Отпустить? Никогда

POV: Ичиро Он всегда знал, что Натаниэль опасен. Не только как оружие. Он опасен своей внешностью — медью рыжих волос, ледяной синевой глаз, лицом, которое даже в самом бесстрастном выражении будило в альфах дикий, первобытный инстинкт обладания. Ичиро видел, как на него смотрят. Чувствовал, как напрягается воздух, когда его омега входит в комнату. И боялся этой силы. Боялся того, что сам может в ней утонуть. Поэтому он держал дистанцию единственным способом, который знал: он бросал его в самое пекло. Опасные задания, дерзкие вылазки, почти самоубийственные миссии — всё, чтобы держать Натаниэля подальше от себя и его собственных демонов. Пока не пришёл тот звонок. «Вашего лиса взяли. Если хотите получить его живым…» Ичиро не дослушал. Мир сузился до точки — точки на карте, где мучили его оружие, его тень, его… Натаниэля. Он устроил бойню. Никогда ещё месть не была такой сладкой и такой пустой. Он вынес Натаниэля из того ада на руках — окровавленного, сломанного, пахнущего болью, страхом и чужими альфа-следами пыток. И в ту секунду, когда те холодные, полузакрытые глаза встретились с его взглядом и в них не было ни упрёка, лишь пустая, бездонная усталость — что-то в Ичиро сломалось окончательно. Дистанция рухнула. Он больше не мог отпускать его ни на шаг. --- Прошло три месяца. Физически Натаниэль почти восстановился. Шрамы остались — новые, поверх старых. Но худшее было не в них. Худшее было в его молчании. В том, как он вздрагивал от резких звуков. Как его взгляд становился стеклянным, пустым. Ичиро отменил все его вылазки. Поселил его в своих личных покоях. Он стал его тенью наоборот — теперь Ичиро неотступно следовал за ним, как навязчивый страж, одержимый потребностью видеть, слышать, чувствовать, что он жив и здесь. И вот сегодня, на деловом ужине с союзниками из Италии, Ичиро почувствовал это снова — старый, леденящий страх, переходящий в ярость. Главный переговорщик, альфа по имени Марко, не сводил глаз с Натаниэля. И не просто смотрел — он обнюхивал воздух, чувствуя его незащищённый, травмированный омега-запах, смешанный теперь с постоянным, властным шлейфом Ичиро. А Натаниэль… Натаниэль сидел, отстранённый, играя ножом для стейка, и смотрел в пустоту. Он был здесь, но его не было. Эта уязвимость, это отсутствие защиты сводило Ичиро с ума. Марко что-то сказал, обращаясь к Натаниэлю, коснулся его руки, чтобы привлечь внимание. Лёгкое, мимолётное прикосновение. В Ичиро что-то щёлкнуло. Он не помнил, как закончил ужин. Помнил только ледяную вежливость своих прощаний и смертельную хватку на локте Натаниэля, когда поволок его в личные апартаменты. Дверь захлопнулась. Тишина висела густая, звенящая. — Ты видел, как он на тебя смотрел, — начал Ичиро, его голос был низким, опасным. Натаниэль медленно поднял на него глаза. — Кто? Это «кто» стало последней каплей. Неведение? Или безразличие? Ичиро закрыл расстояние между ними за один шаг. — Он дышал тобой. Хотел тебя. Прямо при мне, — Ичиро вцепился руками в его бока, чувствуя под тонкой тканью рубашки рёбра, которые слишком отчётливо проступали. — И ты… ты даже не заметил. Ты позволил. — Я ничего не позволял, — голос Натаниэля был плоским. — Я был там, потому что ты приказал. — Я приказал быть рядом! Не быть мишенью для каждого альфы, который решит, что ты теперь… что ты… — Ичиро не договорил. Что ты сломан. Что ты доступен. Эта мысль жгла изнутри. Он прижал его к стене, вжавшись всем телом, пытаясь своим запахом, своей силой заткнуть ту дыру, ту уязвимость, которую он чувствовал в нём. — Ты мой. Ты понял это, когда я вынес тебя оттуда? Ты жив, потому что я этого захотел. Твоё дыхание, твой пульс — они принадлежат мне. Натаниэль смотрел на него, и вдруг — впервые за месяцы — в его глазах вспыхнуло что-то живое. Ярость. Горькая, обжигающая. — Ты отправил меня туда! — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. — Ты сам бросил меня в те лапы! А теперь говоришь о принадлежности? И это была правда. Горькая, невыносимая правда, которая терзала Ичиро каждую ночь. Он ответил на неё действием. Его губы нашли губы Натаниэля в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было наказание. Это было поглощение. Он кусал его за губы, за язык, заливая его болью, пытаясь стереть и ту память, и тот сегодняшний взгляд, и своё собственное чувство вины. Натаниэль сопротивлялся. Но это сопротивление было другим — не рассчитанным, не холодным. Это была отчаянная, животная борьба того, кто задыхается. Он рвал на Ичиро одежду, царапал кожу до крови, отвечал укусами. Их борьба перенесла их в спальню, на огромную кровать. Одежда рвалась и летела прочь. Здесь не было места осторожности, не было места памяти о травмах — только raw, первобытная потребность доказать: жив, здесь, мой. Ичиро не стал готовить его, не стал ждать. Его собственная нужда, подпитанная месяцами страха и ярости, была слишком сильна. Он плюнул себе в ладонь, смазал себя и вошёл в него одним резким, глубоким толчком. Натаниэль закричал — от боли, от неожиданности, от чего-то ещё — и обвил его ногами, впиваясь пятками в спину, притягивая глубже. — Видишь? — хрипел Ичиро, двигаясь в нём с грубой, безжалостной силой. Каждый толчок был словно попыткой вбить его в матрас, присвоить на клеточном уровне. — Видишь, кто тебя имеет? Кто чувствует каждое твоё движение, каждую твою боль? Не он. Я! Он наклонился, впился зубами в железу на шее Натаниэля — не кусая до крови, но с угрожающим, властным давлением. Инстинктивный рывок Натаниэля в ответ, его стон, смешавший боль и неконтролируемое удовольствие, сводили Ичиро с ума. Это был его запах, его звук, его отклик. — Скажи, чей ты! — потребовал он, замедляя темп, продлевая мучительное напряжение. — Скажи, или я… — Твой! — выкрикнул Натаниэль, и это прозвучало как капитуляция и как освобождение. Слёзы — первые за все эти месяцы — блеснули у него на ресницах, но он не отводил взгляд. — Твой, чёрт тебя побери! Всегда твой! Это признание, вырванное болью и яростью, стало для Ичиро тем самым разрешением, которого он жаждал. Его контроль рухнул. Он вонзился в него в последний, сокрушительный раз, впиваясь зубами в плечо, оставляя новый, яростный след, и кончил, заполняя его горячими волнами, помечая изнутри. Следом за ним содрогнулся и Натаниэль, его тихий, надломленный крик затерялся в подушке, тело обмякло под Ичиро, выдохнув месяцы напряжения, страха и отчуждения. Тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание. Запах секса, пота, крови и их переплетённых, отчаянных запахов заполнил комнату. Ичиро медленно отстранился, глядя на картину под собой: Натаниэль, прекрасный и разбитый, покрытый новыми отметинами, его глаза теперь смотрели осознанно, без той пугающей пустоты. В них была усталость, боль и… понимание. Ичиро лег рядом, не обнимая, но его рука легла на живот Натаниэля, чувствуя под ладонью учащённый пульс. — Больше никогда, — тихо сказал Ичиро, глядя в потолок. Это не было приказанием ему. Это была клятва самому себе. — Я больше не отправлю тебя никуда. И ни один альфа не посмотрит на тебя больше. Ни один. Натаниэль повернул голову. — Ты не можешь контролировать всё, Ичиро. — Для тебя — я могу. И буду, — его голос не дрогнул. Потому что это была не просто ревность. Это было осознание: он предпочёл бы видеть Натаниэля мёртвым, чем снова чувствовать тот леденящий ужас потери. Или видеть его в чужих руках. Он потянулся и погасил свет. В темноте его рука не отпускала Натаниэля. Прочь дистанция. Прочь попытки бегства. Отныне они были связаны этой новой, ещё более прочной и токсичной цепью: виной, страхом, ревностью и всепоглощающим, разрушительным обладанием. И оба они, в глубине души, знали — это единственный способ, которым они умеют существовать. Всё ради этой опасной, смертельной игры, где ставка — жизни друг друга.