утро всё разваливалось снова. Ему было двадцать три, а он чувствовал себя столетним стариком, у которого отняли всё, ради чего стоило дышать. Он перестал плакать через месяц, просто запрещал себе, потом перестал чувствовать что-либо, кроме тупой, ноющей боли в груди, которая не проходила ни днём, ни ночью. И только работа, забота о стариках, это кафе и тесто в его руках, запах ванили, который возвращал его к маме, спасали от того, чтобы не лечь и не закрыть глаза навсегда.             А теперь этот человек стоял перед ним: богатый, успешный, женатый. Ничего не знавший о том, сколько крови стоило Чонгуку каждый новый день. В голове была только одна мысль, одно желание — чтобы он убрался. Исчез, растворился в этом тайфуне, из которого пришёл. Чтобы кафе снова стало тихим и безопасным, и можно было спрятаться на кухне, замесить тесто и притвориться, что ничего не изменилось. Ветер за окном завыл особенно громко, и здание мелко задрожало. Старые трубы вздохнули, как живое существо, где-то на улице с грохотом полетел мусорный бак. А они всё стояли: два человека, которые когда-то были «мы». И тишина между ними была тяжелее всего, что происходило снаружи. Тайфун за окном казался детской шалостью по сравнению с тем, что бушевало у них внутри. Ветровые ставни на окнах так и остались открытыми. Чонгук забыл про них в тот момент, когда колокольчик над дверью прозвенел, и в кафе вошло его прошлое.             Чонгук стоял, вцепившись в край стойки, и смотрел на Тэхёна. Пять долбаных лет он строил эту стену, кирпичик за кирпичиком, замуровывая себя внутри, чтобы не чувствовать, не вспоминать, не слышать этот голос по ночам, от которого у Чонгука всё ещё подкашивались колени, и это бесило больше всего. А теперь Тэхён стоял здесь, настоящий, с этой своей квадратной улыбкой, и стена, которую Чонгук возводил так долго, вдруг пошла трещинами. Потому что чувства не умерли, как он их ни морил голодом. Они просто ждали, свернувшись в комок в грудной клетке, и сейчас разворачивались, впиваясь когтями в рёбра. Он ненавидел себя за то, как сердце всё ещё ускорялось, глядя на знакомый разрез глаз, в которых Чонгук когда-то тонул. За то, как пальцы хотели не сжиматься в кулаки, а коснуться чужой щеки. За то, что внутри, под слоем выжженной злости, всё ещё тлело что-то глупое, что отказывалось умирать.             — Поздно, значит, — повторил Тэхён тихо, специально понижая голос и используя тот самый бархатистый тембр, с особенной хрипотцой, от которой у Чонгука когда-то подгибались колени. Он не двигался с места, стоял в нескольких метрах, мокрый, с каплями дождя на волосах. — Ты даже не хочешь выслушать…             Чонгук усмехнулся, не весело, а скорее горько, с вызовом, с ядовитой интонацией, которую он оттачивал годами, прокручивая в голове этот разговор тысячу раз.             — А мне нечего вас слушать, господин Ким, мне уже не интересно, что вы там скажете, — сказал он, растягивая слова, подчёркнуто вежливо, почти слащаво, как официант, который обслуживает неприятного клиента, но вынужден улыбаться. — Чем я вообще могу быть вам полезен в столь поздний час? Кофе? Пирожное? Или, может, вы по ошибке зашли? Ваши рестораны, наверное, в другом районе.             Тэхён дёрнул головой, словно от пощёчины.             — Чонгук, перестань… — снова этот голос, низкий, почти мурлычущий, и от него по позвоночнику бегут мурашки, даже спустя пять лет. — Позволь мне просто… объяснить, пожалуйста. — «Пожалуйста» прозвучало так, будто от этого зависела жизнь.             — Чонгук-ши, — поправил его Чонгук, всё тем же ледяным тоном. — Мы не на «ты», господин Ким. Я вас больше не знаю и знать не хочу. Вы кто вообще на хуй такой, чтобы приходить в такое время? Моё кафе всегда закрыто для вас. Я, кажется, ясно сказал: проваливайте, мистер Ким, пока я не вышвырнул вас.             — Я приехал поговорить, — сказал Тэхён, делая шаг вперёд.             — Стоп, не подходите ко мне! — Чонгук поднял руку, жестом останавливая его. — Стойте там, где стоите. У нас с вами уже нет тем для разговора. Всё, что можно было, вы должны были сказать пять лет назад, но вы промолчали, просто взяли и исчезли, как… — Он запнулся, подбирая слово, «как трус» — вертелось на языке, как предатель.             — Как кто? — спросил Тэхён тихо.             — Как будто меня никогда не существовало, — закончил Чонгук, и голос дрогнул вопреки его воле. Он прокашлялся, возвращая контроль. — Ах, нет, вы же не просто исчезли. Вы женились на красавице, с большими деньгами, с положением. Поздравляю, кстати, читал в новостях. Шикарная была свадьба: лимузины, цветы, репортёры, поцелуи перед камерами, просто мечта, а не жизнь. Вы прям идеальная пара: богатенький наследник и его девочка с обложки. И всё так правильно и благопристойно.             Он почти выплюнул последние слова.             — Чонгук, послушай…             — Чонгук-ши, — снова поправил Чонгук, и в голосе зазвенело раздражение. — Я вас прошу, соблюдайте приличия. Вы теперь большой человек, богатый наследник, муж, глава семьи. А я так, хозяин мелкой кафешки в Пусане. Может, не стоит вам со мной водить знакомства, а то ещё подумают что-то не то о вас.             — Мне плевать, что подумают! — Тэхён повысил голос, и Чонгук увидел, как в его глазах что-то вспыхнуло. — Я приехал…             — А на что вам не плевать, господин Ким? — перебил Чонгук, не давая договорить. — На деньги? Статус? На папин бизнес? Вам же всё это было важнее, да? Когда вы выбирали между… нами и богатством, и быстро так выбрали. Даже не попрощались, не написали хотя бы сообщение: «Извини, Чонгук, я нашёл вариант получше, ты мне больше не нужен». Просто взяли и…             Он замолчал, потому что голос начал ломаться и в горле встал ком.             — Ты не знаешь всей правды, — сказал Тэхён, и в его голосе появилась та самая мягкость, от которой у Чонгука всегда появлялась слабость. — Ты не знаешь, почему я…             — А что я должен знать? — Чонгук снова рассмеялся с надрывом. — Что твой папаша — владелец хуевой тучи ресторанов? Что ты не просто Ким, а господин Ким, блядский наследник империи? Что ты врал мне про отца? «У меня нет отца», — передразнил он издевательским голосом. — Ага, не было, а потом раз и появился, с деньгами, с бизнесом, с невестой.             Тэхён молчал, сжимая и разжимая кулаки.             — Или, может, я должен был знать, — продолжал Чонгук, чувствуя, как горечь поднимается изнутри, заполняя рот, — что твоя любовь — это просто шутка? Может, ты просто ждал предлог, чтобы слиться? Потому что испугался? Потому что быть геем — это страшно, неправильно, противно, да?             — Не говори так, — глухо сказал Тэхён.             — А как говорить? Как? — Чонгук сделал шаг вперёд, и в его глазах появилась угроза. — Я был твоей, блядь, игрушкой! Которую можно взять с полки, поиграть и поставить обратно или выкинуть! И ты меня бросил не потому, что я плохой, не потому что мы поссорились, не потому что разлюбил. А просто тупо из трусости и из-за денег… ты продал нас…             — Ты не знаешь, чего мне это стоило, — сквозь зубы произнёс Тэхён.             — А что? Должно быть дорого, да? — Чонгук склонил голову набок, разглядывая его, как насекомое под лупой. — Твоя квартира в центре Сеула дорого стоила? Машина? За сколько ты продался?             — Замолчи! — Тэхён шагнул вперёд, и в его голосе впервые появились эмоции: боль, злость, отчаяние. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! Ты думаешь, я хотел этого всего? Я отдал бы всё, чтобы остаться с тобой! Но у меня не было выбора!             — Выбор есть всегда! — закричал Чонгук в ответ. — Всегда! Ты просто побоялся его сделать. Расскажи мне, блять, как мучительно ты выбирал между мной и бабками! Расскажи, сука, как смотрел в лицо той женщине, когда трахал её на шёлковых простынях, а сам думал обо мне! Или не думал? Может, я тебе вообще тебе всегда до лампочки был?             — Думал! — Тэхён закричал в ответ, и его голос разнёсся по пустому кафе, отражаясь от стен. — Каждую ночь, все эти пять лет! Каждый, блядь, день! И сейчас думаю! Я приехал к тебе, Чонгук! Потому что…             — Потому что жена надоела, захотелось развлечься? — Чонгук не дал ему договорить. — Потому что деньги уже не радуют, хочется острых ощущений? Или что, ностальгия замучила? Потому что понял, что ошибся, и уверен, что я всё ещё жду тебя? А я вот больше не жду! Пять лет, сука! И ты думаешь, что можешь просто заявиться, и я брошусь к тебе в объятия?             Он развёл руками, изображая сожаление.             — Я не думаю так, — Тэхён почти рычал, и его обычно спокойное, ленивое лицо исказилось от напряжения. — Я приехал сказать, что…             — Что ты меня всё ещё любишь? — Чонгук скривил губы в усмешке. — Охуительная у тебя любовь, Ким! Я её до сих пор чувствую, как она жжёт в груди… Пять лет, Ким, я выдирал тебя по кускам из себя! Пять лет пытался не сдохнуть, загружая себя работой, только чтобы не свихнуться на хуй, каждую ночь подыхал, ненавидел так, что зубы скрипели. Каждый чёртов день просыпался и засыпал с мыслью: что я сделал не так? Чем я заслужил, чтобы меня просто выбросили, как мусор?! Пытался забыть, заливал алкоголем, закидывал себя работой. И у меня получилось, я выкинул тебя из головы, из сердца, из жизни, я похоронил все мысли о тебе. А тут ты вдруг приезжаешь? Серьёзно? Думаешь, раз ты теперь богатый, тебе всё можно? Можно разорвать душу человеку, уничтожить его, вдруг припереться и сказать: «Давай поговорим»?             Голос дрожал, но Чонгук продолжал, потому что знал: если остановится, то разревётся, а плакать перед Тэхёном он не хотел, не мог.             — Ты выбрал не меня, сука, а бабки, — сказал он уже тише, с такой болью, что Тэхён пошатнулся. — Ты сам сделал выбор, и теперь живи с ним. А меня… оставь в покое и вали на хуй!             — Я не могу тебя оставить, — сказал Тэхён громче, и в его глазах блеснули слёзы. — Я пытался… Пять лет пытался… Но ты… ты везде… Я не могу без тебя, Чонгук.             — А я без тебя могу! — Отрезал Чонгук, стараясь ударить больнее, но это было неправдой, и он сам это знал. — Научился! Я тебя НЕНАВИЖУ!             Они стояли теперь в метре друг от друга, тяжело дыша, пытаясь сдержать слёзы и крик.             — Да послушай же ты! Я должен рассказать тебе… прошу…             — Не смей! — Чонгук повысил голос, и в нём послышалась паника, из глаз всё же полились предательские слёзы. — Не смей просить меня ни о чём! Ты потерял это право! Заткнись! Я не хочу слышать твой грёбаный голос! Убирайся!             — Я всё это делал ради тебя! — уже не сдерживаясь, закричал Тэхён, голос сорвался на рык. — Слышишь?! Ради тебя, Кук-и! Я хотел…             Чонгук не дал ему договорить, он сорвался с места, забыв про усталость и боль в ногах, подошёл вплотную и закричал в лицо:             — Ради меня?! Ты охренел?! Ты бросил меня… ради меня?! Пошёл ты на хуй, Ким! Ты для меня умер!             Тэхён схватил его за плечи, встряхнул, и в глазах у него читались бешеная обида и отчаяние.             — Да послушай же ты! — почти прорычал он. — Я никогда не переставал тебя любить…             Он не смог договорить, не успел. Внутри у Чонгука всё кипело, переливалось через край, и эти слова стали последней каплей. Чонгук сделал единственное, казалось, возможное, чтобы прекратить эту пытку: он размахнулся и со всей той болью, ненавистью, отчаянием, которое копилось пять лет, с силой, которую не ожидал от себя сам, ударил. Кулак пришёлся в челюсть, и Тэхён не успел среагировать, не ожидая. Голова дёрнулась вбок, ноги подкосились, и он рухнул на пол, ударившись спиной о столик рядом. В глазах потемнело на секунду, во рту появился металлический, солёный вкус. Чонгук почти сразу пришёл в себя. Злость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя пустоту и страх за Тэхёна. Он смотрел на Кима, который уже приподнялся и сидел на полу, пытаясь прийти в себя. Из разбитой губы тонкой струйкой по подбородку текла кровь, падая на белую рубашку.             — Чёрт, — выдохнул Чонгук. — Ты… как…             Тэхён помотал головой, приходя в себя. Провёл языком по рассечённой губе, потрогал рукой, целы ли кости. Скула ныла, в ушах звенело. Он коротко усмехнулся, без радости.             — Ничего себе удар, — сказал он, слегка шепелявя из-за распухшей губы. — Ты тут в своём кафе что, ещё и боксом занимаешься? Надеюсь, тебе полегчало? Или ещё будешь бить?             Чонгук не знал, что ответить, стоял, сжимая и разжимая пальцы правой руки, костяшки немного саднило. Тэхён посмотрел на него снизу вверх спокойно, без обиды, с усталостью и печалью.             — Правильно, — сказал он тихо. — Я это заслужил…             Чонгук вздрогнул, это «правильно» ударило сильнее, чем кулак минуту назад. Он быстро пошёл к стойке, схватил чистое полотенце, намочил под краном и, вернувшись, опустился на колени перед Тэхёном и осторожно убрал его руку от лица.             — Не дёргайся, — сказал он грубовато, но в голосе уже не было злости, а скорее беспокойство, которое он пытался спрятать. — Дай посмотреть.             Он прижал влажную ткань к рассечённой губе. Тэхён поморщился, но сидел смирно, глядя на Чонгука снизу вверх, с такого расстояния, что видно было каждую родинку, каждый волосок, каждую чёрточку. Чонгук осторожно вытирал кровь чуть подрагивающими пальцами. Он не поднимал глаз, чувствуя на себе чужой взгляд, тяжёлый, полный грустной нежности.             — Голова кружится? — спросил он, не глядя. — Глаза в норме? Ничего не сломано?             — Жить буду, — ответил Тэхён тихо.             Он смотрел на Чонгука, впервые за пять лет так близко. Чонгук поднял глаза, их разделяло сантиметров двадцать, и в этом взгляде было столько всего, что у Чонгука перехватило дыхание. Теплота, которую он думал, что похоронил. Желание коснуться хотя бы руки, хотя бы пальцев, сжимающих полотенце. И неуверенность: а можно ли? Есть ли у него ещё это право? Чонгук ощутил внутри это тёплое, сладкое, запретное чувство, которое он пытался задушить в себе все эти годы. Он резко вскочил, как ошпаренный, и отступил на два шага, бросив полотенце на стойку.             — Уходи, — сказал он неожиданно твёрдо и уверенно. — Уходи, Ким, пожалуйста. Просто… уходи.             Он отвернулся к окну, за стеклом по-прежнему бушевал тайфун и не думал стихать. Чонгук стоял спиной к человеку, которого любил, ненавидел, и снова любил, и понимал, что не выдержит, если тот останется. Не выдержит этой близости, этого взгляда, этих рук, которые тянулись к нему, даже не прикасаясь.             — Чонгук…             — Уходи, — повторил он. И добавил тише, почти неслышно: — Пока я… не передумал.             Тэхён медленно поднялся на ноги, потирая ушибленную спину. И в этот момент что-то тяжёлое с огромной силой ударило в окно. Кусок шифера, сорванный ветром с крыши соседнего здания, влетел в стекло, и оно разлетелось вдребезги. Осколки брызнули в разные стороны, сверкая в тусклом свете. В кафе ворвался холодный, влажный ветер с солёным привкусом моря и воем, от которого закладывало уши. Чонгук дёрнулся и успел только вскинуть руки к лицу, закрывая глаза, когда ладони оказались на его плечах, обнимая. Тэхён в следующую секунду закрыл его собой, встал между ним и неизвестной опасностью, которая могла ворваться следом. Инстинкт сработал быстрее разума: в момент опасности заслонить собой самое дорогое. Чонгук замер под этим прикосновением, ощущая горячие ладони Тэхёна на своей спине и тепло, которое разлилось по грудной клетке, несмотря на ледяной ветер. Тэхён защищал его после всего. Он стоял между Чонгуком и возможной опасностью, и даже не колебался.             — Всё, — сказал Тэхён, оглядываясь. — Это просто ветер…             Он убрал руки и Чонгук сделал шаг назад, чтобы увидеть разрушения. Стекло разбито вдребезги и весь пол усыпан осколками. Ветер задувал внутрь, трепал салфетки на столах, гонял по полу пыль и мелкие камешки. Чонгук выругался сквозь зубы.             — Ставни, — сказал он, возвращаясь из ступора. — Нужно закрыть ставни.                    Он шагнул к первому окну, стараясь не наступать на осколки, и повернул длинную металлическую ручку. Ставни поползли, медленно, с противным скрежетом, край застревал в направляющей, старый механизм давно просил смазки.             — Второе, — кивнул Чонгук на другое окно, не оборачиваясь. — Закрывай.             Тэхён не стал задавать вопросов, просто начал закрывать окно. Они работали молча, синхронно, как тогда, пять лет назад, когда собирали вместе мебель в их маленькой квартирке или убирали посуду после ужина. Одно окно никак не хотело закрываться, возможно, механизм заржавел, ручка прокручивалась. Пришлось применить силу: Тэхён дёрнул резче, рука соскользнула, но ставни наконец сдвинулись с места и защёлкнулись.             — Готово, — выдохнул Тэхён, выпрямляясь.             — И дверь, — вспомнил Чонгук. — Дверь нужно подпереть.             Вдвоём они подтащили тяжёлый стол, приставили к входной двери. Ветер завывал снаружи, но теперь хотя бы внутри было тише. Они оба перевели дыхание. Дождь барабанил по ставням глухими, равномерными ударами, как метроном. Тэхён оглядел пол.             — Стёкла нужно убрать, — сказал он. — Я сам, поранишься ещё…             — Не надо, — начал Чонгук, но Тэхён уже нашёл в углу веник и совок. — Ладно… я помогу.             Они собирали осколки молча, на время забыв о том, что между ними столько невысказанного. Просто убирали разбитое стекло, находясь рядом впервые за пять лет. Тэхён подметал, Чонгук подбирал крупные куски стекла пальцами, складывал в ведро, которое притащил из подсобки. Когда последние осколки отправились в ведро, а пол был чисто подметён, казалось, силы кончились у обоих. Чонгук опустился на пол у стойки бара, прислонившись спиной к деревянной панели. Ноги гудели, плечи ломило, голова была пустой и тяжёлой одновременно.             Тэхён сел рядом, не слишком близко, чуть ближе вытянутой руки. Ветер выл за ставнями, дождь стучал, как сотни маленьких молоточков по железу, где-то далеко, с воем сирены пронеслась скорая или спасательная служба. А здесь, в маленьком кафе, было тихо. Двое мужчин сидели на полу и боялись нарушить эту тишину, потому что за ней было всё то, что ещё не сказано, что сказано, но не принято. И хрупкое перемирие, которое возникло между ними за эти полчаса совместной борьбы со стихией, могло рухнуть от одного неосторожного слова.             В этой тишине прошло полчаса, возможно, час. Тайфун за окном потихоньку стихал, во всяком случае, стёкла больше не дрожали. Чонгук заговорил первым, не глядя на Тэхёна, просто уставившись в свои руки, лежащие на коленях, на порезанный палец, который уже перестал кровоточить.             — Дедушка умер два года назад, — сказал он ровно, почти без эмоций. — Я делал всё, что мог… Лекарства, капельницы, хорошая больница. Он уходил долго и тяжело… Не узнавал меня и бабулю в последние месяцы.             Тэхён слушал внимательно, с жалостью от того, что его не было рядом с любимым в такой тяжёлый момент.             — Бабушка осталась одна, — продолжил Чонгук. — Живёт в пригороде. Соседка помогает ей по хозяйству и так присматривает. Я купил бабуле двух кошек, чтобы было не так одиноко. Она их гладит, разговаривает с ними. Я стараюсь приезжать, хоть и не часто…             Чонгук прокашлялся и продолжил.       — Кафе конечно, было в тяжёлом состоянии, но я ничего, справился… вытащил всё сам. Сначала было тяжело… клиенты не шли, выпечка получалась не та, пришлось менять меню, рецепты… но потом ничего стало лучше… в общем получилось понемногу…             Тэхён закрыл глаза на секунду, пытаясь осознать, насколько тяжело было Чонгуку тут одному и сколько всего ему пришлось пережить.             — Когда ты… бросил меня, — продолжал Чонгук, чуть тише и с болью в голосе, — я не знал… как жить. Я просто… существовал… Знаешь, самыми тяжёлыми были не первые дни и даже не недели, а где-то… третий месяц. Когда перестаёшь ждать, и понимаешь, что это навсегда. Что он не вернётся, не напишет, не позвонит. Что ты остался один со всем этим дерьмом. — Он помолчал, подняв глаза в потолок, сглатывая ком в горле, чтобы снова не заплакать. — Я тогда чуть не… не важно уже… справился.             Он говорил уже без злости, а с застарелой болью, которая не проходит, даже когда рана затягивается. Тэхён сидел рядом, смотрел на свои руки и чувствовал, как внутри всё рвётся и рыдает от того, что именно он стал причиной этой боли. Чонгук замолчал, повернул голову, и посмотрел на Тэхёна и задал всего один вопрос, который не давал ему спать все эти годы.             — За что? — спросил он без упрёка. — Почему?             Тэхён сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Лицо было бледным, рассечённая губа запеклась, на рубашке высохли тёмные пятна крови. Он сглотнул, провёл ладонью по лицу, чтобы собраться.             — Можно, я расскажу? — спросил он тихо. — Всё с самого начала, чтобы ты знал. Не оправдаться, не снять с себя вину. Я не жду прощения, и я не прошу… ничего вернуть. Я понимаю, что пять лет — это очень долго, что мы другие люди, что прошлого не исправить, но я прошу тебя послушать. Просто узнать, как всё было, а потом решай. Пожалуйста.             Чонгук смотрел на него так долго, что Тэхён уже думал, что он не ответит.             — Хорошо, я слушаю, — тихо произнёс он.             И Тэхён рассказал всё: о своём детстве в пригороде Пусана, о матери, которую он не помнил и узнал о том, что она в больнице, когда подрос, о бабушке, которая растила его одна, работая на ферме, о наследственной болезни, о том, что он до сих пор боится, что она проснётся и в нём, хотя ему уже тридцать, о том, как он впервые приехал в лечебницу и увидел мать, молодую и всё ещё красивую, несмотря на болезнь, с пустыми глазами, которая не знала, кто он.             — Она улыбалась мне, — сказал Тэхён, глядя в пространство перед собой. — Не потому, что узнавала, просто улыбалась всем. Я держал её за руку и рассказывал про школу, про друзей. Она слушала, но не отвечала. Я ездил к ней каждый месяц, иногда чаще. Привозил фрукты, сладости, читал вслух книги. Не знаю, слышала ли она, но я не мог бросить её.             Он замолчал на секунду, а потом добавил тише:             — Знаешь… я ездил к ней и тогда, когда мы были вместе. Помнишь, я иногда говорил, что уезжаю к родственникам в другой город в выходные? Это было… я был у неё. Я просто… не мог рассказать тебе правду. Боялся, думал, ты испугаешься, что у меня в семье такое. Или… не знаю… мне было стыдно признаться, что моя мать в психушке, что она меня не узнаёт… Я понимаю, что был молодой и дурак, мне казалось, что если ты узнаешь, то… посмотришь на меня по-другому… и уйдёшь… А я… не мог представить свою жизнь без тебя.             Чонгук слушал, не перебивая, и там, где жила обида, появилась крошечная трещина понимания, что мир сложнее, чем кажется. Тэхён рассказал про отца, про разговор в ресторане, который изменил всё. Про условия, угрозы Чонгуку и матери.             — Я… испугался… я не мог рисковать тобой, — сказал он с дрожью в голосе. — Ты — самое дорогое, что у меня было… и есть. Я не знал, что делать… не нашёл в себе сил противостоять ему … Я боялся за тебя больше, чем за себя. Потерять тебя… было страшно, но потерять навсегда, из-за того, что он выполнит свои угрозы… зачем тогда жить…             Он замолчал, добавив почти шёпотом:             — Я выбрал уйти, чтобы ты был в безопасности, даже если ненавидишь меня, ну и что… Может, это был неверный выбор, но другого я не видел. Прости…             Чонгук сидел, не двигаясь, уставившись в пол перед собой. Он слушал внимательно, и каждое слово отменяло что-то из того, во что он верил все эти годы. Тэхён не чудовище, не предатель… Может, он ошибся, может, сделал всё правильно. Никто не знает, что бы было, поступи он по-другому.                    — Брак был фикцией, — продолжал Тэхён. — С первого дня и до последнего. Хаын — хорошая девушка, мы в нормальных отношениях, почти друзья, но нас связывает только бумага. Она тоже… не хотела за меня замуж, но её родители просто договорились с моим «отцом».             Он горько усмехнулся.             — Чонвон умер два месяца назад. Рак вернулся, метастазы убили его за несколько месяцев. Последние недели он лежал под морфином и бредил… Может, я плохой сын, но я не почувствовал жалости к нему, да и злости, наверное, тоже. Ничего вообще, он был мне чужим человеком, который испортил мою жизнь своим появлением. Я вступил в наследство, получил деньги, долю бизнеса, долги, обязательства. И пустоту внутри, которую ничем не заполнить, кроме… — он запнулся.             Чонгук молча слушал, и в голове у него будто спорили два человека. Один кричал: «Ты чего, забыл, как он с тобой поступил? Не смей прощать, он тебя предал!» А второй шептал еле слышно: «А вдруг ему тоже было больно? Вдруг он тоже не спал по ночам?» Когда Тэхён замолчал, в комнате снова стало тихо, но теперь по-другому: не как перед дракой, а как после неё, когда оба выдохнули и уже не знают, что делать дальше. Чонгук уставился в стену. Плакать он уже не мог или не хотел. Только чувствовал, как что-то внутри сдвинулось с места, будто тяжёлый камень медленно покатился с уклона. Прощать он пока не готов, может, никогда и не будет готов, но и ненавидеть тоже перестал. А в груди, где всё болело, вдруг чуть-чуть потеплело. Словно кто-то чиркнул спичкой, и Чонгук сам не знал, радоваться этому теплу или бежать от него, пока не разгорелось.             Они долго молчали после того, как Тэхён договорил. В кафе горела только одна лампочка за стойкой, которую Чонгук случайно не выключил. Тайфун за окнами постепенно сдавался: ветер уже не выл, а просто ныл потихоньку, как брошенный пёс, а дождь перестал лупить в стены и превратился в редкие, ленивые капли. Всё вокруг успокаивалось, но с трудом, с надрывом, будто отходило после тяжёлой болезни. Они сидели на полу, облокотившись спинами на стойку, рядышком, но не касаясь друг друга. Тэхён смотрел в потолок, Чонгук — на свои сцепленные пальцы. Внутри у каждого было и пусто, и тесно одновременно, словно в чулане, куда за пять лет накидали всего подряд, а теперь не знаешь, с чего начать разбирать этот бардак. Чонгук заговорил первым.             — Зачем ты приехал? — спросил он устало, словно задавал этот вопрос в сотый раз и до сих пор не нашёл ответа.                    Тэхён не знал, что ответить. В голове было сто вариантов: «Потому что люблю», «Потому что не могу без тебя», «Потому что надеялся на чудо», — но все они звучали как слова из дешёвых романов.             — Не знаю, — сказал он, наконец, честно. — Думал, что пойму, когда приеду и увижу тебя, но, наверное… не знаю…             Он помолчал, собираясь с мыслями и подбирая правильные слова.             — Наверное, чтобы увидеть тебя… Думал… может, хватит смелости сказать тебе правду в лицо, и ты захочешь меня выслушать. А может… Просто убедиться, что с тобой всё в порядке… Просто… посмотреть в твои глаза, услышать голос… запомнить. — Он сглотнул. — Потому что если не запомнить сейчас — потом будет нечего вспоминать.             Чонгук молчал, не поворачиваясь. Тэхён видел, как напряглись его плечи, как пальцы замерли.             — Мы с Хаын решили развестись, по-мирному, — сказал Тэхён. — Она не виновата, и я не виноват. Просто… так сложилось. Я оставил ей почти всё: квартиры, машины, долю в бизнесе, который мы вели вместе. Взял только небольшую сумму на покупку дома и ежегодный доход от отцовской компании. Достаточно, чтобы жить, не считая копейки.                    Чонгук повернул голову. Впервые за долгое время посмотрел Тэхёну в лицо.             — И что ты будешь делать? — спросил он.             — Я хочу остаться здесь, в Пусане. Уже купил домик, хоть и маленький, старый, но крепкий, с видом на море. Там, конечно, нужно всё переделать: крышу, проводку, отопление, но это меня не пугает. Я всегда хотел дом у моря, помнишь?.. — он не договорил, потому что понял, что сказал лишнее.             Помнишь? Конечно, Чонгук помнил, ведь они вместе мечтали об этом доме: о маленькой веранде, где можно пить кофе по утрам; о саде, где Чонгук посадит розы, хотя ничего не смыслил в цветах, просто любил, как они пахнут; о комнате, где будет стоять старый диван, на котором можно лежать вдвоём и слушать дождь. Чонгук не ответил, лишь отвернулся.             — Когда? — спросил он.             — Что?             — Когда ты едешь в этот свой дом?             Тэхён помолчал.             — Сейчас, — сказал он. — Скоро рассвет, это не слишком далеко, и я пойду, хочу добраться засветло, посмотреть, как солнце встаёт над морем.             Он не добавил «надеюсь, ты когда-нибудь зайдёшь», не сказал «я буду ждать», потому что знал, что Чонгук не придёт, чувствовал это. Слишком много всего между ними, слишком много боли, которую не смыть ни одним тайфуном и не залечить словами.             Он поднялся, разминая затёкшие ноги, огляделся. Кафе даже в полумраке казалось чужим, но уютным: тут пахло кофе, выпечкой и… Чонгуком. Тэхён сделал вдох, пытаясь унести этот запах с собой.             — Мне пора, — сказал он, остановившись ненадолго у стойки, надеясь на то, что Чонгук обернётся и посмотрит на него, но тот смотрел в стену, лишь кивнув. — Удачи тебе, Чонгук, прости меня и… будь счастлив, ты заслужил.             Он пошёл к задней двери, не оглядываясь. Потому что знал, что если обернётся, не уйдёт. Останется здесь, на этом полу, будет ждать, просить, умолять. А Чонгук не должен этого видеть, он имеет право на спокойную жизнь, без него, без его ошибок, без его любви, которая, возможно, уже не нужна. Дверь закрылась за ним почти без звука. Чонгук не мог двинуться с места. Сидел, уставившись в одну точку на полу, где только что лежали осколки, которые они собирали вместе. Слушал, как затихают шаги, как хлопает дверь чёрного хода. И только когда наступила тишина, он отпустил себя, и слёзы потекли: первая капля упала на руку, потом вторая. Чонгук плакал тихо, без всхлипов, как плачут люди, которые разучились плакать громко, потому что не перед кем и незачем. Он плакал от того, что всё это время врал себе. Что ненависть была ширмой, за которой пряталось то, что он боялся признать. Он не забыл, не перестал любить. Ни на день, ни на час, ни на минуту. Пять лет он строил стену, кирпичик за кирпичиком, и называл её «ненависть», а под ней, за слоями цемента и злости, всё так же жило чистое чувство к этому мужчине. Который только что ушёл, он сам выгнал его. Который мог бы остаться, если бы Чонгук сказал хоть слово. Он поднялся, вытирая лицо тыльной стороной ладони и прошёл к стойке, взял телефон и хотел набрать «вернись», но не знал номера. Тэхён сменил его пять лет назад, а новый Чонгук не спросил.             — Идиот, — сказал он себе вслух. — Ты идиот, Чон.             Чонгук уже собрался идти наверх, в свою маленькую квартирку над кафе, где его дожидалась узкая кровать с пустой половиной. Она была ничья уже пять лет, как вдруг заметил на стойке бумажку. Маленький клочок, вырванный из блокнота, сложенный вчетверо. Раньше его тут не было, а значит, Тэхён оставил, пока Чонгук сидел к нему спиной. Руки тряслись, когда он разворачивал. Почерк до боли знакомый: резкий, с наклоном вправо. Такие буквы он узнает из тысячи. Адрес: улица, дом, район Пусана, на побережье. Тэхён не мог просто так присмотреть дом и написать адрес заранее. Если только… если только он выбрал его не потому, что он дешёвый или красивый, а потому, что он был рядом с кафе и рядом с Чонгуком. Он сжал бумажку в кулаке и выбежал на улицу в темноту, не закрыв за собой дверь.             Тэхён шёл по мокрому асфальту. Ветер почти стих, дождь перестал, воздух был влажным и свежим. Город лежал разбитый: сломанные ветки, перевёрнутые мусорные баки, где-то вдалеке мигала аварийная сигнализация машины, но Тэхён не замечал ничего. Он знал, куда идти: в свой новый дом на побережье, тот, о котором они когда-то мечтали вместе. Маленький домик, где они должны были встречать рассветы и провожать закаты, обниматься, сидя на холодном песке, пока ветер треплет волосы. Теперь он будет там один, подумал он с тоской и не пошёл туда.             Вместо этого ноги принесли его на пляж рядом с домиком. Небо на востоке только начинало светлеть, размывая тьму в бледно-сиреневые разводы, а море ещё ворочалось после бури: тяжёлое, серое, с белыми барашками на гребнях волн, которые с шипением оседали на мокром песке. Воздух пах солью, водорослями и особенным запахом, который остаётся после тайфуна, когда природа отплёвывается и отряхивается. Песок был тёмным от воды, влажным и плотным. Тэхён разулся не глядя, стянул носки, сунул их в туфли, оставил у деревянного столбика, который отмечал начало спуска. Снял свой дорогой пиджак, весь в пятнах от крови, бросил сверху, расстегнул рубашку и пошёл босиком к морю.             Песок холодил ступни, но это было приятно, это настоящее прикосновение к земле, которая не спрашивает, кто ты и сколько у тебя денег. Тэхён дошёл почти до самой воды и остановился там, где песок становился мокрым и гладким, как зеркало. Присел на корточки, потом сел прямо на песок, не боясь испортить брюки. Вытянул ноги, положил руки на колени и стал смотреть на горизонт. Море ещё не отошло от шторма, волны катились лениво, без прежней злобы, но всё ещё мощно. Тэхёну было больно, внутри ныло и тянуло, как старую травму перед дождём. Но рядом с болью поселилось странное умиротворение. Он вернулся сюда, к морю, к песку, к воздуху, который помнил его ребёнком. Он снова дышал полной грудью, и с каждым выдохом из него выходило всё чужое. Он сидел на песке, вода касалась его ног, и впервые за долгое время он знал, что делает всё правильно: остаться, вернуться и начать сначала… Даже если одному.             Краешек солнца показался из воды, сначала просто бледная полоска, чуть розовая, потом ярче, оранжевая, как апельсиновая корка. Небо над горизонтом загорелось, нежно, осторожно, как будто пробовало, стоит ли сегодня светить. Тэхён замер, боясь дышать, он не видел рассвета на море пять лет. В Сеуле небо всегда было будто чужим, закрытое домами, проводами. Здесь небо было его родное, такое большое, открытое, бескрайнее. Он сидел и смотрел, как солнце поднимается, как вода у его ног становится золотой, как чайки просыпаются и начинают свой утренний галдёж. И краем глаза уловил движение справа, кто-то шёл по песку медленно, но уверенно. Тэхён не повернул головы, боясь обмануться. Если это не ОН, его сердце не выдержит. Лучше смотреть на солнце и не оборачиваться. Человек приблизился, сел рядом, на расстоянии вытянутой руки, но так близко, что Тэхён чувствовал тепло его тела и запах... кофе, ванили, выпечки — тот, который он уносил с собой из кафе.             Тэхён медленно повернул голову, Чонгук сидел рядом. Тоже босиком, в одежде, что был в кафе, лишь без фартука. Волосы распущены, ветер играет прядями, глаза красные, чуть опухшие от слёз, но в них не было боли. Они молчали. Солнце поднималось, окрашивая их лица в оранжевый, песок под ногами теплел, море успокаивалось. Тэхён не верил своим глазам, боясь моргнуть, вдруг видение исчезнет. Вдруг это галлюцинация, очередная картинка, которую рисует уставший мозг, чтобы не было так одиноко, но Чонгук не исчезал. Он осторожно протянул руку и взял Тэхёна за ладонь. Пальцы были прохладными, чуть влажными. Они легли на его руку, сжали крепко, чуть погладив большим пальцем костяшки. Тэхён смотрел на их переплетённые руки, лежащие на его колене, не веря, что это происходит не во сне.             — Чонгук… — начал он, но голос пропал.             — Тш-ш, — сказал Чонгук, не глядя на него. Он смотрел на море, на солнце, на горизонт, не отпуская руки.             Они сидели так несколько мгновений, а может быть, вечность, никто бы не мог сказать. Остались только они, море, рассвет и их руки, соединённые на мокром песке.             — Давай попробуем, — сказал Чонгук просто. Он повернул голову и посмотрел на Тэхёна прямо и открыто. — Вместе… Тэхён-и, — добавил он, имя прозвучало мягко… Его имя… которое Чонгук не произносил пять лет.             Тэхён не заметил, как по щекам потекли слёзы. Он сидел, не вытирая их, смотрел на Чонгука и плакал от облегчения, от неверия, от того, что чудо всё-таки случилось, и ему дали шанс.             — Боишься? — спросил Чонгук.             Тэхён кивнул, не скрывая.             — И я боюсь, — сказал Чонгук. — Но, наверное, это нормально.                          Он сжал его руку крепче, и они оба повернулись к морю. Солнце уже оторвалось от воды, поднялось выше, разгоняя остатки ночи. Небо горело розовым, оранжевым, золотым — всё сразу, как будто художник смешал все краски и выплеснул на холст. Чайки кружили над водой, кричали радостно и хрипло. Волны набегали на песок, лизали их босые ступни, отступали и снова набегали.             Рассвет… Это был их рассвет.             Тэхён закрыл глаза на секунду, чувствуя руку Чонгука в своей. Когда открыл, то мир стал другим: пусть не идеальным, не простым, но возможным. Всё ещё больно, всё ещё страшно, но теперь можно дышать. Потому что рядом был тот, ради кого стоило возвращаться, кто дал им второй шанс. Тот, кого он никогда не переставал любить, даже когда казалось, что всё кончено. Они сидели на песке, смотрели на рассвет и молчали — всё уже было сказано. Осталось только попробовать жить дальше… вместе. И это было самое трудное и самое прекрасное, что им когда-либо предстояло…