Дом.

12

Первые мгновения Айвен не хочет просыпаться, осознавать, думать и видеть. Сквозь боль во всем теле воспоминания накатывают удушливыми волнами. Как их по пути домой, за множество миль от него, схватили монстры, как они истошно дрались, на последнем издыхании, как Лоргона ужалили. И вот последнее, что Айвен помнит — как пытается перетянуть дважды порвавшимися завязками от рубахи ногу, по которой стремительно расползаются зелёные вены. Кажется, он там так и отключился, поливая скупыми жгучими слезами щёки и рваную штанину брата. Отключился... прямо посреди леса... А где они сейчас? И тут, сквозь боль, появляется чёткое ощущение прикосновения чего-то холодного ко лбу. – Проснулся? Айвен подрывается от рассыпчатого шёпота так, будто ему только что ударили под дых. Открывает сальные глаза и пытается найти вокруг хотя бы что-то, кроме зарева какой-то крохотной свечонки. Уже в каком-то помещении, как минимум, и его кто-то или что-то крепко держит за плечи. Айвен хватает в ответ, сжимает с силой, не совсем осознанно, и лишь крутит головой. Перед глазами тут же начало темнеть. – Где? Где? – разлепляет губы и бормочет сухим, треснувшим от жажды и тревоги голосом. Где они? Где Лоргон? – Тихо, тихо, дитя, – голос снова будто обнимает, и Айвен ненавидит себя за то, что его хватка правда слабеет. Не должен так рыцарь легко размазываться! Даже если ему всего дюжина лет! Это не оправдание, отрок уже! – Твой друг здесь, рядом, видишь? Айвен сквозь стучащее сердце присматривается и наконец находит в полумраке светлое пятно. Если бы он не видел эту макушку более сотни раз, не узнал бы, но сейчас у него отлегло от сердца. Лоргон здесь. Айвен не остался один. – Он мой брат, – зачем-то поправляет Айвен и наконец позволяет незнакомцу уложить себя обратно на постель. Мозг перестаёт лихорадочно соображать и снова начинает проваливаться в гулкую пустоту оцепенения и беспамятства. Но взгляд всё ещё держит на светлом пятне. Будто у парнишки защемило шею, и он никак не может оттуда отвернуться. – Правда? А ведь вы совсем не похожи. – Чтобы быть братьями, не обязательно быть одной крови, – отчеканил Айвен не слушающимся, слабым голосом и, чтобы добавить уверенности, наконец повернулся к говорящему. Но пламя в темноте высекло для него лишь абстрактную маску лица человека, кого уже успело погрызть время и возраст. – Я тебе верю, – снова ответил ему голос, и Айвен от боли в голове и глазах отвернулся обратно в потолок и натянул тощее одеяло до самого носа. Только сейчас на него начало доходить, что он не знает, где он и что с ними, и от этого ещё больше захотелось спать. Провалиться туда, где нет чудовищ, плохих людей, и всё навсегда хорошо. Но он не может, пока не убедится в одном: – Как он? – Живой. Я вовремя успел. Ты ему очень помог. На ноги точно встанет, может, ещё побыстрее тебя. – Хорошо... Айвен затих. Тревога окончательно отступила перед бессилием, и он лишь прошептал, прежде чем окончательно провалиться в темноту. – Спасибо. – Не за что. Там были ещё слова, но Айвен уверен, что они ему уже приснились. Слишком призрачные и далёкие. «Не за что, сын божий».

***

Пробуждение далось с трудом. Айвен прекрасно помнил всё, что случилось ночью, и, ощущая под собой всю ту же постель, немного расслабился, позволив себе немного поваляться и не думать ни о чём. Но тут же вспомнил последние слова и сразу же подорвался, сел, касаясь лба. Конечно, повязки нет, и любому виден ещё недоформировавшийся крест. Айвен устало трёт лицо. Как же их так угораздило. Всё, хорош размазываться, пора собраться с силами. Убрал пальцы от лица и осмотрелся. Явно старая, но чистая, убранная комната. Не жилая, странная какая-то. Две кровати по обе стороны от окна, узкий проход между ними. В ногах – по столику. На каждом – свой странный набор глиняных горшочков. Айвен не видел, что лежит под столом, у него в ногах, но зато чётко разглядел, что у Лоргона в ногах лежат все его вещи. Лоргон. Айвен повернулся к брату. Отсюда было видно только затылок и россыпь серебряных волос. Как всегда, забился к самой стенке. Ну, значит, хотя бы двигаться может. Мальчишка осторожно опустил ноги на дощатый пол, подвигал пальцами, будто не осознавая, что они все ещё при нём, и поднялся. Перед глазами тут же потемнело, и пришлось схватиться за подоконник, чуть перегнувшись через ещё один столик между изголовьями. Снова бросил взгляд на лицо брата, увидел только крест и светлые ресницы, и отодвинул серую шторку, сшитую из лоскутов. Окошко выходило прямо на мелкую прогалину. Ветхий заборишко с калиткой, сразу за ним – ручей, звенящий весенней песней, и потом тут же стеной начинается лес, в котором лихо заливаются птицы. Их с братом занесло в края незнакомые, и Айвен совершенно не узнаёт лесной массив, в который они попали. По скрипучим половицам выбирается из комнаты и попадает сразу на такую же старенькую, но чистую кухню с красавицей-печкой. Отсюда сразу пять дверей. Одна – соседняя от той, откуда вышел Айвен. Ещё одна – прямо напротив. И две по сторонам. Обе открыты, и в ту и в другую видна зелень травы. Но Айвен первым делом ловит носом фантастический запах хлеба и пареной репы. Желудок аж сводит болью. Но дальше слышит тихий ритмичный шум и идёт в одну из открытых дверей. Наружность встречает его огородом. Не успевает Айвен осмотреться, как его окликает знакомо-незнакомый голос. – Айвен? Это прозвучало настолько мягко и рассыпчато, что мальчишка вздрогнул и чуть не улетел с покосившегося крыльца. Приятного вида мужчина, которому перевалило за средние года, поднялся с грядок, опираясь на палку-ходилку, которую ему как будто бы явно рано. Да и сложен крепко, вроде бы. Но дальше Айвен увидел широкий шрам на голени ее сухие мышцы, и все вопросы отпали. Больше его волновало лицо. Такое... доброе. Редко он встречал людей, кто на него, парнишку с золотым крестом во лбу, смотрел бы без яда. А тут даже улыбаются приветливо. У незнакомца один глаз заплыл белесой, но от этого улыбка совершенно не потеряла тепла. – Кто вы? – спросил Айвен, как мог, построже, цепляясь пальцами за карманы собственных штанов для уверенности. – Я – Хуве. Доброе утро, Айвен. Твой брат уже приходил в себя и немного мне рассказал о вас. Хотя бы имена. А то я не смог бы сейчас с тобой поздороваться. Айвен посторонился, пропуская лекаря в дом, и вдруг понял, что склонил голову, когда тот проходил мимо. Не мог он так долго смотреть в ответ в такие пронзительно-добрые глаза. Доброта – это не безопасно, она всегда ложная. Настоящее добро болезненно. Так их учили те, к кому вера таяла с каждым днём. – Хуве, я... – Поможешь мне, если силы есть? В печи горшок с репой, вынь его, пожалуйста. Сверху, за шторкой, – хлеб. Айвен, глупо и подозрительно посмотрев на травника пару мгновений, повернулся к заслонке. Взял прихватку, схватился за ручку, потянул, и только сейчас, когда грудь обожгло болью, вспомнил о том, что ему, так-то, вчера крепко кожу вспороли. – Понял. Тогда лезь за хлебом, я здесь сам, – раздался голос над ухом, и Айвен вжал голову в плечи. – Я сам смогу, всё хорошо! – Я тоже сам смогу. Рядом оказалась тёплая рука, покрытая шрамами и пятнами ожогов. Айвен интуитивно подметил, что мизинец совершенно не сгибается. Ладонь легла на прихватку, и Айвену ничего не оставалось, как полезть на печь за хлебом.

14

– Слезайте с дерева, щи стынут! – Да погоди, Хуве! Немного осталось! – беззлобно огрызается Лоргон, забираясь выше по веткам яблони. Дерево поразила какая-то зараза, и старик-лекарь мог бы остаться без яблок, если бы два пострелёнка, только оторвав уши от больничных коек, не убежали помогать отрезать больные ветки. – Айва, денься куда-нибудь, мешаешь! Айвен закатил глаза, но перебрался немного в сторону, прижимая к себе покалеченную руку. Другой же умудрялся и сам держаться, и держать тёплую деревянную ступку с расплавленным воском, которым замазывал срезы после Лоргона. Вот он упирает ступку в ветку, наскребая оттуда уже высохшей массы, смотрит хитро на брата, который всё пытается найти в абсолютно чистом дереве ещё больных листьев. – Ну, вроде всё… Ай! Айва! Ты охирел кидаться?! Дотянуться Лоргон не успел, и подзатыльник просвистел в воздухе. Айвен в прыжке приземлился в траву и полетел в сторону дома, гогоча. – Всё в делах, всё в делах… Хоть бы рассказали, что старику, где бывали, что видели. Раз в годину вас вижу, растёте, как на дрожжах… – бормочет сам себе под нос травник, собирая срезанные ветки с земли. – Не надо оно тебе, Хуве. Потом как-нибудь, – ворчит невпопад Лоргон, спускаясь с яблони. Когда ноги его коснулись земли, заорал во всю глотку. – Далеко не убежишь! Уши я тебе надеру! – Будут такие же красные, как у тебя?! – Айвен высунулся из дверного проёма, деловито упираясь в косяки локтями и качая ногой. Задорный алый блеск видно за милю. – Ах ты! – Лоргон правда залился краской и помчался к брату, перелетая через грядки, капусту и низкий хлипкий забор. Хуве нечитаемо по-доброму улыбнулся на новый взрыв хохота из дома и поднял глаза к небу. Постоял так пару мгновений и понёс ветки в кучу хвороста.

16

– Верю я тебе, Лоргон, что вы и не с таким справлялись. Но всё равно сердце моё не на месте. Луна переливается в волосах двух седых голов, старой и молодой. У ног травника сидит уже давно не мальчик – отрок. Тело его плотно перемотано чистыми тряпками, а щёки бледные. Как у того, кто теряет много крови. – Держи своё сердце при себе, старик, – Лоргон упирает меч остриём в землю и не мигая смотрит на опушку. Здесь того хлипкого бесполезного забора нет, поэтому картина, что развернулась в лунном свете на опушке, предстала перед зрителями во всей красе. Айвен, как изваяние, стоит перед лесным массивом. И прямо на него, из-за стволов деревьев, прёт огромный чёрный медведь, воняющий мертвечиной. Шатун не набрал веса, не уснул зимой и попался под яд какой-то нежити. Несчастное смертоносное создание, разлагающееся заживо, искало смерти себе и несло её другим. И не знало, какая сила хранится в юноше, что стоит перед ним. Поэтому, не колеблясь ни мгновения, взревело и бросилось вперёд. Айвен, словно танцуя, легко ушёл в сторону. Чужой краденый двуручный меч вместо того, который парень сам посеял в битвах, потерял вес в руках, пропитанных золотой силой креста. Медведь, промахнувшись, пролетел мимо и провалился в мелкий ручей, поднимая брызги. – Знаешь, Хуве, – спросил Лоргон, не сводя глаз с зарождающейся ночной битвы. – Я не поверю, что у тебя ни разу не возникало вопросов к нам. Появляемся раз в год, а то и реже, все окровавленные и израненные, отлежимся день-два и так же исчезнем. Неужели совсем не пугает тебя пускать на порог тех, кто в одиночку против трупного шатуна выйти может? Наступила тишина. Только медведь нарушал её болезненными стонами и рёвом, когда на могучее даже после голода тело ложились широкие кровоточащие полосы. Айвен бил не раздумывая, уводя медведя в сторону от порога лачуги. – Однажды ты мне сказал, Лоргон, что оно мне не нужно. И тогда я понял, что не в этом моя суть на вашем пути. Иначе судьба бы оставляла вас у меня подольше. Но мне достаточно удержать в ваших телах жизнь. Значит, таков путь мне дал Высший. – Ты не только нам выжить помогал, старик, – тихо сказал юноша, поджимая губы. Было видно, как он всем нутром рвётся вперёд, в бой, и как тяжело его пригвождает к земле любой удар, любое приближение когтистой лапы к телу, убережённому одной простой холщовой рубахой. Но даже если поднимется, помочь мало чем сможет. Поэтому сторожит старика от медведя, которому может взбрести в голову вдруг рвануть к людям, что послабее. – Я знаю, Лоргон, – Хуве полез в карман и вытянул оттуда что-то. Протянул Лоргону. – Держи. Того будто вырвали из оцепенения. Поднял глаза, не разглядел в темноте и просто подставил открытую ладонь. В бледные пальцы легли два плотных платка с простецкой вышивкой по краям и две ленты для волос. В лунном свете разглядеть тяжело, но видно, что в каждой паре один красный, другой синий. Лоргон отпускает меч. Глаза у него странно блестят. Берёт в обе руки, рассматривает, под серебристые лучи подставляет. – Зачем платки, я понимаю. А ленты-то зачем? – наконец говорит треснувшим голосом и прокашливается. – В наших краях, если юноше нравится барышня, ей принято ленту дарить. – Ха, сильно заранее ты, старик. Некогда нам… – пауза. – Это что-то вроде твоего благословения? Для наших будущих избранниц? Хуве ответить не успевает. Лоргон сам замечает на периферии, вздрагивает, оборачивается, и лекарь еле успевает поймать его за плечо, когда юноша подрывается с места. Шатун, ревя и бурля чёрной кровью в глотке, завалился на спину. Айвен с лёту вогнал меч в надрезанную толстую шею. Чудовище изогнулось в предсмертной конвульсии. Огромная лапа, занесённая вверх, дотянулась до спины крестоносца. Когти смяли под собой кожу, снимая её в попытке сжать хребет и вырвать. Но Айвен лишь дрогнул, побледнел и дернул меч вниз, рассекая всё от нижней челюсти до мощной грудины. Эхом мигнул крест. – Стой, Лоргон, стой, – тихо уговаривал Хуве юношу в своих руках. А тот, казалось, не дышал, вплоть до того момента, как Айвен не повернул голову. В свете луны блеснуло лезвие, окровавленное мёртвым дёгтем, когда юный Крестоносец победоносно поднял меч. – Я пойду приготовлю всё, – сказал травник и повернулся к утробе дома. – Хуве. Лекарь обернулся, и ему в ладонь сунули алую ленту и такую же алую повязку-платок. – Отдай ему сам. И, отвернувшись, Лоргон поковылял к брату, чтобы забрать меч, подхватить под плечо и довести до порога.

***

– Благословляю путь ваш, да буду молить Высшего о сохранении вас в ваших будущих битвах. Слова травника легли на плечи тёплой россыпью. Оба юноши смогли склонить лишь голову в поклоне. У одного повреждена спина после падения, другого медведь подрал. Двое из ларца, одинаковых с лица. – Благодарим тебя, хозяин, за помощь твою. – Всё, ступайте. Хуве никогда не любил долгих прощаний, поэтому ни Айвен, ни Лоргон не стали описывать всё, за что они благодарны лекарю. Просто молча пошли по тропе в лес. Но дальше и глубже тронулись лишь их иллюзии. Спрятанные наваждением, парни остались на опушке у старого каштана. Лоргон отряхнул кору и начал резать, пока Айвен стоял рядом и смотрел. – Вот тут кольцо замкни, иначе получится не защита, а перерождение. – Я знаю, не строй из себя умного. – Вообще-то Язык – моё детище. – Я знаю, и что? По-твоему, я тебя невнимательно слушал? Из вредности? Айвен не стал спорить. Он почувствовал на себе взгляд и обернулся в сторону дома лекаря. И встретился с внимательным зелёным глазом. Тот, что подёрнут белизной, смотрел будто в самую душу. – Лоргон, ты же спрятал нас наваждением? – Чего? – Лоргон высунулся из-за дерева и тоже на несколько мгновений потерялся, попав в капкан взгляда травника. Но потом обернулся на брата. – Слушай, мы старику ничего так и не рассказали, так и к нему вопросы задавать не будем. Живёт в лесу с огромной доминой, пускает к себе кого попало. Он верит и делает это искренне. Больше у нас к нему вопросов быть не должно. Лоргон отстранился от ствола и указал жестом на символ, глубоко врезанный в древесину. – На, заговаривай. Чтобы к нему тут больше не шарахались всякие. – А что, сам не можешь? Невнимательно слушал? – Я щас сниму с тебя наваждение и сам пойдешь к старику объясняться, почему не ушли сразу, понял?

18

Опавшая листва путает слабые ноги, сваливая прямо плечом на стволы. Лоргон хрипит, как загнанная лошадь. Лёгкие хочется выплюнуть прочь, чтобы не болели. И если бы мог, он бы лёг прямо здесь на землю. И хоть издох. Но нет, нельзя. – Айвен… ты это… держись там. Скоро у Хуве будем. Голос хрипит, скрипит и не слушается. Непонятно, слышит ли брат вообще, и на мгновение сердце от страха падает куда-то в желудок. Но тут Лоргон чувствует, как его медленно и заторможено хватают за шею крепче, и будто открывается уже третье или четвёртое дыхание. Сначала донести брата туда, где помогут его разбитой голове, и там можно хоть помереть на тощем матрасе. Лес расступается нехотя, он уже почти сутки так бежит. Не чувствует ни холода, ни ног, ни рук. Только страх и ярость каждый раз, когда Айвен начинает тихо просить на ухо бросить его. Сначала Лоргон отбрёхивался, но потом вывалил один раз так, чтобы брат заткнулся и перестал ёрзать на спине. – Не брошу, понял?! Что хочешь со мной делай! Ты так-то руководишь восстанием в нашем ордене, и осталось всего-то несколько месяцев до него. Ты обещал, когда придёт капель, ты дашь мне убить настоятеля, и мы вместе встанем во главу крестоносцев. И это будет уже не какой-то… проект. А орден. Рыцарский. Настоящий. Поэтому заткнись и не выёбывайся! Я не дам тебе сдохнуть! Больше Айвен ничего не говорил. Лоргону, правда, на мгновение показалось, что что-то горячее и водянистое обожгло ему шею, но ему много что мерещилось на морозе. Да даже если Айвен ему там в рубаху ревёт, они не люди что ли? Был бы на его месте, тоже бы разревелся, наверное... Среди деревьев показался свет, а следом догнал шум ручья, и Лоргон наконец вывалился на опушку. На мгновение от сердца отлегло. Всё, спасены. Но тут он увидел холодную трубу, пустые неподвижные окна, бурьян в огороде. Предчувствие заколотилось пульсом где-то у глотки. Тишина, нехорошая тишина, неподвижная. Лоргон чувствует движение за плечом, сглатывает, берёт Айвена под коленки поудобнее и идёт между грядок к дому. Ничего хорошего не может быть, если дверь сиротливо скрипит, чуть шатаясь туда-сюда без всякого движения ветра. Под сапогами, покрытыми толстым слоем грязи, скрипят доски ветхого крыльца. И тут дверь распахивается, и на них с визгом выпрыгивает трупоед. Парни так и валятся спиной на землю. Лоргону чудом удаётся отпихнуть монстра ногой, и тот влетает в другого, уже готового выскочить из дома. Сердце стучит гонгом. Трясущимися от слабости руками вытаскивает из ножен короткий нож. Мечи, кинжалы – всё пришлось бросить, чтобы взять Айвена на спину, а если попытается наложить наваждение, только отключиться слабости. Вдруг на плечо, опираясь и не давая встать, ложится ледяная рука. Айвен тяжело и резко проводит ладонью в воздухе наотмашь. И твари, рассечённые незримой силой, валятся грудой конечностей и мёртвой плоти на порог. Из носа и рта у брата хлынула кровь, и Лоргон, извернувшись, поймал его, принимая вес на себя. Когда Айвен откашлялся, наступила тишина. Тяжёлая и давящая. Внутри больше никого не было. – Ху-уве… – протянул вдруг Айвен, открыл мокрые красные глаза и начал подниматься. Лоргон тут же встал на ноги следом, но брата пустил дальше только после того, как осмотрел затылок. Хватило ссадины на лбу, куда ещё уж, и так туго соображает. Хуве. Айвен идёт вперёд. У входа опирается дрожащими руками о косяки и, шатаясь, как пьяный, переступает через тела монстров. Там и замирает, и Лоргону приходится втискиваться рядом, чтобы тоже увидеть из-за угла холодной печи две ноги. – Хуве, – вырвалось у обоих. Лоргон рванул вперёд, Айвен поковылял вдоль держась за печь. Два юных сердца пропустили удар одновременно. Мужчина сидел у печи, неестественно завалившись на бок и скрутившись. Трупные пятна сползлись к лицу, и оно опухло, сглаживая множество старческих морщинок, которые когда-то очень тепло улыбались. Стеклянные разноцветные глаза открыты и смотрят куда-то в пустоту. Живот выпотрошен нежитью, и рваное полусгнившее мясо валяется у старика на коленях и на полу, подставляя солнцу, скрывшемуся под облаками, всяких ползучих гадов разложения. Лоргон чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. На мгновение бросает взгляд на шесток, на угол, где ярко выделяется тёмное бурое пятно. – Он упал, – говорит упавшим голосом. – Затылок себе разбил. – Хуве… Голос Айвена, слабый, дрожащий и сломанный, режет по ушам и по самому сердцу, отзываясь своей безнадёжностью. Лоргон поворачивается и видит, как брат обнимает бледными, почти белыми пальцами серо-лиловое лицо мертвеца. Желудок делает кульбит, но блевать нечем. Лоргон не может больше смотреть. Он с трудом вытягивает из кармана синий платок из плотной ткани, обшитый по краю простецкой вышивкой, разворачивает и осторожно прячет и стеклянные глаза, и лицо под ним. А потом обнимает Айвена, прижимая к себе неистово дрожащее тело. Брат вздрагивает крупнее, когда боль обиды и тоски преумножается дважды, но тут же цепляется за плечи, натягивая рубаху и чуть ли не царапая, умывая морду слезами и бездумно пачкая в них и крови брата. – Он умер, Лоргон, он умер, он лежал здесь… всё это время, – Айвен уже не соображает, просто бредит, захлёбываясь в том, что осталось от слёз. – Я знаю, Айвен, я знаю, – в нос до жжения в глазах бьёт трупная вонь. Брата хочется сжать до хруста, чтобы его безумие не захватило собственный рассудок. Но Лоргон устал. Он просто устал, и ему очень больно. Будто отрезали что-то важное. Гораздо более важное, чем руку. Осознание того, что где-то есть место, где их ждут. – Мы похороним его, Айвен, слышишь? – Лоргон начинает чуть покачиваться. То ли от того, чтобы успокоить брата, то ли от того, что сам сходит с ума. – Я выкопаю могилу, мы её освятим, всё по чести. – Почему… почему он… Он мог забрать у нас кого угодно… но…

***

Руки стёрты в кровь и забиты грязью и землёй. Но он уже давно не чувствует ничего, всё перегорело ночью, пока они сидели в обнимку в чужой комнате, пропахший травами, пока рядом, за стенкой, лежало тело, укрытое лишь синим платком. Сейчас ни холод утра, ничего не добирается до разума. Лоргон просто механически копает, хотя бы как-то выравнивая яму под сенью той самой яблони, и старается не смотреть в сторону, где под простынёй на тощем одеяле лежит давно остывший труп. – Лоргон, я закончил, – раздаётся голос над ухом, и Лоргон с глухой болью в мышцах разгибается, поднимая взгляд на брата. Тот выглядит так, будто собрался лечь сюда вместо того, кому могила предназначена. Только крест бледно сияет на лбу, подавая признаки жизни. – Прям всё убрал? Уже? – Сейчас уже практически полдень, Лоргон, – Айвен начинает сгребать землю у изголовья в кучу. Втыкает в неё трость, прибивает, чтобы зафиксировалась, идёт к ручью, единственному, что осталось прежним. Лоргон поднимает глаза к небу и видит практически над собой размытый белый образ за облаками. Да, и правда, почти полдень. Тело опускают вместе, засыпают тоже вместе, но у Айвена начинает слишком сильно гудеть голова, и Лоргон сажает его вести службу. У брата лучше получается, да и… тяжело, короче, одновременно копать и читать длиннейший сонм, не сбиваясь. А Хуве не хочется провожать абы как… Когда заканчивает, садится рядом на колено. Смотрит на холмик, обложенный речной галькой, на старую потёртую трость, закрывает глаза и прикладывает пальцы ко лбу. Они молятся уже каждый по-своему. Айвен взял на себя роль святого, проводящего мертвеца от земли в самые Владения к Высшему, и остались теперь только они. Просто Айвен и просто Лоргон. Просто дети, которые раз в год, а может и реже, высекали на этой яблоне засечки, насколько обогнали по росту прошлогодних себя и друг друга. Начинает капать дождь. Они, закончив, перебираются под сень опадающей листвы, где не так сильно достаёт. – Как твоя голова? – Нормально, – Айвен даже не касается повязки. – Сам сможешь идти? – Даже если бы не смог, не дал бы себя тащить. Иначе мы оба на полпути домой упадём. – Домой? – Лоргон странно посмотрел на Айвена. Тот замолчал. – Да, ты прав, – наконец согласился юноша, раскрывая ладони, где всё это время сжимал красный платок. – То место нам не дом. И дело не в настоятеле, а в том, что мы там изначально как Айвен и Лоргон не нужны. Только как рыцари-крестоносцы. Молчание. – И что же тогда наш дом? Айвен не ответил. Они оба бросили взгляды на старый домишко. – Мы построим его сами, – наконец сказал Айвен, поднимаясь. – Настоящую крепость где-нибудь среди гор. И когда у нас появятся братья и сёстры, настоящие, с которыми мы будем едины Кровью Высшего, у нас у всех будет Дом. Лоргон поднялся следом, смотря пронзительной синевой на брата. – Но это если нам удастся забрать власть в ордене. – Удастся, – Айвен перебил его, не дослушав. – Мы сделаем для этого всё необходимое, и к первой капели всё будет готово. Ты убьёшь настоятеля, как я тебе и обещал, и следующий рассвет встретит уже настоящий Рыцарский Орден. Лоргон склонил голову. – И кто же будет капитаном в этом Настоящем Рыцарском Ордене? Айвен стушевался и отвёл глаза. – Я… не знаю… рано об этом ещё думать, – и пошёл в сторону дома между грядок. Лоргон молча проводил брата до порога. – А мне кажется, всё уже давно решено, – сказал он тихо, то ли могиле, то ли дождю, и лишь тогда пошёл следом. Внутри и правда всё было убрано, не считая тёмного пятна на печи и полу, которые явно пытались оттереть. А ещё во всю стену, между двумя дверьми в спальни с двумя и с одной кроватью, теперь было высечено: «Это дом Хуве. Если вам что-то здесь нужно – берите только поблагодарите хозяина» – Ты запятую пропустил, – сказал Лоргон, и в него вдруг кинули тюком из ткани. – Что это? – Ну вот, сам и вырезай, – устало огрызнулся Айвен и с таким же куском ткани вышел за порог в сторону леса. Лоргон хмыкнул, подошёл, прикинул, приметился и в пару движений высек закорючку там, где надо. Только потом развернул свёрток. На руки лег наскоро состёганный плащ с грубо приделанными завязками. – Когда успел только, – прошептал Лоргон, рассматривая. – Лоргон! Иди сюда, посмотри! Что-то в голосе Айвена Лоргону не понравилось, и он тут же выскочил из дома, только дверь за собой закрыв. Увидев брата у старого каштана, пошлёпал туда, на ходу заматываясь в плащ. – Смотри, – Айвен хмуро указал на дерево. Символ «защита» на Языке Божьем, который всё ещё досочинял Айвен, рассекал чей-то грубый удар наотмашь. Лоргон бездумно коснулся пальцами коры. Сердце вдруг захлестнула невиданная, клокочущая гниль. Кто-то, то ли из мести старику, то ли ещё из чего, обрубил магию, предназначенную чтобы охранять дом от напастей. – Лоргон, – брат не отреагировал, поэтому пришлось положить руку на плечо. Айвена обожгло мощным потоком ненависти, но он даже не вздрогнул. Лоргон слишком устал, чтобы отравить ядом, и Айвен слишком устал, чтобы травиться. – Лоргон. Только теперь к нему повернулся потемневший взгляд синих глаз. – Им воздастся, – заверил Айвен, но, когда увидел скептицизм напротив, добавил. – Мы проклянём их души. И только теперь смог утянуть брата по тропе в лес, к большой дороге. Под ногами приторно весело зашуршали листья. – Ты оставил платок ему? – Да. Если что, спрячу крест наваждением. – Понятно. Шум мелкого ручья всё отдалялся, пока окончательно не скрылся, оставив лишь напев холодного ветра в полуголых ветках.

5[][] ...

Айвен смотрит на Лоргона, сидящего на белых простынях, и всё ещё не может поверить в случившееся. Но вот они, чёрные, как смоль, волосы, такие же угольные глаза и здоровёхонький шрам на груди. Причём сам Лоргон как будто бы уже совершенно освоился в… новой, но старой жизни? Сидит, шуткует периодически так, что по зубам дать хочется. А Айвен боится отвернуться. Или проснуться. – Брани пойдёт позовёт братьев и сестёр. Они уже видели брата Лоргона. Но они хотят лично услышать, что именно случилось, – Брани, совершенно дизоорентированый, но счастливый, вышел из больничного крыла. – Мда, послушать они хотят… ещё подумать бы, что рассказывать, – Лоргон тут же соскользнул с кровати на пол и босиком пошёл к витражному окну. Айвен бросил взгляд брату в затылок, с трудом заставив себя не смотреть на шрам и на спине. Он потом спросит у Брани, остался ли этот след на всех внутренностях и на сердце в частности. – Про Мать Погребённых, – ответил Айвен, подходя и вставая рядом. Внизу, на внутреннем дворе, толпится почти весь замок, в том числе и рыцари. Всех выгнали на всякий случай, чтобы не подслушивали. – Все и так уже догадываются, но важно, чтобы это сказал ты сам. – Да я понимаю, не дурак, – Лоргон устало и как-то тяжело упёрся руками в подоконник, проваливаясь куда-то в мысли, и вдруг выдал. – А тебе наш Брани никого, случаем, не напоминает? – …Что? – Айвен встретил чёрный взгляд в отражении витражей. Лоргон с воскрешения чудит нещадно, и это ещё нужно будет спрашивать у Иглика и Брани, что с братом происходит, но пока что, наверное, нужно… подыграть? – И кого же он мне должен напоминать? Где-то внизу толпа двинулась, втекая внутрь крепости. – Ну… не он сам, а душа в частности. – Лоргон, я тебя не понимаю, – Айвен нахмурился. Лоргон обернулся к нему, и в глубине обсидиановых глаз блеснуло что-то, отдалённо напоминающее призрак жизни. – Потом объясню, я сам только увидел. А сейчас сюда ворвётся орда, готовься.