Нимфа с белыми розами

      Лето на Итаке привычно жаркое, особенно в июле, когда солнце светит со всей силы и, кажется, проникает даже в тени деревьев и маленьких разноцветных вилл. Спасителем и другом было море, отдающее приятной голубизной, так и манящей искупаться. На пляжах вовсю резвились местные ребятишки и отдыхали редкие туристы, а в городах шла тихая и беззаботная жизнь. Шумели леса, деревья, покачиваемые исходившим от моря ветром, пели незатейливую песню, будто вспоминая о былых временах, о войнах, о полисах и многочисленных царях, ходивших по столь живописным землям. Разрушенные и поросшие мхом стены дворца Одиссея с молчаливым изяществом пленили взоры местных и любопытных иностранцев, оставаясь нетронутыми и предаваясь забвению неумолимо идущим временем.       Где-то вдали от города располагался дом старика Лаэрта. Немного покосившийся и по-нелепому яркий, он словно застрял в прошлом, всем своим видом пробуждая легонько покалывающее сердце чувство ностальгии. Однако в вилле всё ещё теплилась жизнь, в маленьком саду росли яблони, груши и парочка клумб, посаженных ещё его женой, а хозяин, несмотря на свой почтенный возраст, постоянно выбирался на охоту и рыбалку, заботился о цветах и плодовых деревьях, вырезал незамысловатые фигурки и с интересом слушал рассказы своего внука.       Телемах – славный талантливый юноша двадцати лет, совсем недавно вернулся на каникулы в родную Грецию и на удивление многих знакомых и родственников вместо шумных Афин с большим количеством развлечений своим местом для отдыха он выбрал Итаку, родной город. Однако и там он предпочитал места глухие и относительно отдалённые, находя в них особое очарование. Часами молодой человек сидеть под оливковым деревом или на руинах храмов и дворца Одиссея воскрешая на холсте призраки прошлого.       Вот богато расписанный главный зал, по которому совсем юный принц Итаки неуверенно делает первые шаги, а его царица-мать заботливо подставляет руки.       Одна картина сменяет другую, как весну сменяет лето. Уже взрослый юноша, почти мужчина, обнажает меч перед сотней неотёсанных бугаев, те, подобно стае гиен злорадно смеются, краски на полотне приближены к кроваво-красному оттенку. Телемах невольно вспоминает недавнюю стычку с бандой сельских парней – уж очень желанной целью для насмешек и издёвок был богатенький неженка, снизошедший до их глуши. Он мысленно усмехается, прокручивая в памяти момент, когда те, едва нанеся пару ударов, бросились врассыпную, осыпая его проклятиями, а тот как никогда сильно благодарил отца за внедрение в его расписание секцию карате. Карандаш медленно набрасывал знакомые черты под довольную улыбку молодого художника: лицо Антиноя – самого мерзкого типа из банды – украшает гримаса боли, его уродливое тело испещрено шрамами, тот мужчина погибнет первым, чуть поодаль проступает профиль Эвримаха, змеиные черты преувеличены, на лице – маска неописуемого ужаса, на заднем плане едва заметны лица Ксетиппа и Мелантия, на них всё равно, ведь скоро несчастные обладатели этих несимпатичных лиц смешаются с остальными. Спокойный как каменная стена, ближе всех к принцу, находится лик Амфинома – неудавшегося скульптора, чей талант оказался загублен из-за отсутствия денег на обучение и теперь он был в числе тех бедолаг. Он умрет последним – всё-таки для Телемаха жалость не чуждое чувство.       На третьем полотне в лесу беззаботно охотятся два юноши. Два принца, два близких друга – в памяти всплыл образ Писистрата. Когда-то давно они также резвились на опушке, собирали раковины на пляже, бегали наперегонки до дома дедушки Лаэрта и бабушки Антиклеи, делились секретами и планами на будущее, переживали успехи и неудачи друг друга. Солнечный луч легонько коснулся бледного плеча Телемаха – вспомни солнце, вот и лучик. Кажется, будто в далеком Нью-Йорке лучший друг подслушал его мысли. Быть может, и герои картины были настолько же близки, как он и Писистрат.       На последнем творении раскинулся дивный, точно сказочный, сад, сочетавший в себе и тихую прелесть Итаки, и яркую, громкую пышность Флоренции. Возле куста хризантем лениво лежала царственная львица – кажется, большая кошка, поглощенная своим сном, и не допускала мысль о том, в какой рай она забрела. Неподалёку ураганом всех оттенков розового цвели пионы, разбавленные нежными, точно поцелуи, белыми розами. Под тенью раскидистых крон деревьев прятались диковинные птицы самого разного оперения – от цвета золотистой амброзии до глубокого пурпурного оттенка. А в самом центре под причудливой аркой из лилового вьюнка стояла женщина, нарисованная особенно трепетно. Пышные, и волнистые точно море каштановые волосы растеклись по её спине, оставляя редкие просветы, сквозь которые проступала едва заметная струящаяся ткань богатого слегка прозрачного хитона бледно-розового цвета. Золотистые глаза бросали взор полный печали и немой скорби куда-то вдаль, точно ища кого-то. А черты лица, на которых едва заметно выступали легкие морщинки были до боли знакомы Телемаху.       «Тётя Цирци» или синьора Цирцея была его самым ярким воспоминанием той части детства, когда отец ещё плавал по морям, а он с матерью постоянно путешествовал. Она была случайно встреченной ими художницей, но это знакомство переросло во что-то большее. Телемах видел, какой счастливой была с ней мама, отчего будучи ребёнком сначала ревновал, а позже и сам стал считать Цирцею членом семьи. В его глазах это была весёлая тётя, как сестра его отца Ктимена, и одновременно вредная старшая сестра, как кузина Электра. Но больше она запомнилась ему как наставница, которая и привела его в мир рисования, научившая не бояться ошибок и падений и смело идти к своей цели не взирая ни на что. Пусть он и не знал, искренними ли были её жесты, но всё же в памяти она осталась чем-то светлым и важным.       В один день она молча исчезла. Сначала привычный ритм жизни продолжался ещё несколько мгновений, будто ничего и не произошло, а уже позже осознание, точно удушающий купол накрыло их. Телемах уже и не помнил собственных чувств, настигших его тогда, но в голове надолго осел печальный взгляд матери и её долгие посиделки на кухне в полном одиночестве. Она молча разглядывала картину, с трепетом проводила по шершавому холсту пальцами, невесомо обводя каждый мазок. Даже спустя пятнадцать лет конец весны оставался незаживающей раной, ведь сирень невольно напоминала о ней.       Они встретились снова пару месяцев назад. Профессор Цирцея проверяла работы старшекурсников, когда Телемах, раздражённый и запыхавшийся, неся на руках Телегона, вломился в аудиторию. На миг он лишился дара речи, в голове точно схлопнулась вселенная, столкнулись между собой все возможные и невозможные миры. И неизвестно было, что говорить и что делать, настолько сильной была путаница. Смелости хватило лишь на пару сухих фраз и оставленную недавно сорванную веточку сирени.       От потока мыслей его прервало чьё-то случайное прикосновение к плечу. Обернувшись, юноша едва не издал удивлённо-восторженный возглас.               — Профессор, что вы делаете на Итаке? — как можно спокойнее попытался спросить он.              — Приехала повидать родственников и провести время на родине, — холодно произнесла Цирцея, слегка поморщившись. — Была рада заметить, что даже на каникулах ты продолжаешь практиковаться. — на последних словах голос её стал мягче.              — Спасибо большое, — растерянно произнёс Телемах. — Это не сложно, особенно тогда, когда получаешь удовольствие от того, что делаешь. Мне нравятся пейзажи Итаки, они будто сами нашептывают сюжет для новой картины. Каждая легенда на этом острове очень вдохновляет, и иногда они переплетаются с моим детством, – его слова были полны неподдельной искренности и приятной ностальгии. — Обещаю не разочаровать вас в следующем семестре, профессор.              — Я и не сомневалась, – чуть веселее сказала Цирцея, присев ближайший на камень. — У тебя немного необычное видение, ты делаешь огромный акцент на прошлом, — взгляд женщины метнулся к последней работе юноши. — Не увлекайся им слишком сильно, оно может причинить сильную боль.              Он не ответил и просто молча наблюдал, как профессор и по совместительству давняя знакомая с немой болью и невысказанной нежностью вглядывается в каждый штрих его творения. Кажется, будто они поменялись местами. Ребенок, с восхищением смотревший как случайная художница подобно волшебнице воссоздает на холсте образ его матери, стал взрослым, который оборачивает лица других в мифологические сюжеты при помощи кисти, а человек, открывший ему мир красок, теперь уже восхищается картинами того, кого сам когда-то вдохновил.              — Это хобби давно меня не ранит, — нахмурился Телемах. — Но я знаю двух человек, которые укалываются об него уже много лет, и один из них сейчас находится рядом со мной.              — Телемах, прекрати! — растерянно произнесла Цирцея. — Ох, зря сказала про прошлое, не стоило его упоминать…              — Извиняюсь, если прозвучу грубо, — решительно начал Телемах, уже не слушая. — Но своим молчанием и избеганием вы с моей матерью делаете только хуже. Вы не пытались поговорить, а просто… Ушли. Мама так и не смогла отпустить вас, но и не решилась найти, даже сейчас. Она много лет прожила в нерешительности и вы, профессор, наверное, тоже. Не знаю, что было бы, если бы вы расставили точки над «и», но эта неопределенность наверняка бы исчезла. Мне невыносимо видеть, как вы обе страдаете.              — Но твой отец, — начала уже было Цирцея, но её резко перебили.              — Они развелись через пару лет, — голос Телемаха дрожал. — Их каминг-аут случился одновременно. Вы могли не уходить.              В тот момент его растерянный взгляд, точно кричащий «Не уходи!» делал юношу похожим на бездомного щенка, искавшего ласки и утешения в случайных прохожих. Он не мог оставить всё просто так, хотя бы ради матери. Тонкие руки невольно обхватили колени, он сидел на камне, уставившись в землю.              — Я боялась сделать всё только хуже, — виновато прошептала Цирцея, аккуратно наклонившись к юноше.              — Бездействие ужасней всего, — оборвал Телемах. — Уж не знаю, случайна ли моя встреча с вами, но кажется, это намек на то, чтобы вы наконец поговорили.              — У нас слишком много невысказанного, — сказала Цирцея. — Получится ли?              — Пока не попробуете – не узнаете, — Телемах улыбнулся печально и одновременно загадочно. — Не могу предположить, как всё пройдёт, но я верю в вас.              Не успел он закончить, как тут же оказался в крепких объятиях женщины.              — Спасибо.              Этого слова оказалось достаточно, чтобы слёзы навернулись у обоих. Её прикосновения были такими же успокаивающими и приободряющими, как в далёком детстве, точно он снова стал тем неуклюжим и любопытным мальчиком, очередной раз ударившимся коленками об асфальт, а не повзрослевшим юношей с надеждой на воссоединение двух близких ему людей. Цирцея говорила, как сильно гордится им, своей маленькой радостью, как он вырос, и как ей приятно, что Телемах продолжает рисовать. Что сожалела она и о долгом пятнадцатилетнем молчании, что боялась навлечь ревность и гнев Одиссея и разрушить счастье своей всё также любимой Пенни. С тревогой и беспокойством выслушивала она откровения юноши, впитывая в себя его боль, а когда тяжесть в груди отпустила, беседа их зашла о Телегоне, её сыне, ставшим подростком совсем недавно. С неподдельной улыбкой Цирцея слушала и весёлые детские истории Телемаха, отчего ей самой казалось, что сыновей у неё на самом деле двое.                     Юноша вернулся домой далеко за полночь. Кажется, Телемах позабыл счет времени, засидевшись с бывшей наставницей, пока на Итаке не настала глубокая ночь, и погасли окна даже в тех домах, где жили постоянные гуляки. Но всё же в домике посреди леса всё ещё горел свет и через окно было видно два темных силуэта. Он перелез через забор, чтобы ненароком не задеть скрипучую калитку, и, подобно нашкодившему ребёнку, бесшумно оказался внутри, немного напрягшись. Предполагалось, что одна из теней принадлежала Лаэрту, а личность другой так и оставалась загадкой. Разувшись и оставив кеды в тамбуре, он медленно вошёл в столовую, пройдя через маленькую прихожую. Телемаха явно ждали – за столом сидели его дед и мать. Лаэрт молча пронзал юношу осуждающим взглядом, пока Пенелопа с тревогой смотрела на сына. На ней был слегка помятый офисный костюм, кажется, её рабочий день закончился только пару часов назад, а синяки под глазами и взволнованный вид усиливали присутствующую у женщины усталость. Пенелопа быстро поднялась со стула и, слегка замешкавшись, крепко обняла сына. Лаэрт не двигался, а Телемах растерянно поглядывал то на него, то на мать. — Моя радость, ты в порядке? — с тревогой спросила Пенелопа. — Я слышала о сегодняшней драке и очень перепугалась, когда ты не пришел! — Всё хорошо мам, — мягко успокоил её юноша. — Просто встретился с нашей старой знакомой, мило поболтал с ней и случайно, правда случайно, забыл о времени. — Неужели не мог предупредить, — пробурчал Лаэрт, направляясь в сторону спальни. — Мамка твоя итак нервная, а ты соль на рану сыпешь.       Дождавшись пока старик покинет комнату, мать и сын устроились за небольшим прямоугольным столом. Пенелопа заваривала почти остывший чай, пока Телемах молча наблюдал за ней. Сквозь открытое окно были слышны глухие постукивания дятла, уханье сов и трескучий, даже умиротворяющий, стрекот сверчков. Домашняя тишина в смеси с шумом ночного леса идеально подходила для душевного разговора. — Может поужинаешь? — предложила Пенелопа.̶— Кажется, ты снова сильно увлёкся и забыл поесть. — Не хочется, мам, — юноша успокаивающе обнял родительницу за плечи. — Но хотел бы поведать о чём-то гораздо интереснее. Скажем так, я упоминал, что встретился с нашей общей старой знакомой и в тот момент понял, что это прекрасный повод для вашей скорой встречи! — Я… Догадываюсь о ком ты, но, к сожалению, пока не готова, — сказала Пенелопа. — Она тоже, но сейчас самый подходящий момент. Вы находитесь в одном месте, тётя Цирци повстречала меня, значит сама судьба уже намекает! — всё также весело проговорил Телемах. — Так что не волнуйся, мам, я поддержу вас обеих!       Тихий смех разнёсся по комнате. Юноша говорил нарочито возвышенным тоном, подобно Зевсу вбивая собственные мысли в головы других, одновременно с ним сочетая привычную непосредственность и некую вкрадчивость. Тон, который убеждал и сбивал с толку многих, в том числе и Пенелопу. — Не уходим от темы, мам, — с улыбкой проговорил Телемах. — Пожалуйста, ну согласись! Клянусь всем, чем только можно, что всё получится! — Ты говоришь так, будто собираешься выпросить новый телефон, а не настаиваешь на том, чтобы я решилась пойти на встречу с бывшей, — сдерживая смех произнесла Пенелопа. — То есть, это «да»? — не понял Телемах и озадаченно посмотрел на слегка согнувшуюся от смеха мать, среди звука хихиканья которой едва можно было разобрать намек на согласие.       С горем пополам, юноша положил начало возможному перемирию.              За время, проведённое на Итаке с родственниками, Цирцея почувствовала счастье всего два раза – когда встретила Телемаха и пока собиралась, чтобы увидеться с ней. Ээт неодобрительно вздыхал, так как знал, что пережила его сестра в прошлом. Остальные старшие родственники не придававшие значения её состоянию ранее, сухо, даже с неким раздражением, интересовались причиной внезапной радости, на что не получили никаких ответов. Понимая, что семья начнёт донимать расспросами Телегона, она благополучно разрешила ему гулять до скольки захочется, предварительно дав на карманные расходы довольно большую сумму. Поблагодарив мать за возможность не присутствовать в кругу людей, постоянно находивших в нём всевозможные изъяны, и пошутив про взятку, прекрасно понимая, куда конкретно она направляется, с довольным лицом вышел на улицу. Сама же Цирцея долго пыталась подобрать лучший образ, и в итоге остановилась на варианте, похожим на тот, что был на ней в их самую первую встречу. Она надела кружевную майку пудрового цвета, поверх которой накинула полупрозрачный кардиган молочного оттенка, а в качестве низа была выбрана любимая длинная юбка винного цвета и босоножки под тон кардигану. Добавив несколько аксессуаров в виде сережек, двух подвесок и нескольких декоративных цепей на поясе в виде роз, Цирцея немного помучалась с укладкой, решив оставить волосы распущенными, после чего в последний раз посмотрелась в зеркало перед выходом. Она несколько раз прорепетировала в голове заранее приготовленную речь, прокрутила все возможные и невозможные варианты развития событий пока шла на выбранное Телемахом место встречи.              Видеть свою начальницу не строгой и требовательной, а рассеянной и чем-то воодушевлённой для подчиненных Пенелопы было непривычно. Елена тихо посмеивалась над кузиной, пока Клитемнестра сердито хваталась за голову, проклиная все знакомые ей парочки. Впервые за пятнадцать лет их любимая сестра так аккуратно собирала волосы в элегантную прическу, на их памяти в последний раз так прихорашиваясь перед свадьбой с Одиссеем.              — Может она наконец-то нашла себе подружку? — предположил Менелай. — Мы все знаем предпочтения Пенни, так что всё возможно.              — А я думала, она призналась, чтобы Оди не считал себя моральным уродом! — сказала Елена. — Пенни ведь ни с кем не встречалась после него.              — Сейчас Телемах уже взрослый, а значит можно строить и личную жизнь, — настаивал Менелай. — Прекрасное время для того, чтобы завести молоденькую любовницу. Ваша кузина хорошо зарабатывает, уверен, она смогла бы подцепить какую-нибудь красотку в баре.              — Пенни не такая! — возмутилась Елена по-детски надув щёки.              — Ещё неизвестно! — заупрямился Менелай.              — Да прекратите вы оба уже!̶— Клитемнестра потеряла терпение. — Мы тухнем в офисе, чтобы работать, а не обсуждать личную жизнь нашей кузины! Она здесь!              Пенелопа слегка раздраженно закатила глаза, услышав очередную перебранку. Как бы она не любила своих кузин и хорошо не относилась к мужу одной из них, всё же иногда были невыносимы. Менелай и Елена вместе с лучшими сотрудниками были и главными сплетниками, мимо которых ни одна информация не проскакивала без последующего обсуждения. Клитемнестра прекрасно справлялась с должностью правой руки начальницы, но из-за чрезмерной вспыльчивости и раздражительности пугала молодых стажеров и простых сотрудников. Они вчетвером работали в одном кабинете, а потому Пенелопа не подавала виду, что слышала всю их беседу. Но к концу рабочего дня вся болтовня уже мало волновала. Её мысли занимал только один человек, точнее конкретная девушка, с которой она должна была встретиться уже этим вечером. Приятное волнение прошлось по ней мурашками, когда рабочий день наконец-то подошел к концу, а значит решающий разговор приближался с каждой минутой. По дороге Пенелопа думала, о чём лучше спросить, как всё начать и какое будущее она видит у их с Цирцеей отношений.              Местом их встречи должна была стать беседка неподалеку от самого города с видом на море. Вокруг неё росли кустики белых роз, а на крыше, подобно легкой шали, сплёл незамысловатую сеть вьюнок – символ привязанности. Где-то неподалёку должен быть Телемах, на плечи которого и легла вся организация.       Кажется, будто мысли настолько сильно заняли голову Пенелопы, что та не сразу заметила, как сильно ударилась с кем-то лбом прямо у входа в беседку.              — И тебе привет, дорогая, — сквозь смех проговорила Цирцея, потирая ушибленное место при этом неловко улыбаясь.              — Здравствуй? — неуверенно произнесла Пенелопа. — Я рада увидеть тебя вновь.              — Я тоже, — искренне сказала Цирцея, протягивая ладонь, чтобы помочь подняться. — Мне следовало бы извиниться…              — Скорее всего тоже,̶— проговорила Пенелопа. — Так хочется много чего сказать, но при этом тяжело.              Присев за небольшой круглый столик, они молча посмотрели друг на друга, не зная с чего начать. Кажется, будто у целого мира исчезли все звуки. Даже доносившийся с моря ветер внезапно затих в ожидании тепла или бури. Пятнадцать лет разлуки – огромная пропасть, через которую проложен хрупкий мост, готовый вот-вот развалиться даже от простого дыхания. Внешне обе женщины почти не изменились, лишь едва заметные легкие морщинки и синяки под глазами выдавали неумолимый бег времени.              — Прости меня, Пенни,̶—прошептала Цирцея, с нежностью и легким страхом погладив запястье возлюбленной.̶— Что покинула тебя тогда… Я так боялась разрушить вашу семью и поэтому решила уйти.              —Это не твоя вина, дорогая, ̶ сказала Пенелопа. — Мне стоило подготовить тебя к новости о его возвращении, а потом уже переходить к сути. Если бы у меня тогда был выбор между тобой и Оди, я выбрала бы тебя.              —Спасибо, я не злюсь,̶— Цирцея пыталась сдержать эмоции. — Но хотелось бы, чтобы и ты не чувствовала вину. Если бы не мой побег…              — Мы ходим по кругу,̶— прервала её Пенелопа. — Ничего не изменится, если мы обе продолжим винить себя и осыпать друг друга бессмысленными извинениями. Важнее всего то, видим ли мы общее будущее или нет.              —Согласна,̶— Цирцея неуверенно кивнула.̶— А ты видишь его?              — До сегодняшнего дня нет, но временами думала о нём и мечтала перед сном,̶— призналась Пенелопа.̶— Но встретив тебя снова, я захотела дать мечтам второй шанс. Если бы ты только знала, как я скучала по тебе…              — Я тоже… И всё это время никогда не переставала видеть нас,̶— сказала Цирцея. — Первые два года нашей разлуки я искала утешение в других, но никто не смог даже самую малость заменить тебя. Мне не хватало смелости сказать раньше, но я всё ещё люблю тебя.              Она вздрогнула, почувствовав легкий, почти невесомый поцелуй на костяшках пальцев. Пенелопа со всей своей нежностью и благоговением прикоснулась к рукам возлюбленной, точно вознаграждая за долгое ожидание. Значительно сократив расстояние и оказавшись в паре сантиметров от неё, Цирцея заключила её в крепкие объятия и прижалась вплотную к губам.              — Не торопись, милая,̶— мягко отстранилась Пенелопа.̶— У нас впереди есть целая вечность, которую мы выбрали вместе.              — Я хочу,̶— задыхаясь прошептала Цирцея.̶—Компенсировать пропущенные пятнадцать лет сейчас.              — Почему бы не растянуть удовольствие?̶— предложила Пенелопа, подарив возлюбленной легкий поцелуй.              Цирцея кивнула, удобно устроившись в объятиях. Они молчали, но тишина была не зловещей, а умиротворяющей. Сидеть так, наблюдая за морем пока остров постепенно накрывает розовая дымка вечера, было по-своему завораживающе. Маленький городок светился редкими цветными огоньками, где-то неподалёку группы подростков зажигали костры и пели песни под звон гитары, солнце уходило за горизонт, унося с собой все обиды и недомолвки прошлого. Пенелопа и Цирцея провожали закат с уверенностью в завтрашнем дне.              — Телемах как-то упоминал, что белые розы символизируют возобновление чувств,̶— довольно улыбнулась Пенелопа и, сорвав один цветок, аккуратно вставила его в волосы возлюбленной. — Ты прекрасна, как они, моя роза.       — Ты тоже, моя сирень,̶—прошептала Цирцея, перебирая пальцами выпавшие из прически темные пряди.              — Может, продолжим нашу встречу уже у меня?̶— предложила Пенелопа. — Дома как раз ждёт подходящего момента бутылка хорошего вина.              — С удовольствием,̶— просияла Цирцея.̶— Тем более, если угощают, то глупо отказываться!              Любовь опьяняла не хуже всякого алкоголя. От переполняющих грудь светлых чувств обе женщины едва держались на ногах, почти каждую минуту срываясь на объятия. Проходя мимо пустыря возле маленькой деревеньки, они услышали знакомые голоса, звучавшие подозрительно весело, а неподалёку горел костер, вокруг которого собралась компания из возможно двенадцати или больше человек. Рядом с источником света находился пенёк, заменявший присутствующим стол для игры в карты. За ним находилось двое – высокий почти раздетый мужчина и явно не сформировавшийся подросток. Остальные собравшиеся кричали что-то подбадривающее, связных слов в том гаме разобрать не представлялось возможным. Лица игравших женщины легко разглядели в свете костра. Одним из них был Антиной – быдловатый парень, державший в страхе весь посёлок, сейчас почему-то находившийся в крайне унизительном положении. Вторым был Телегон, на лице которого расцвела самодовольная улыбка. Он недавно кинул последние карты, оставляя соперника «в дураках». Из толпы прозвучало радостное: «Раздевайся!» закрепляя триумф младшего на карточной арене.              — Моя школа!̶— довольно воскликнула подошедшая сзади Цирцея.              Толпа на мгновение потеряла дар речи. Вскоре неподалёку от сына Цирцея заметила и Телемаха, расплывшегося в довольной улыбке. Ошеломлённый незваными гостями Антиной впопыхах накинул снятые наполовину боксёры, не желая светить достоинством перед незнакомой женщиной. Пенелопа не смогла сдержать смех, наблюдая за разворачивающейся картиной.              — Предлагаю отпраздновать эту грандиозную победу дома, сынок,̶— не сдерживая довольной улыбки произнесла Цирцея.̶— Думаю, Телемах может составить нам прекрасную компанию.              Телегон поник, не желая расставаться с минутой славы, на что получил приободряющий хлопок по плечу от Антиноя с предложением прийти уже завтра, прихватив с собой Телемаха. Мальчишка сразу же просиял, мысленно строя грандиозные планы на следующий день.              — Славный парень, могли бы дружить,̶— услышал на прощание младший.       Пенелопа всё это время стояла поодаль, с интересом наблюдая за развернувшимися перед ней событиями. Наличие сына у возлюбленной её удивило, но всё же Телегон показался ей славным, пускай и кажущимся слегка агрессивным на первый взгляд мальчиком. Поразило её и весьма дружелюбное, даже непривычное отношение Антиноя к нему, заставляя гадать, чем же тот смог его задобрить.              — Дорогая, мы вернулись!̶— пропела Цирцея, приобняв двух юношей.̶— Продолжаем наш путь!              Пенелопа тихонько хихикнула, проникнувшись задором своей ненаглядной, Телемах выглядел ещё довольнее чем прежде, осознав, что стало итогом его трудов, а Телегон недоумённо посматривал на всех них, ничего не понимая в произошедшем.              — Можешь рассказать немного о своём сыне?̶— попросила Пенелопа, бросив на того заинтересованный взгляд.              — Это магическим образом дожившее до тринадцати лет чудо зовут Телегон,̶— в шуточной манере начала Цирцея.̶— Он неплохой музыкант и с недавних пор видимо ещё и отменный карточный игрок. С отцом его не общаюсь очень давно да нужды в этом нет, справляюсь сама. Возможно, остальное он сам расскажет чуть позже,̶— она ненадолго повернулась к сыну и подмигнув, отвернулась, поцеловав возлюбленную в щёку.              — Что это было?̶— шепотом спросил Телегон у Телемаха.              — Долгая история, но если вкратце, то наши матери встречались ещё до твоего рождения, и сейчас похоже снова сошлись, — пояснил тот.̶— И честно говоря, мне от этого радостно.              Остаток ночи прошёл чудесно. Цирцея и Пенелопа наслаждались обществом друг друга за бокалом вина, пока их сыновья играли в карты в комнате Телемаха. Впервые за долгие годы каждый из них чувствовал, что теперь всё на своих местах, а будущего есть не просто очертания, а осязаемые грани, заметно прорисовавшиеся за лето.              Незаметно близился конец августа, солнце на Итаке сменяется непрерывными дождями, точно сама погода оплакивает окончание лета. Многие туристы покидают остров, а местные жители либо выходят из отпусков, либо подсчитывают заработанные за сезон деньги. У входа в аэропорт стоят четверо – две женщины и двое юношей. Легкий ветер развевает темные локоны Пенелопы, с легким волнением приобнимая ту, с кем собирается провести остаток жизни. Не менее радостная Цирцея обнимает её в ответ, убирая в карман брюк телефон, разрываемый от множества гневных сообщений родственников, она оставит их в прошлом. Телегон взволнованно наматывает небольшие круги, очень не терпится ему вернуться в Италию. В руках его сделанный Амфиномом фотоальбом, наполненный самыми запоминающимися моментами. Кажется, наравне с обретенной семьёй он будет самым ценным сувениром из поездки. Телемах заканчивает телефонный разговор с отцом: Одиссей явно не устал поздравлять бывшую жену с налаженной личной жизнью и восхищаться успехами сына. Из-за туч выглянуло долгожданное солнце, небо стало понемногу проясняться, а значит рейс в их светлое будущее не задержится.       Кажется, теперь нимфа, стоящая возле белых роз на картине молодого художника, по-настоящему счастлива.