Оральная фиксация

Гриша долгое время не придает увиденному значения. Только когда они с Вильгельмом начинают скорее жить, чем гостить друг у друга, ситуаций накапливается достаточно много, чтобы он осознал наличие у Вильгельма привычки. Привычка эта обычна и достаточно распространена, чтобы не удивить его. Способы проявления ее, однако, вызывают у Гриши… смешанные чувства.

***

— Scheiße! Гриша отвлекается от вязания. Вильгельм уже приличное время занимается проверкой опусов своих студентов и время от времени зачитывает ему фрагменты альтернативной истории Западной Европы, но обычно он при этом не ругается. Сейчас, однако, Вильгельм, отмахнувшись от его вопроса и продолжая что-то недовольно бормотать на немецком, уходит в ванную. Щелкает выключатель, шумит вода. Когда Гриша опирается плечом на дверной косяк и складывает руки на груди, склонившийся над раковиной Вильгельм поворачивает к нему голову: рот у него перепачкан синим. Гриша не может сдержать улыбку. — Вкусно было? — Das ist nicht… это не смешно, — недовольно бурчит Вильгельм. — И как ты умудрился? — Держал ручку во рту. — Вильгельм выключает воду. Мыло немного помогло, но губы у него остаются покрыты неровными сине-голубыми пятнами. — Пойдем на кухню, — говорит Гриша, отталкиваясь от стены, — водкой сотрем. По возвращении в зал Гриша вновь принимается за вязание, время от времени поглядывая на Вильгельма. Новая ручка оказывается у него во рту спустя пять минут.

***

Колени у Вильгельма постоянно разъезжаются, поэтому Гриша поддерживает его под бедра. Вильгельм комкает простыни, утыкается лбом в предплечья и гортанно стонет. От движений рубашка соскальзывает ниже, волнами собирается на талии, обнажая впадины позвонков и ямочки на пояснице. — Сильнее… сильнее… — рвано выдыхает Вильгельм и, приподнявшись на локти, двигается сам. Вняв отчаянной просьбе, Гриша тянет его на себя, прижимая к своей груди. Вильгельм под руками пластилиновый, запрокидывает голову ему на плечо и исступленно мычит: Гриша не дает ему двигаться, но сам вбивается глубже и быстрее. Ладонь, растопыренная на животе, скользит поверх рубашки выше, к раскрасневшейся от жара груди — Вильгельм цепляется за нее обеими руками, но тут же отпускает — обхватывает шею — у Вильгельма судорожно дергается кадык — и замирает на подбородке. Рот у Вильгельма распахнут в стоне, губы мягкие и влажные. Гриша легко давит на них, обводит уголки рта. Когда два его пальца оказываются во рту Вильгельма, тот содрогается всем телом. Он продолжает мелко подрагивать и когда лижет подушечки языком, и когда смыкает губы и пытается затянуть пальцы глубже, но Гриша не позволяет ему взять дальше второго сустава. Вильгельм отчаянно скулит и жмурится. Весь он влажный и разгоряченный, дотронешься — обожжешься. Гриша не может отпустить его ни на секунду.

***

Когда мысли у Вильгельма заняты, а рот свободен, он прикусывает кожу на суставе указательного пальца и периодически мелко сжимает ее зубами. Гриша замечает это в очередной раз, когда они сидят в зале, накрывшись одним пледом. Он обнимает Вильгельма одной рукой и старается не клевать носом, пока тот не отрывает глаз от экрана. Что-то художественное и на французском — Гриша слишком устал, чтобы воспринимать русские субтитры. Хотя Вильгельму явно нравится: он снова прикусывает и оттягивает кожицу на суставе. Гриша, не опуская головы, медленно и ненавязчиво берет ладонь Вильгельма в свою и прижимает к губам. Целует покрасневший сустав, следующий, целует средний, безымянный и мизинец, целует костяшки. Вильгельм отвлекается от фильма, недолго смотрит на него, а после ерзает и придвигается совсем немного, потому что еще ближе быть они не могут. Кладет голову Грише на изгиб шеи и тихо довольно вздыхает.

***

Гриша замечает эти красноречивые взгляды еще до того, как они с Вильгельмом сходятся. Когда их отношения переходят в горизонтальную плоскость, он понимает, что те означают: Вильгельм просто-напросто ест его глазами. Сейчас вид у Вильгельма именно такой: смотрит пристально, брови слегка нахмурены, глаза блестят, и вздохи вырываются из приоткрытого рта. Что могло буквально за секунду завести Вильгельма до такого состояния, Гриша не представляет. Но теперь Вильгельм обхватывает его ладонь двумя руками и медленно тянет на себя. Не открывая от Гриши взгляда, он слегка надавливает на пальцы, разгибая их, и поднимает до подбородка. Самыми кончиками пальцев Гриша касается его губ. Они пока шершавые, обветренные, но уже согреты его влажным дыханием. Вильгельм аккуратно прикусывает кончик среднего, потом безымянного, а потом берет их в рот до второй фаланги. Гриша не знает, что ощущает сильнее: как язык Вильгельма оглаживает пальцы, или его горячий, шальной взгляд. Когда Вильгельм опускается почти до костяшек и начинает посасывать, у Гриши что-то коротит в мозгу. Он достает свои пальцы из чужого рта, хватает Вильгельма за подбородок — слюна влажно блестит на щеке — и жадно целует. Вильгельм цепляется за его руки, толкается языком и скулит нетерпеливо.

***

На время приезда Вильгельма в Волгоград тот обычно бросает курить и отвлекается леденцами, которые Гриша таскает ему пакетами из ближайшего «Магнита». И пахнет от него частенько кисло-сладко, искусственным яблоком и виноградом. Гриша ему ничего не запрещает — Вильгельм решает сам, а потому время от времени нарушает собственный запрет. Вильгельм зажимает сигарету губами и прячет руки в карманы: в Волгограде зябко и противно, и курить он выходит на балкон прямо в пальто. Он с наслаждением затягивается и выдыхает дым через рот. Глаза у него полуприкрыты, поза расслаблена. Он такой красивый, что Гриша не может оторвать глаз.

***

С его колен Вильгельм сползает прямо на пол. «Опять ведь будешь хромать», — хочет сказать Гриша, но Вильгельм, дожидаясь разрешения, смотрит на него глазами до того преданными, что он может только кивнуть. Руки у Вильгельма, когда он расправляется с ремнем и молнией, совсем не дрожат. А от того, как он трется об него щекой через белье, продолжая заглядывать в глаза, Гриша, кажется, мог бы кончить прямо так. Вильгельм поступает так же, как с пальцами: обводит языком головку, посасывает кончик, берет чуть глубже и просто держит, помогая себе рукой. Выпускает и прижимается к головке приоткрытыми губами, часто дыша. Смотрит. Гриша нежно, ласково гладит его по голове, а после зарывается пальцами в волосы, сжимает у корней и тянет ближе. Взгляд у Вильгельма становится совсем шальной и поехавший. Он тихо стонет и пытается поймать головку губами, но Гриша сам толкается в горячий рот. Комнату наполняют влажные чавкающие звуки. Вильгельм мычит, свободной рукой сжимая его бедро. На особенно сильных толчках глаза у него закатываются. Когда на пике Гриша оттягивает его за волосы, Вильгельм гортанно стонет и сосет еще активнее. Проглатывает все до капли и продолжает облизывать, пока Гриша пытается отдышаться. Рукой, соскользнувшей на затылок, Гриша расслабленно поглаживает светлые пряди. У Вильгельма, когда тот заканчивает, взгляд оказывается совсем поплывший, стеклянный. Гриша наскоро застегивает брюки. Медленно поднявшегося на ватные ноги Вильгельма он тут же прихватывает за бедра. — Виль, а ты?.. Но Вильгельм уже садится ему на колени и совсем растекается на груди, положив голову Грише на плечо. Гриша легонько тормошит его. — Was? А, не надо, — бормочет Вильгельм и потирается щекой о его плечо, пальцем рассеянно выписывая на нем круги, — и так хорошо. Гриша откидывается на спинку дивана и обнимает Вильгельма поперек спины. Вильгельм не спит, но дышит ровно и глубоко и вряд ли готов отреагировать сейчас на что-то, кроме конца света. Гриша гладит его по спине, позволяя заснуть.

***

Привычка Вильгельма хоть и была… смущающей, но полностью их устраивала.