В плену чувств

Это был самый обычный и на первый взгляд удивительно спокойный день на острове, переполненном другими участниками — теми, кого Душенька знал лично, и теми кого всё ещё называл друзьями. Время неумолимо двигалось вперёд, сменялись дни и ночи, но сам он будто застыл в одном состоянии. Душенька почти не менялся: всё так же тянулся к тишине, уединению и контролируемому порядку. Именно поэтому он выбрал для жизни горную вершину — далёкую от суеты, взглядов и лишних разговоров. Здесь он обустроил своё жилище и методично развивал базу, шаг за шагом создавая целую систему ферм, каждая из которых имела своё строго определённое назначение. Всё работало слаженно, точно, без излишеств — так, как он любил. Однако главным делом, в которое Душенька вложил не только ресурсы, но и немало времени, стало производство сладостей. Его фабрика также располагалась в горах, скрытая от посторонних глаз. Фермы мёда, тыкв, яиц и других ингредиентов беспрерывно обеспечивали поток сырья. Механизмы тихо щёлкали, воронки гудели, а системы хранения постепенно наполнялись результатами труда. Вся продукция направлялась на спавн — в магазин с ярким и запоминающимся названием «СластиМолл». Именно там, с помощью автокрафтера, пироги выпекались массово, превращаясь в стабильный источник дохода. Каждый день проходил почти одинаково. Душенька пробегал по фабрике, проверяя работу механизмов, устраняя мелкие сбои, забирал готовые пироги и аккуратно раскладывал их по шалкерам. Затем, надев элитры, он отправлялся на спавн, где выставлял товар на продажу — за строго определённое количество алмазов, без скидок и компромиссов. Всё было рассчитано, выверено и лишено импровизации. И всё же, даже в этой выверенной рутине его мысли незаметно начали ускользать в сторону. К Обсидиану. Он вспомнил парня, который когда-то жил неподалёку. Душенька и раньше часто наблюдал за другими игроками — иногда просто выглядывал издалека, иногда пролетал над их базами, направляясь по своим делам. Но новый бизнес, придуманный почти наспех, слишком уж настойчиво напоминал о старом друге. Если его вообще ещё можно было так назвать — в этом Душенька давно сомневался. Сначала их расставание ударило болезненно. Затем боль сменилась разочарованием, а разочарование — раздражением, когда между ними началась конкуренция в одном и том же деле: изготовлении сладостей. Тогда стало ясно, что прежние отношения трещат по швам. Доверие исчезло, разговоры стали редкими и напряжёнными, а любое упоминание бизнеса вызывало скрытую злость. Теперь их связывало лишь соперничество. Вместо друзей они остались лишь знакомыми — и то скорее по старой памяти. Каждый стремился вытеснить другого, занять нишу полностью и остаться единственным владельцем подобного дела. Так конкуренция постепенно переросла в скрытую, но вполне ощутимую вражду. Однажды розовый попытался подставить его. План был тонким и почти сработал — слишком уж всё выглядело правдоподобно. Но Обсидиан вовремя обо всём узнал, и ситуацию удалось замять. Душенька тогда испытал странное чувство — смесь злости и разочарования. Какая жалость, что всё сорвалось. Мысли обрываются, и события переносятся к тому самому человеку, о котором он только что думал. База Обсидиан Тайма резко отличалась от всего, что обычно строили другие. Она казалась живой. Её основанием служило странное, искривлённое дерево, словно выросшее не по законам этого мира. Над ним возвышался огромный шар из слизи, испещрённый множеством отверстий. Сквозь них свободно проникал солнечный свет, играя бликами на полупрозрачной поверхности. Несмотря на обилие факелов и ламп, освещение казалось мягким и естественным. Вокруг тянулись аккуратные тропинки, располагались дополнительные постройки, а фонари тихо мерцали, создавая ощущение постоянного движения. Сам Обсидиан выглядел как человек, привыкший оставаться в тени и не привлекать лишнего внимания. На нём была свободная тёмно-лиловая худи с капюшоном, глубоко надвинутым на голову. Нижнюю часть лица скрывала бандана с тёмно-фиолетовыми и чёрными полосами, оставляя открытыми лишь глаза и переносицу. Глаза — чёрные, внимательные, цепкие. На груди поблёскивала массивная золотая цепь с крупным рубиново-красным камнем. Под худи — почти чёрная футболка. Поверх всего — броня, а инвентарь был забит ресурсами до отказа. Сейчас он находился на базе и кормил «живую» слизь пирогами собственного приготовления. Делал это медленно, почти задумчиво. — Привет-привет... Держи, поешь. Вкусные пироги, правда? Не то что у Душеньки, — тихо усмехнулся Обси, хотя ни разу не пробовал продукцию розового. Он и сам не знал, зачем разговаривает со слизью. Она не могла ответить, не могла понять, наверное. Она просто бурлила. В ответ раздавались неразборчивые звуки — шипение, плеск, тихое гудение. Иногда слизь начинала активнее двигаться, привлекая к себе внимание. Пока он продолжал кормить её, мысли вновь вернулись к тому самому парню. Обсидиан хорошо помнил, что произошло между ними, и как постепенно отдалялся от Душеньки. Он вступил в Ямакаси, тогда как розовый так и не примкнул ни к одной стороне. Разница во взглядах стала очевидной: один стремился к амбициям, влиянию и росту, другой выбирал покой и замкнутость. Напряжение нарастало медленно, но неотвратимо. В итоге их пути разошлись, и им пришлось остаться просто знакомыми — если вообще можно было так сказать. Но и это длилось недолго. Общий бизнес окончательно разрушил остатки нейтралитета. В груди темноглазого шевельнулось странное чувство, отдалённо напоминающее сочувствие. Иногда он ловил себя на мысли, что, отдалившись от друга, потерял последние обломки той дружбы, которая когда-то существовала. Теперь же они были готовы уничтожить друг друга из-за пирогов. Он не был уверен, причинил ли тогда боль. Да и не задумывался об этом всерьёз. И всё же, несмотря на редкие уколы совести, Обсидиан ни капли не жалел о мелких пакостях и подковёрной борьбе. Это были его пироги. Его рецепт. Его дело. И никто — особенно этот чёртов Душенька — не имел на них никакого права. Воспоминания накрыли Обсидиана с головой — резко, без предупреждения, словно кто-то сорвал защитный барьер и позволил прошлому хлынуть внутрь. Он до сих пор отчётливо помнил тот день: как был выкопан потайной ход, как земля сыпалась под ударами кирки, как сердце колотилось слишком быстро. Он помнил суд — холодный, напряжённый, наполненный ощущением неизбежности. И помнил момент, когда Душенька подорвал саму конструкцию, создавая хаос и давая ему шанс на побег. Свобода, впрочем, оказалась недолгой. Она оборвалась так же внезапно, как и началась. Но даже несмотря на это, в памяти Обсидиана куда крепче удерживались не страх и паника, а совсем другие фрагменты прошлого: их разговоры, совместные обсуждения, которые затягивались дольше, чем планировалось; та лёгкость, с которой они понимали друг друга, не договаривая фраз до конца. Рядом друг с другом они были живыми, настоящими, без лишних ролей и масок. Теперь же казалось очевидным и пугающе ясным — вернуть это невозможно. Инициатором отдаления стал он сам. Не одним резким поступком, а чередой мелких решений, недосказанностей и шагов в сторону. Их дружба держалась на опасно хрупкой грани, и Обсидиан прекрасно это осознавал. Вероятно, Душенька испытывал к нему раздражение. А может, и нечто более тяжёлое — злость, неприязнь, даже ненависть. Их связывало одно дело, одинаково любимое и одинаково разрушительное: производство сладостей. Оно давало смысл, доход и одновременно превращало их в соперников. Всё выглядело логично. Почти неизбежно. Обсидиан не был до конца уверен в собственных чувствах к бывшему другу. Где-то глубоко внутри всё ещё жила тёплая, почти дружеская привязанность, но она давно перешла дозволенную черту. Это уже не было простой симпатией или тоской по прошлому. Он был влюблён — болезненно, навязчиво, без надежды на ответ. Иногда он просто проходил мимо. Иногда — задерживался в стороне, наблюдая. И каждый раз внутри вспыхивала жгучая, почти животная ревность, стоило кому-то проявить к Душеньке интерес. Будто кто-то посягал на то, что он считал своим, пусть даже не имел на это никакого права. Это ощущение было иррациональным, липким, от него хотелось отмахнуться — и невозможно было избавиться. Разум понимал: это искажение восприятия. Он сам сделал выбор. Сам отдалился. Сам поставил между ними дистанцию. Но сознание Обсидиана упрямо твердило обратное — его могут отнять. Даже сейчас. Даже так. Он застрял между ролями: не друг, не враг, не кто-то близкий — лишь знакомый и соперник по бизнесу. И в то же время внутри всегда жило отчаянное желание подойти, заговорить, быть рядом — чертовски близко. Не на расстоянии взглядов и недомолвок, а по-настоящему. Но напряжение, выстроенное между ними, казалось непреодолимым. На самом деле его романтическая привязанность давно вышла за любые разумные рамки. Если бы кто-то стал объектом этой любви со стороны, легко было бы понять — чувство было грязным, жутким, испачканным чем-то неправильным. Оно не вдохновляло, а разъедало изнутри. Сам Обсидиан не мог объяснить это состояние, не находил слов. Он лишь знал, что слишком часто думает о Душеньке, слишком жаждет его. Иногда он стоял на своей базе и смотрел на гору. Просто смотрел. В открытую пялился несколько минут на чужое жилище, не предпринимая ни одной попытки заговорить, подлететь, написать. Он не пытался вернуть что-либо. Лишь наблюдал — и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя ещё более жалким.

...

На следующий день Душенька, собрав необходимые вещи, решил покинуть своё жилище. Утро было спокойным, почти обманчиво обычным. Стоило ему выйти за дверь и остановиться на пороге, как взгляд сразу зацепился за сундук и стоящую рядом табличку. Они явно не принадлежали ему. Любопытство, смешанное с настороженностью, взяло верх. На табличке было выведено аккуратным, уверенным почерком: «Я поймаю не только кролика, но и совсем скоро поймаю тебя». Взгляд шатена сузился. В груди неприятно кольнуло. Он медленно сделал шаг вперёд и внимательно осмотрелся, выискивая малейшие признаки ловушки: странные блоки, провода, нажимные плиты. Но всё вокруг выглядело привычно и спокойно. Ничто не нарушало установленный порядок. — Что за ублюдок это написал?.. — пробормотал он вслух, скорее риторически, чем ожидая ответа. К сундуку он прикоснулся не сразу. Осторожность взяла верх. Достав из инвентаря кирку, Душенька аккуратно прокопал блоки под сундуком, готовясь в любой момент отскочить. Он ожидал увидеть взрывчатку, механизм, ловушку — что угодно. Но внизу не оказалось ровным счётом ничего. Поднявшись обратно, он восстановил блоки и только после этого решился открыть сундук. Внутри лежало огромное количество кроличьих лапок. Стаки заполняли всё свободное пространство до отказа. Душенька тут же захлопнул крышку и несколько секунд просто смотрел на сундук, не до конца веря увиденному. Затем открыл его снова — медленно, проверяя, не обманывает ли его зрение. Нет. Всё было по-настоящему. Смущённо осмотрев содержимое, он забрал лишь несколько стаков, решив, что в будущем они могут пригодиться. Остальное он собирался сжечь — слишком странным казался этот «подарок». Возможно, когда-нибудь лапки действительно понадобятся. Их можно будет кому-то отдать. Разумеется, за определённую плату. А может, он сам займётся зельеварением — тогда ресурсы точно не пропадут. Тем временем издалека, но достаточно близко, за всем происходящим наблюдала тёмная фигура. Он внимательно следил за каждым движением Душеньки, за выражением его лица. Тихий смешок сорвался с губ, а довольная улыбка скользнула под банданой, когда он заметил смущение. Ему показалось — совсем слегка, — что зайчонок выругался, прочитав надпись на табличке. И это его позабавило куда сильнее, чем следовало. К собственному разочарованию, он находился слишком далеко, чтобы услышать чужой голос.

...

Прошёл месяц. Сначала всё происходящее действительно выглядело... Почти безобидно. Даже странно-безобидно — настолько, что Душенька поначалу не придал этому должного значения. В мире, где каждый постоянно что-то строил, оставлял послания, шутил или поддевал друг друга, странные мелочи легко терялись на фоне общего шума. У сундуков начали появляться таблички. Не каждый день — нет. Это было бы слишком навязчиво, слишком грубо, слишком очевидно. Скорее редко, с пугающе точным расчётом, будто кто-то заранее знал, в какой момент Душенька обратит внимание, но не сразу заподозрит неладное. Раз в несколько недель. Иногда возле фабрики, где он проводил большую часть времени, проверяя механизмы, сортировку ресурсов, автокрафтеры. Иногда — у магазина на спавне, среди чужих голосов, шагов, сделок и привычной суеты. А однажды табличка появилась у портала — как немое напоминание о том, что даже границы мира не являются настоящей защитой. Надписи каждый раз были разными. Но все — пугающе личными. «Не продавай себя слишком дёшево. Ты стоишь больше». «Я слежу, чтобы с тобой ничего не случилось». «Те, кто улыбаются тебе, думают только о выгоде». Каждый раз Душенька действовал одинаково. Он молча снимал табличку, убирал её в инвентарь, а позже — выбрасывал или сжигал, словно хотел уничтожить не просто предмет, а сам факт его существования. Он никому не рассказывал об этом. Не обсуждал с остальными, не задавал вопросов, не пытался выяснить, кто это делает. Он не хотел поднимать шума. В таком месте слишком легко было заработать репутацию параноика. Человека, который видит угрозу там, где её нет. А выглядеть слабым, смешным или неуравновешенным он не собирался — особенно сейчас, когда его бизнес, его имя и его независимость значили слишком много. Но осадок всё равно оставался. Со временем он начал замечать мелочи, которые раньше легко списал бы на совпадение. Кто-то выравнивал блоки возле базы, убирал неровности, ставил факелы именно там, где они были ему удобны — но он точно знал, что сам этого не делал. Иногда в сундуках появлялись ресурсы, которые он не добывал. Не редкие, не особенно ценные — наоборот, подобранные с пугающей точностью под его повседневные нужды, привычки и маршруты. А кроличьи лапки... Они продолжали появляться. Не в одном месте, а в разных. Иногда в сундуке у базы. Иногда возле фабрики. Иногда — в ящике у портала. Аккуратно сложенные. Рассортированные. Почти заботливо. Так, словно их оставляли не как насмешку и не как провокацию, а как своеобразный знак внимания. Он убеждал себя, что это просто чья-то глупая выходка. Или странная форма фанатизма. В конце концов, у него был успешный бизнес, стабильный доход, репутация — завистники появлялись всегда. Хотя мысль о том, что подобное мог сделать кто-то из знакомых, вызывала неприятное, липкое ощущение. И всё же тревога не отпускала.

...

Второй месяц. Со временем надписи изменились. В них стало меньше размытых формулировок и псевдозаботы — и больше конкретики, от которой внутри неприятно холодело. «Мне не нравится, как он на тебя смотрит». «Ты не должен быть чьей-то собственностью». «Если они попробуют — я вмешаюсь». Эта табличка стояла прямо у входа в «СластиМолл». Среди витрин, шалкеров и привычной суеты. Она выглядела чужеродно — как тёмное пятно на чистом стекле. Душенька остановился, перечитал надпись несколько раз, сжал зубы. В груди неприятно кольнуло. Это был ещё не страх — но уже что-то опасно близкое к нему. Слишком уверенное. Слишком прямое. Слишком осведомлённое. Он снял табличку быстро, почти резко, и убрал её, стараясь не привлекать внимания окружающих. В тот день работа не шла. Он путался в действиях, забывал, зачем открыл тот или иной сундук, несколько раз пересчитывал товар, хотя прекрасно знал цифры. Ночами стало тяжелее. Он ловил себя на том, что постоянно оглядывается. Даже в одиночных шахтах, где кроме него и камня никого быть не могло. Даже на собственной базе — в месте, которое раньше ассоциировалось с тишиной и безопасностью. Иногда ему казалось, что он слышит шаги. Мягкие, осторожные, будто кто-то намеренно двигался не в полный звук. Но каждый раз это оказывался лишь ветер. Или шум механизмов. Или собственное воображение. Он говорил себе, что просто устал.

...

Он не мог перестать. Каждый раз, когда Душенька общался с другими, внутри Обсидиана что-то болезненно сжималось, словно сердце сдавливали изнутри. Каждый смех рядом с кем-то ещё вызывал резкую, неконтролируемую вспышку злости. Иногда настолько сильную, что ему приходилось уходить — просто чтобы не сорваться, не подойти, не сказать лишнего, не сделать чего-то, что невозможно будет объяснить. Он убеждал себя, что защищает. Что это необходимость. Что если не он — то кто? В его голове всё выглядело пугающе логично. Окружающие хотели забрать. Использовать. Присвоить. Сделать Душеньку частью своей выгоды, своей системы, своей игры. Никто из них не видел его по-настоящему. Никто не понимал, каким он был на самом деле. А сам Душенька... Он был слишком мягким. Слишком терпеливым. Слишком открытым для людей, которые этого не заслуживали. Обси нуждался в нём, как в воздухе. Без его присутствия мир становился пустым, серым, лишённым формы. Всё, что раньше имело смысл, теряло очертания. Он строил базы неподалёку. Не слишком близко — чтобы не вызывать подозрений. Но достаточно, чтобы видеть. Чтобы знать. Иногда он просто стоял вдалеке, наблюдая, как шатен двигается, работает, строит, ломает, чинит. Как живёт. И каждый раз мысль была одной и той же: Если бы ты был со мной — тебе не пришлось бы бояться.

...

Третий месяц. Табличка появилась ночью. Прямо у кровати. Она была установлена аккуратно, почти бережно — так, чтобы её невозможно было не заметить, открыв глаза. Душенька долго не двигался, просто смотрел на неё, ощущая, как по спине медленно ползёт холод. «Если они попытаются забрать тебя у меня — я убью их всех». Это было слишком. Он сел на край кровати, не двигаясь. Руки дрожали, дыхание сбивалось, но осознание этого пришло не сразу. В голове было пусто и шумно одновременно. Это больше не походило на странную заботу. И уж точно не на шутку. Он не снял табличку сразу. Будто боялся, что любое движение сделает написанное реальнее. Он просто смотрел, надеясь, что слова исчезнут сами — рассыплются, окажутся сном. Мысль возвращалась снова и снова: Это кто-то, кто меня хорошо знает. Он стал реже бывать на спавне. Магазин посещал всё меньше. Фабрику проверял быстро, нервно, не задерживаясь дольше необходимого. И впервые за всё это время он ясно подумал: Мне нужна помощь.

...

Вариантов было немного. Он не хотел доверять это кому попало. Не хотел делать ситуацию публичной. Не хотел, чтобы его сочли истеричным или драматизирующим. И тогда имя всплыло само. Обсидиан. Бывший друг. Соперник. Человек, который знал его лучше многих — ещё до всего этого. Тот, кто умел слушать по-настоящему. Мысль была неприятной. Тревожной. Но логичной. Если кто-то и сможет понять — то, возможно, он. Душенька появился на живой базе Обсидиана без предупреждения. Резко. Неожиданно. На мгновение Обси действительно удивился, но это чувство почти сразу сменилось странной, опасной радостью. Розовый говорил тихо, сдержанно. Рассказывал про таблички, про сундуки, про угрозы, про ощущение постоянного взгляда. Он старался держать голос ровным, не показывать дрожь, не выдавать страх. Обсидиан слушал. Сначала — молча. Потом — слишком внимательно. Его плечи напряглись. Взгляд потемнел. Дыхание сбилось. И внутри него что-то щёлкнуло — тихо, окончательно. — Душенька... Ты не должен быть чьей-то собственностью. Понимаешь?.. Фраза прозвучала слишком точно. Слишком выверено. Слишком... Знакомо. Она не просто задела — она ударила в то самое место, где до этого уже долго болело. Шатен моргнул, не сразу осознавая смысл услышанного. Секунду он просто смотрел перед собой, будто слова зависли в воздухе и не спешили доходить до сознания. А затем резко вскинул взгляд. На его лице отразилось растерянное, почти детское недоумение, которое сменилось тревогой так быстро, что он сам не успел это проконтролировать. — ...Э? Ч-что? — он запнулся, голос сорвался на середине фразы. Сердце неприятно дёрнулось, будто пропустило удар. — Откуда ты это знаешь? Это... Это ведь было на одной из табличек. Он смотрел на Обсидиана пристально, напряжённо, будто искал в его лице подтверждение того, что всё это — ошибка. Что сейчас последует удивлённый смешок, недоумённый вопрос, отрицание. Что угодно — лишь бы не правда. Но отрицания не было. Обси едва заметно улыбнулся. Не широко. Не радостно. Всего лишь лёгкое движение уголков губ — почти интимное, почти довольное. Его тёмные глаза стали мягче, теплее... И в этом тепле было что-то пугающе неправильное. Словно с него наконец сняли тяжёлую ношу молчания, и теперь он мог дышать свободно. — О... — протянул он спокойно, почти ласково. — Так ты не замечал? В его голосе не было сомнения. Ни капли. — Я оставлял их. Он не делал паузы. Не подбирал слова. Не пытался смягчить смысл. — Я писал их. Все. Везде, где ты был. У сундуков. На спавне. У порталов. — Он говорил размеренно, уверенно, будто перечислял давно известные факты. — Я знал, где ты появляешься. Следил за твоими маршрутами. И хотел, чтобы ты знал — я рядом. Он сделал шаг вперёд. Всего один — но расстояние между ними сразу стало опасно маленьким. — Это были не просто слова, Душенька. Это были эмоции. Мысли, которые я не мог держать в себе. Предупреждения. То, что я не мог сказать тебе в лицо. Голос стал ниже. Тише. В нём появилась почти болезненная искренность — та самая, от которой по коже пробегает холод. — Ты — мой. Ты всегда был моим. Никто не имеет права касаться тебя. Быть рядом. Думать о тебе так, как думаю я. В этих словах не было злобы. Не было крика. Не было агрессии. Зато было другое — тревожное удовлетворение. Почти радость от того, что тайна больше не спрятана. Что больше не нужно притворяться. Тело Душеньки пробила дрожь. Он отступил на шаг, почти не осознавая движения. Воздух вокруг словно стал гуще, тяжелее, будто его можно было потрогать руками. Чужой голос всё ещё был тёплым — и именно это делало происходящее ещё страшнее. Он чувствовал не только эмоции Обсидиана. Не только облегчение и странное счастье. За ними тянулось нечто глубже — липкое, цепкое, болезненное. Одержимость. Зависимость. Слишком сильная. Слишком направленная. На него. Это казалось нереальным. Сюрреалистичным. Будто он внезапно оказался внутри чужого кошмара, где законы логики перестали работать. Ладони вспотели, сердце забилось быстрее, отдаваясь в ушах гулким шумом. — Ты... — он сглотнул, слова застряли в горле. — Ты ублюдок... Это не было вопросом. Скорее сухой, холодной констатацией. Он смотрел на Обсидиана несколько долгих секунд, а затем дёрнулся, собираясь отступить ещё дальше. Но не успел. Пальцы сомкнулись на его запястье резко, почти неловко. Слишком сильно — будто Обсидиан сам не понял, сколько силы вложил в этот жест. Хватка была горячей, дрожащей, нервной. В ней не было уверенности — только отчаянная потребность удержать. Он потянул Душеньку к себе, почти толкнул. Расстояние между ними сократилось слишком быстро, вторгаясь в личное пространство, сжимая грудь невидимыми тисками. Шатен вздрогнул всем телом. — Отпусти! — голос сорвался, стал глухим и напряжённым. — Обси.. Отпусти меня. Слова повисли между ними тяжёлым грузом. Он говорил тише, почти на выдохе, и от этого каждое слово ощущалось болезненнее — будто вырывалось из него, оставляя за собой оголённую рану. — Это не выбор, Душенька. И не прихоть. — Обси сглотнул, на секунду прикрыв глаза. — Это зависимость. Такая же настоящая, как голод или жажда. Он говорил сбивчиво, словно боялся, что если остановится — больше не сможет продолжить. — Я просыпаюсь — и первым делом думаю о тебе. Выхожу на спавн и сам не замечаю, как ищу тебя взглядом: в других, в толпе. И если тебя нет... Он коротко, нервно усмехнулся. В этом звуке не было ни тени смеха. — Тогда приходит паника. Такая, от которой сжимается грудь и кажется, будто стены медленно съезжаются. Я хожу из угла в угол, не нахожу себе места. Мир без тебя будто перестаёт быть настоящим. Он поднял взгляд. Влажный. Блестящий. Слишком сосредоточенный — пугающе живой. — Я знаю, как это выглядит. Я понимаю, что это мерзко. Неправильно. Грязно. — Он почти шептал. — Но я зависим от тебя. От твоего голоса. От того, как ты двигаешься. Как просто… существуешь рядом. Он тяжело выдохнул. — Ты стал центром всего. И я не знаю, кем быть и как жить, если ты исчезнешь. Он замолчал, будто собирая последние остатки решимости. — Я люблю тебя. Это слово не прозвучало светло. Оно легло между ними тяжёлым, давящим грузом. — Да. Вот так. Болезненно. Искажённо. Не так, как «должно быть». Но это любовь. Моя. Единственная, какая у меня вообще есть. Душенька словно окаменел. Мир вокруг стал глухим, далёким. Мысли путались. Неужели... Правда? Неужели у Обсидиана действительно были к нему чувства? Где-то глубоко внутри он и сам это знал. С самого начала их разрыва. Он тоже чувствовал — осторожно, стыдливо, почти боясь признаться себе. Но то было другое чувство. Тихое. Светлое. Чистое. А то, что стояло сейчас перед ним, было острым. Опасным. Граничащим с ужасом. Любовь без границ. Он вырвался из хватки резко, почти отчаянно, и, отшатнувшись, едва не побежал. Элитры раскрылись автоматически. Фейерверки вспыхнули в небе, и он рванул прочь, оставляя Обсидиана в одиночестве и недоумении. Розовый сам не понимал, что делает. Это был чистый, животный страх — оправданный и честный. Ему просто нужно было время. Ночь подступала медленно. Он долго летел, потом сидел, потом снова думал. Прокручивал случившееся снова и снова, не находя ответа. Как поступить, когда человек любит — но при этом разрушает? Когда чувства настоящие — но опасные? Лишь к следующему утру он немного успокоился. И, несмотря ни на что, он всё же направился обратно. На базу Обсидиана. Он нашёл его почти сразу. Обсидиан понял, что кто-то вернулся, ещё до того, как поднял голову. Сначала — короткий, сухой треск фейерверка. Звук, который невозможно спутать. Он прошёлся по воздуху, по камню, по нервам — слишком знакомо, слишком точно. Потом появилась фигура. Парень вздрогнул так резко, будто его окликнули по имени. Он сидел у края платформы, в том же месте, где провёл ночь — не ложась, не уходя, не решаясь ни на что. Всё вокруг выглядело так, словно его руки жили собственной жизнью: открытые сундуки, переполненный инвентарь, бессмысленные действия, повторяющиеся снова и снова. Лишь бы не думать. Но он думал. О каждом слове. О паузах. О том, как легко он переступил черту — и как поздно это понял. Когда он поднял взгляд и увидел Душеньку, стоящего неподалёку, его первая мысль была простой и пугающе спокойной: Этого не может быть. Он встал резко, почти дёрнувшись — зацепился за край сундука, едва удержался на ногах. Сердце ударило в горло. В теле было слишком много усталости, слишком мало сна. Он выглядел плохо — и знал это. — Ты... — голос сорвался на первом же слове. Он замолчал, вдохнул, попробовал снова. — Ты вернулся? Это не было вопросом с ожиданием ответа. Скорее — проверкой реальности. Он сделал шаг вперёд — и сразу же остановился. Слишком близко. Слишком самонадеянно. — Я думал, ты больше не придёшь, — тихо сказал он. — Я был уверен, что всё кончено. Он отвёл взгляд. Пол под ногами был надёжнее чужих глаз. — Я всё испортил, — продолжил он, уже глуше. — Я говорил не так. Я трогал не вовремя. Я... — он замолчал, стиснув зубы. — Я испугал тебя. Слова выходили тяжело, будто каждое требовало отдельного разрешения. — Я не оправдываюсь, — добавил он быстро. — Я просто... Признаю. Он снова посмотрел на Душеньку — осторожно, как на что-то хрупкое. — Я не прошу тебя остаться, — сказал он. — И не прошу отвечать мне взаимностью. Я прошу только одного: не исчезай. Не оставляй меня одного. Он сглотнул. — Когда ты улетел. — голос дрогнул — Было пусто. Не больно. Именно пусто. Как будто меня выключили. Он шагнул ближе — медленно, заранее готовый остановиться. Руки были сжаты в кулаки. Не из злости — из самоконтроля. — Я могу замолчать, — сказал он. — Навсегда, если нужно. Я могу быть рядом и не говорить ни слова. Другом. Тенью. Кем угодно. Он усмехнулся — коротко, без радости. Тишина повисла между ними. Обсидиан больше не двигался. Он ждал. — Обси... — голос Душеньки прозвучал быстро, почти на выдохе. — Нет. Я не уйду. — Он подошёл ближе. Не резко — но решительно. Как человек, который слишком долго стоял на месте. — Я тоже люблю тебя. — сказал он тихо. — Мне было страшно. Я не знал, нужен ли я тебе так же. Не знал, имею ли право подходить, раньше, в прошлом. Слова остались между ними — без защиты, без отступления. Обсидиан будто перестал дышать. — Подожди. — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты говорил это из-за меня. Из-за вины. Или потому, что тебе жаль. — Он отступил сам — полшага, ровно столько, чтобы не давить. — Если ты выбираешь меня, — сказал он, — это должно быть твоим выбором. Не реакцией. Он поднял взгляд. — Я не буду держать тебя. Ни руками. Ни словами. Ни страхом. Пауза. — Скажи, чего ты хочешь сейчас. Ответ был коротким. — Я хочу быть с тобой, Обси. Обсидиан смотрел на него так, словно мир впервые перестал шататься. — Ты уверен?.. — спросил он тихо. Не проверяя. Прося подтверждения реальности. Он подошёл ближе — очень медленно. Остановился, оставив между ними намеренное расстояние. — Я боюсь себя рядом с тобой, — признался он. — Боюсь сорваться. Захотеть слишком многого. Он поднял руку — и остановился в воздухе. — Можно? — Ты можешь. Всего два слова. Он не сразу понял, что Душенька наклоняется к нему. Это происходило не резко — будто пространство между ними просто переставало существовать. Обсидиан закрыл глаза за мгновение до соприкосновения. Не от страха — от переполненности. Поцелуй был лёгким. Неловким. Почти вопросительным. Он не углубил его. Не взял. Оставил возможность отступить. Но Душенька не отстранился. И тогда Обсидиан ответил — осторожно, сдержанно, будто прикасался к чему-то, что слишком легко сломать. Когда они оторвались друг от друга, он не сразу открыл глаза. — Спасибо, — сказал он почти неслышно. — За то, что не ушёл. За то, что рискнул. Он легко коснулся лбом лба Душеньки. — Я научусь, — тихо добавил он. — Беречь границы. И беречь тебя. В его голосе не было прежней мольбы, лишь обещание и надежда.