Бессмертная партия

      Солнечный свет, золотистый и густой, как акациевый мед, просачивался сквозь высокие арочные окна читального зала, оставляя на полированном дереве длинных столов теплые, мерцающие прямоугольники. В воздухе висела тишина: уютная, наполненная шелестом страниц, скрипом перьев и почтительным шепотом знаний, накопленных веками.       Элеонора, девушка лет семнадцати с копной непослушных волос цвета дубовой коры, сидела рядом с отцом. Сэр Эдгар Вэнхольм склонился над развернутым папирусом, его пальцы — длинные, тонкие, с вечной чернильной отметиной на указательном — бережно водили по хрупкой поверхности, словно лаская саму историю.       — Смотри, моя «Маленькая Афина», — голос отца был тихим, но в нем звенела та самая страсть, которую Элеонора так редко слышала в материнских речах о приданом и выгодных партиях. — Это фрагмент «Истории» Геродота. Копия, конечно, но представь: те же слова, что читали в Александрии, в Риме, при дворе императоров… —       — Они пахнут пылью и морем, — тихо сказала девочка, вглядываясь в изгибы греческих букв. Медленно разбирая древний текст, она чувствовала тепло отцовского плеча, чувствовала, как мир за стенами музея — с его сплетнями, балами и требованиями матери — отступал, превращаясь в далекий, почти нереальный гул. Сэр Эдгар рассмеялся — негромко и счастливо.       — В каждом свитке, в каждой табличке, Элеонора, живет душа того, кто их создал. Ты слышишь их шепот? Они рассказывают о любви и предательстве, о войнах и мире, о людях, которые жили задолго до нас и будут жить после. Пока есть такие, как мы, кто помнит. —       Он протянул руку и погладил её по голове — жест, полный такой безоговорочной, тихой любви, что у девочки защипало в глазах.       — Ты будешь помнить, когда меня не станет? —       — Не говори так, — она прижалась к нему, вдруг почувствовав ледяной сквозняк там, где секунду назад было тепло. Отец не ответил. Только улыбнулся той грустной улыбкой, которую Элеонора видела слишком часто в последнее время — когда мать повышала голос, когда приходили счета, когда он смотрел на неё, свою единственную отраду, и понимал, что не может дать ей того будущего, которое требовал их мир.       «Ты будешь помнить?» — вопрос повис в воздухе, и солнечный свет вдруг дрогнул. Элеонора почувствовала внезапный холод. Он не был похож на естественный холод утра или вечера — он был внутренним, неправильным, словно кто-то невидимый вынул солнце из-за стекол музея и заменил его льдом. Она подняла голову. Отец исчез. Папирус исчез. Длинные столы, залитые мгновение назад светом, теперь стояли пустыми, покрытыми слоем пыли, словно их не трогали десятилетиями.       — Отец? — голос сорвался, утонул в звенящей, враждебной тишине. Она встала. Ее шаги — прежде бесшумные на толстых коврах — теперь гулко отдавались от голых каменных плит, многократно повторяясь эхом, как в склепе. Высокие окна, еще недавно пропускавшие золотой свет, затянулись мутной пеленой, за которой угадывалось не небо, а лишь бесконечная, серая пустота.       — Отец! — крикнула девушка громче, и эхо разнесло её отчаяние по всему пустому залу, отражая его от стен, как насмешку. Она побежала. Не разбирая дороги, сбивая ноги о невидимые ступени, мимо пустых стеллажей, мимо статуй, чьи мраморные глаза смотрели на неё с безразличной вечностью. Дверь — тяжелая, дубовая, какой никогда не было в Британском музее — распахнулась перед ней сама, выплюнув девочку на улицу. И здесь холод стал невыносимым.       Элеонора не сразу поняла, где находится. Все вокруг было серым — небо, камень, фигуры людей, собравшихся тесной, молчаливой толпой. Моросил дождь, мелкий, ледяной, пронизывающий до костей. Его капли смешивались со слезами, которых Элеонора не замечала на своем лице.       Отец лежал в гробу. Она видела его профиль — тот самый, знакомый до боли, с чуть заостренным носом и мягкой линией подбородка. Его глаза были закрыты, руки сложены на груди. Он казался спящим, но Элеонора знала — это не сон.       — Он ушел, — чей-то голос прозвучал глухо, равнодушно, словно сообщали о погоде. — Больное сердце. Как несправедливо… —       — Ш-ш-ш, — зашипел другой, полный притворной скорби, за которой угадывалось светское любопытство. — Бедная миссис Вэнхольм. Что теперь будет с ней? А с их дочерью? —       Люди шептались. Но Элеонора не слышала их. Она смотрела на отца. В руке она сжимала камею с Афиной — ту самую, что он подарил ей на двенадцатилетие, сказав: «Богиня мудрости, моя девочка. Она будет хранить тебя, когда меня не станет».       Тогда она не понимала, а теперь осознала это слишком хорошо.       Кто-то взял её за плечо — рука была холодной и жесткой, как сталь. Она подняла глаза и встретила взгляд матери. Леди Изабелла стояла рядом, в её глазах не было слез. Тогда девушка оправдывала это чрезмерной суровостью характера своей матери. Однако в действительности причиной было облегчение и жестокий расчет.       — Возвращайся в экипаж, Элеонора, — голос матери звучал ровно, почти ласково, но в нем слышался приказ. — Люди смотрят. —       Они всегда смотрят. Всегда судят. Но никогда не увидят того, что видела она.        

***

      Время, как неуловимый вор, проскользнуло незаметно. Лондон, словно гигантский, усталый зверь, вполз в объятия зимы. Холодный декабрьский воздух, пропитанный влагой с Темзы, смешался с густым, удушливым дымом от миллионов каминов, печей и ненасытных фабричных топок, пожиравших уголь тоннами.       Элеонора открыла глаза. Потолок спальни медленно проявился из серого утреннего полумрака. Она лежала неподвижно, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, отпуская остатки сна. Ее рука инстинктивно сжала простыню — тонкий батист был прохладен под пальцами: «Сон. Всего лишь сон». Но сладкий привкус отцовского тепла все еще держался где-то глубоко в груди, смешиваясь с горечью утраты. Она видела его. Слышала его голос. Ощущала руку на своих волосах.       Элеонора медленно села, кутаясь в одеяло. Первый свет нового дня — робкий, еще не решившийся прогнать тени — просачивался сквозь тяжелые бархатные шторы, окрашивая комнату в серебристо-серые тона. Где-то за окном чирикнула птица — одна, потом вторая. Их голоса были тихими, почти застенчивыми, словно они тоже только просыпались.       «Как долго я не слушала птиц», — подумала Элеонора с легким, щемящим чувством. В Лондоне, в этой каменной клетке, их голоса тонули в грохоте экипажей и стуке копыт. А здесь, в этот ранний час, тишина была почти полной. Она подошла к окну, отодвинула штору. Сад за стеклом был окутан легкой дымкой, сквозь которую угадывались очертания спящих деревьев. Природа спала. Несмотря ни на что.       Элеонора прижала ладонь к холодному стеклу и закрыла глаза. Сон отпускал её, оставляя лишь легкое, почти невесомое чувство — не грусть, но что-то вроде теплой печали. Словно она держала что-то хрупкое и драгоценное и знала, что должна отпустить, но медлила в последний миг.       — Я помню… — прошептала она, не открывая глаз. В ответ — только щебет птиц и тихий, успокаивающий шум утреннего Лондона, который постепенно пробуждался, не зная о её маленькой, личной утрате, случившейся в мире снов.       Элеонора вздохнула, провела рукой по лицу, словно стирая остатки видения, и решительным шагом направилась к умывальнику. День только начинался. И какие бы призраки ни являлись ей в ночи — она оставалась графиней Монтегю. Женщиной, у которой не было права на слабость. Даже в тишине собственной спальни.       Холодная вода отрезвила окончательно. Она подняла глаза на свое отражение в мутноватом зеркале — бледное, с тенями под глазами, но спокойное. Рядом, на туалетном столике, лежало письмо от матери, полученное накануне. Элеонора не открывала его. Знала, что там — приказ, вызов, очередная битва в бесконечной войне. Сегодня она ответит. Но сначала — вдохнуть этот утренний, чистый воздух. Напомнить себе, что мир не состоит из одних лишь мраморных стен и запертых дверей. Даже в «Черной Магнолии».       

Белгрейв-сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 10 декабря 1851 год.

      За окном рождался знаменитый «pea—souper» — густой, желто—коричневый туман. Он висел над городом не часами, а днями, заволакивая здания призрачными силуэтами, замедляя движение экипажей до похоронного шага, пропитывая шерсть пальто и самые глубины легких едким, неистребимым запахом серы и гари. Дышать становилось подвигом.       Мороз, словно невидимый стеклодув, сковывал лужицы хрупким, грязным льдом, а по краям великой Темзы нарастали мутные, серые забереги. И все же этот холод был особым, лондонским — он пробирал до костей не столько от низкой температуры, сколько от пронизывающей, почти стопроцентной влажности, впитывавшейся в самую душу. А когда температура чуть поднималась, начинались моросящие, ледяные дожди, превращавшие немощеные улицы Ист—Энда в непроходимое грязное месиво, а мощеные мостовые Вест—Энда — в коварно скользкие катки.       Над городом висела не просто непогода, а депрессивная нота, усиленная коротким серым днем и ранними сумерками. Газовые фонари, эти бледные островки цивилизации, зажигались рано, освещая главные артерии и площади, но их свет едва пробивался сквозь плотную пелену смога. Он дробился, создавая вокруг фонарей призрачные ореолы и отбрасывая глубокие, зыбкие тени, в которых легко было потеряться или споткнуться. Переулки же тонули в непроглядном, зловещем мраке, где звук шагов по булыжнику отдавался эхом в тишине.       Однако, вопреки холоду, грязи и удушью, городское чудовище не засыпало. Улицы пульсировали своей особой, стойкой жизнью. Уличные торговцы, закутанные в несколько слоев одежды, кричали хриплыми голосами, предлагая каштаны, горячий печеный картофель или крепкий эль. Кэбы, запряженные усталыми лошадьми, фыркавшими клубами пара, пробирались сквозь толпу, извозчики ругались и подхлестывали животных. Водоносы с коромыслами, сгорбленные под тяжестью ведер, пробирались к колонкам, их сапоги чавкали в грязи. Мелькали фигуры трубочистов, их лица и руки были черны от сажи — зима их страдная пора. Повсюду стоял гул — стук бесчисленных копыт по камню, скрип колес, крики разносчиков, сливавшиеся в непрерывный, низкий гул мегаполиса, пытающегося согреться.       В преддверии праздника, словно вызов мраку, затеплились огоньки надежды. На площади Ковент—Гарден развернулся шумный базар. Все пространство заполонили ели — традиция, привезенная принцем Альбертом и быстро прижившаяся. Их свежий, смолистый запах, смешиваясь с дымом и гарью, создавал странный, но узнаваемый аромат лондонского Рождества. Ряды ломились от игрушек — деревянных солдатиков, кукол с фарфоровыми личиками, стеклянных шаров; от украшений — гирлянд, мишуры, позолоченных орехов. Воздух дрожал от аппетитных запахов: жирных гусей и индеек, висящих на крюках, сладких пудингов, пропитанных ромом, пряных пирогов с фаршем.       Истинно начиналась лихорадочная подготовка к главному семейному торжеству года. Богатые горожане в дорогих экипажах закупали провизию горой и разоряли лавки на дорогие подарки. Бедные же, затянув потуже пояса, лелеяли скромную надежду хотя бы на теплый очаг, кусок жареной свинины или курицы и, может быть, апельсин в подарок ребенку.       Графиня Монтегю, сидела в своей Голубой гостиной. Камин пылал, но его жар, казалось, разбивался о холодное величие комнаты и поглощался бархатом стен цвета грозового неба. Она не грелась у огня, а скорее находилась рядом с ним, как изящная статуя. В её тонких, бледных пальцах мерцала игла, вплетающая серебряную нить в темную ткань вышивки — абстрактный узор, напоминающий морозные кристаллы. До Рождества оставалось чуть больше недели, и даже в её строго упорядоченном мире требовалась подготовка.       Украшение особняка: «Кора проследит за гирляндами вечнозеленого цвета — минимально, но в соответствии с традицией, а также свечами — только белыми».       Праздничная закупка провизии: «Составила список для Гривза. Уверена он уже сделал заказ у поставщиков. Гусь, устрицы, трюфели — стандартный набор. Никаких излишеств…».       Элеонора справилась со всем с привычной ледяной эффективностью, потратив даже меньше, чем закладывала в бюджет. Слуги, как положено, взяли на себя всю физическую работу. Они убирали, готовили, украшали — всё с точностью часового механизма. Поэтому графиня могла позволить себе роскошь сосредоточиться на подарках — единственной части, требовавшей её особого внимания. И она уже мысленно разложила получателей по категориям:       Слуги (Кора, Гривз, горничные, повар и садовник). Для них Элеонора подготовила практичные денежные премии в конвертах, строго пропорциональные рангу и заслугам. Изысканная коробка дорогого чая для Коры — единственный намек на личное расположение.       Не стали исключением и три чудака из типографии «Гриффин» (Джек Хопкинс, Эллен Брайт и Томми). Джеку — бутылка выдержанного шотландского виски. Для Эллен — набор редких перьев для каллиграфии и бутылочка чернил исключительной стойкости. А для Томми — теплые перчатки и монета в пол соверена, — восторг будет искренним и шумным.       Малочисленным родственникам — стандартные, безликие корзины с дорогими, но бездушными деликатесами — икра, шампанское, фрукты. Выполнение долга, не более.       И… Джулиан Элмвуд. Здесь мысль Элеоноры задержалась дольше. Рукодельница остановила иглу, разглядывая почти готовый узор. В качестве подарка она выбрала набор платков из самого тонкого батиста, каждый уголок которого был украшен изысканной ручной вышивкой — геометрическим орнаментом, перекликающимся с узором на жилете Джулиана. «Не столь эффектно, как безделушка от Фаберже, — подумала она, — но… практично. Его платки вечно страдают. То он в них улики заворачивает, словно в тряпицу, то непонятные химические пятна вытирает, то вовсе использует как временную повязку в какой-нибудь потасовке.» Легкая, почти невидимая тень чего—то, отдаленно напоминающего усмешку, скользнула в уголках её губ. «Возможно, платки моей работы постигнет та же незавидная участь. Но… меня это совершенно не заботит. Пусть портит. Главное, чтобы они выполняли свою функцию и… напоминали.»       Именно в этот момент, когда её мысли уже скользили к проверке меню рождественского ужина, бесшумная, как тень, Кора появилась в дверях. На серебряном подносе, который она держала с церемониальной важностью, лежал один—единственный конверт. Бумага — дорогая, вензель — знакомый до боли. Леди Элеонора почувствовала, как холод, более пронизывающий, чем декабрьский туман за окном, сковал душу изнутри. Она отложила вышивку.       — Я так и не прочла его…— голос хозяйки был ровным, но в нем прозвучала сталь. Кора, встретив взгляд госпожи, как смогла выразила искреннее сочувствие. Элеонора взяла письмо. Конверт был тяжелым, словно свинцовым. Она сломала простую восковую печать и развернула лист. Почерк матери — четкий, безличный, как отчет управляющего. Она пробежала глазами по строчкам, каждая фраза — отточенный кинжал в бархатных ножнах:              «Дорогая Элеонора,       Приближающиеся Святки напоминают о семейных узах, сколь бы ни были они… растянуты расстоянием и обстоятельствами. Считаю своим долгом сообщить, что я намерена прибыть в твою… резиденцию («Черную Магнолию», как её столь мрачно именуют в свете) дабы провести праздники в кругу семьи, то есть с тобой, моей единственной дочерью. Ожидай меня семнадцатого числа к полудню.       Надеюсь, ты обеспечишь достойное размещение и программу, соответствующую нашему положению. Твой траур, хотя и понятен, не должен омрачать дух Рождества окончательно.       

Искренне твоя, матушка.»

      Элеонора медленно сложила письмо. Визит матери. Пальцы внезапно стали ледяными. Ни капли радости, лишь холодное, знакомое напряжение. Они обе прекрасно понимали истинную подоплеку этого визита: формальность, прикрывающая инспекцию и попытку контроля. Леди Изабелла не ехала «к дочери». Она ехала проверить графиню Монтегю. И, возможно, напомнить, кто держал ниточки в её жизни до замужества.       «Программу, соответствующую нашему положению…» — мысленно повторила Элеонора слова матери. Это означало бесконечную критику. Траур окажется «недостаточно показным» или, наоборот, «излишне театральным». Дом — «мрачной дырой, лишенной уюта». Слуги — «странными немыми тенями, внушающими подозрение». Каждое блюдо, каждая деталь интерьера, каждое слово станут мишенью для язвительных, приправленных сладкой улыбкой замечаний.       Рядом с матерью Элеонора, сохраняя безупречное спокойствие, всё время чувствовала себя под прицелом. В тоже время, под маской светской любезности, леди Изабелла таила вечную угрозу — вновь втиснуть дочь в прокрустово ложе своих ожиданий.       Она подошла к окну, отодвинув тяжелую портьеру. За стеклом, на котором оседали мельчайшие капли влаги, разворачивалась картина застывшего величия. Белоснежные фасады особняков, оттененные темной зеленью у оснований, горделиво несли свои классические колоннады. Изысканные кованые ограды, чьи завитки и шишечки сверкали каплями недавнего дождя, обозначали невидимые границы неприкосновенных владений. А чуть дальше, вдоль широких, поражающих своей геометрической выверенностью улиц, начинало дышать само пространство.       Шуршание — нет, скорее, бархатный шелест опадающей листвы наполнял воздух над тихими, элитными садовыми площадями. Эти огороженные сердцевины кварталов, скрытые от посторонних глаз, хранили прохладу тенистых аллей и ощущение абсолютной, недостижимой. Царствовала атмосфера строгой респектабельности. Поведение, одежда, экипажи — все должно соответствовать высочайшим стандартам.       Здесь, в «Черной Магнолии», всегда преобладала тишина. И в этой тишине, под поверхностью праздничных приготовлений, Элеонора ощутила, как начинают клокотать старые, глубоко запрятанные обиды. А где обиды, там недалеко и до… новых интриг. Мать всегда была мастером последних. Она вздохнула, легкое облачко пара на мгновение затуманило холодное стекло. Делать было нечего.       — Кора, — голос Элеоноры прозвучал четко, нарушая тишину. Горничная мгновенно выпрямилась, ожидая. — Готовь гостевую спальню. К приезду леди Изабеллы Вэнхольм. Семнадцатого. К полудню. — Пауза. её взгляд стал еще холоднее. — И… проследи, чтобы в комнате были свежие цветы. Белые каллы. —       «Пусть наслаждается их траурной красотой,» — промелькнуло у нее в голове. Цветы смерти в комнате матери — маленькая, изящная месть, понятная только ей самой. Кора склонила голову в безмолвном подтверждении и растворилась в полумраке коридора, чтобы начать подготовку к визиту, который никто в «Черной Магнолии» не ждал с радостью. Зима в Лондоне обещала быть долгой и непростой.       

Белгрейв-сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 17 декабря 1851 год.

      В полдень густой, желтоватый туман еще цеплялся за крыши и деревья Белгрейв—сквер, когда к особняку №44 подкатил экипаж. Он пылал богатством, подобно кричащему заявлению. Темно—бордовый лак сиял в тусклом свете. Гербы Вэнхольмов на дверцах отливали золотом. Кони — чистокровные гнедые великаны — били копытами по замерзшей земле с нетерпением, которое, казалось, отсутствовало у их хозяйки. Экипаж остановился у черной дубовой двери с головой Горгоны. Казалось, сама «Черная Магнолия» на мгновение затаила дыхание.       Кучер спрыгнул и, торопливо семеня, поспешил опустить подножку. Дверца бесшумно открылась. Слуга, безупречный и холодный, как мраморная колонна, встал рядом. Его лицо не выражало ничего, кроме абсолютной готовности к служению.       — Леди Изабелла Вэнхольм! — произнес он. Из экипажа появилась леди Изабелла. Она была закутана в роскошную соболью шубу. Из—под меховой шапочки с вуалью выбивались тщательно уложенные седые пряди. Её лицо, когда—то красивое, теперь было изрезано морщинами недовольства и высокомерия. Она окинула мрачный портик, черную дверь, бесстрастного слугу одним быстрым, оценивающим взглядом. В глазах женщины промелькнуло то, что Элеонора знала с детства: «Недостаточно…». Театрально вздохнув она вошла в дом.       — Гривз, — кивнула она с ледяной вежливостью, протягивая руку, чтобы он помог ей раздеться. — Наконец—то. Эта дорога… вечность. Воздух здесь просто невыносим. Весь Лондон скоро задохнется от этой гари. — Дама взглядом скользнула по затемненным окнам. — И этот дом… Все так же мрачен. «Черная Магнолия». Какое претенциозное название для дорого склепа. —       Элеонора появилась в холле. Встала неподвижно, как изваяние, в своем строгом черном платье Ворта, без единого намека на праздничный акцент. Лицо её было безупречно спокойным.       — Матушка, — произнесла она тихо, сделав шаг вперед. Многих усилий ей стоило сохранить голос ровным, подобно поверхности замерзшего пруда. — Добро пожаловать. —       Леди Изабелла остановилась перед дочерью, осматривая ту с ног до головы. Взгляд был придирчивым скальпелем, вскрывающим каждую деталь.       — Элеонора, — протянула она, не спеша снимать перчатку. — Ты выглядишь… бледной. Чрезмерно бледной. Траур — это одно, милое дитя, но превращать себя в призрака — совсем другое. Разве Рождество не пробуждает в тебе ничего, кроме этой… вечной скорби? — Она намеренно сделала паузу, давая ядовитому вопросу повиснуть в воздухе. — Хотя, кто знает, может, это и к лучшему. Цвета тебе никогда особо не шли. Черный скрадывает… резкость черт. —       Гостья протянула щеку для холодного, церемонного поцелуя. Элеонора коснулась её кожи губами, ощущая знакомый запах тяжелых духов с нотками фиалки.       — Я рада, что вы добрались благополучно, — отозвалась юная графиня, отступая ровно настолько, чтобы восстановить дистанцию. — Кора проводит вас в гостевую спальню. Надеюсь, она вам подойдет. —       — Подойдет? — Леди Изабелла сняла шапочку, передавая её Гривзу. — Посмотрим, посмотрим. Я помню, здесь вечно дует. И эти огромные комнаты… Нагреть их — целое состояние. Но, конечно, теперь ты можешь себе это позволить, не так ли? — её взгляд скользнул по мраморным плитам, по огромным часам с остановленными стрелками, по статуе Артемиды. — Благодаря твоему… непродолжительному замужеству, граф не смог по достоинству оценить все твои… добродетели. Как жаль. —       Элеонора не дрогнула. Лишь тень, мелькнувшая в глубине изумрудных глаз, выдавала удар. Игнорируя колкость, она предложила: — Позвольте и мне проводить вас, пока вещи поднимают наверх. — Голос девушки оставался тихим, но в нем появилась стальная нить. Спустя несколько минут вещи подняли, и гостевая спальня была подготовлена безупречно. На столе у окна стояла высокая ваза с белыми каллами — строгими, холодными, траурными. Леди Изабелла остановилась перед ними.       — Каллы? — произнесла она, приподняв бровь. — На Рождество? Какой… неожиданный выбор, Элеонора. Или это твой маленький намек? — Мать не ждала ответа, поворачиваясь к горничной. — Воду для умывания. Горячую. И уберите эти цветы. Они напоминают мне о похоронах. Принесите что—то… жизнерадостное. Гвоздики. Красные. —       Горничная метнула испуганный взгляд на Элеонору, стоявшую в дверях. Графиня едва заметно кивнула. Цветы уберут. Но красные гвоздики не принесут.       Позже последовал «осмотр владений». Леди Изабелла шествовала по комнатам, как генерал, инспектирующий казармы.       Бальный зал: — Огромная пустая дыра! И зачем эти зеркала закрыты? Чтобы не видеть, как уныло? Хотя… это и к лучшему. Твое положение… вряд ли предполагает балы. —       Голубая гостиная: — Бархат? Цвет грозы? Как мрачно. И кресла спиной к камину… Это что, новый светский тренд? Замерзать напоказ? — её взгляд упал на витрину с флаконами. — Античные склянки? Странное увлечение, дорогая. Не слишком ли оно напоминает о… твоих химических шутихах? — Голос стал опасным.       В кабинет Элеоноры леди Изабелла даже не вошла. Уже около двери запричитала: — Боже, какие книги! Буль? Орфилу? Анатомия и токсикология? Элеонора, это неприлично. Ум женщины должен быть занят домом и приятными мелочами. Ты рискуешь прослыть синим чулком. Или того хуже. —       Недовольно крутя носом, матушка завершила осмотр. Она едва заметно покивала головой, и тут её взгляд зацепился за личную служанку дочери: — Хм, всегда было интересно, как ты воспитываешь своих слуг? Они появляются и исчезают, как призраки. И эта твоя Кора… Немая? Как удобно для сплетен. И как… жутко. —       Элеонора сопровождала мать молча, отвечая лишь на прямые вопросы короткими, не дающими повода для развития темы фразами: «Так было задумано… Это удобно… Они эффективны…». Каждое ядовитое замечание встречало ледяную стену спокойствия, что, казалось, лишь раздражало леди Изабеллу сильнее.       Вечером того же дня они встретились за изысканно сервированным столом. Гривз бесшумно руководил подачей блюд. Тишина была густой, нарушаемой лишь звоном приборов. Свечи в канделябрах отбрасывали трепещущие тени на лица. Леди Изабелла отодвинула тарелку с устрицами, едва притронувшись.       — Устрицы… — вздохнула она. — Знаешь, дорогая, с тех пор как твой отец… — она сделала многозначительную паузу, — оставил нас, я с трудом переношу их вид. Напоминают о бедности, которая последовала за его… уходом. — Она посмотрела на Элеонору. — Ты ведь помнишь, как нам приходилось считать каждый пенни? Благодаря твоему браку ты избавлена от этого. Хотя… — она оглядела столовую, — здесь чувствуется какая—то… скупость. Предпочитаешь минимализм? Или просто демонстрируешь отсутствие вкуса? —       Элеонора медленно положила вилку. Она смотрела не на мать, а на пламя свечи перед ней: — Я предпочитаю называть это целесообразностью, матушка. Роскошь ради роскоши — пустая трата ресурсов. —       — Ресурсов? — Леди Изабелла фыркнула. — У тебя их теперь океан, милое дитя! Можно позволить себе немного радости. Хотя бы на Рождество. Украсить дом. Надеть что—то… не похоронное. — Она жестом остановила Гривза, подносившего ей соусник. — Нет, спасибо. Твой повар… он явно переусердствует с перцем. Или это я, отвыкшая от лондонской кухни? — Она отпила глоток вина. — Кстати, о Лондоне. Я слышала, ты вращаешься в каком—то… странном кругу. Сыщики? Элеонора, это неприемлемо. Ты графиня Монтегю! Помни о своем положении. Какие слухи могут пойти… —       — Мои знакомства — моя личная забота, матушка, — прозвучало тихо, но так, что леди Изабелла на мгновение умолкла. — И они не влияют на мое положение. —       — Не влияют? — Голос матери зазвенел. — Ты наивное, дитя. Каждое твое действие, каждое знакомство — на вес золота в глазах света. Ты уже и так окружена… таинственностью. Не нужно добавлять к этому сомнительные связи. Особенно с каким—то… сыном баронета, играющим в детектива! — Она выпалила это как обвинение.       Тишина повисла густая, звенящая. Элеонора медленно подняла глаза. Изумрудный взгляд встретился с материнским. В нем не было гнева, только бездонный холод и нечто нечитаемое.       — Мистер Элмвуд, — произнесла она с ледяной четкостью, — компетентный специалист. И его происхождение безупречно. Мои связи не вызывают сомнений у тех, чье мнение для меня значимо. —       Леди Изабелла замерла. Она поняла, что зашла слишком далеко, но отступать не собиралась.       — Значимо? — язвительно повторила она. — И кто же определяет эту значимость? Ты сама? Осторожно, Элеонора. Гордыня — смертный грех. Особенно для женщины, чье положение все еще… шатко, несмотря на все её богатство. Вспомни, как быстро оно может уйти. Как ушло наше. — Она отпила вина, скрывая за этим непринужденным жестом то, как задрожала рука — от гнева или от возбуждения схватки.       Первый день подходил к концу, но битва только начиналась. Стены «Черной Магнолии», казалось, впитали яд слов и приготовились к долгой осаде. Элеонора отодвинула свою тарелку. Еда осталась почти нетронутой. Лицо девушки в свете свечей было похоже на прекрасную, безжизненную маску. Но под столом пальцы, спрятанные в складках черного платья, сжались в тугой, болезненный узел.

***

      На следующий день, вопреки всё ещё цепкому туману, запряженная парой вороных, карета графини Монтегю выехала в направлении Ист—Энда. Внутри царило ледяное напряжение. Леди Изабелла облачилась в роскошное, мрачное платье из темно—бордового бархата, дабы не «слишком выделяться» на фоне траура дочери, но и не слиться с ним:       — Благотворительность — это, конечно, похвально, Элеонора, — начала она, поправляя муфту из чернобурки. — Но тут? Среди этой… вони и грязи? Разве нельзя было просто перевести деньги через управляющего? Личное присутствие графини Монтегю в таких… местах — это демонстрация. И не всегда уместная. —       Элеонора смотрела в запотевшее окно на мелькающие серые фасады, сменявшиеся все более обшарпанными. В памяти зазвучал голос отца — сэра Эдгара, теплый, несмотря на вечную пыль библиотеки: «Дитя мое, истинное благородство — не в гербе на карете, а в умении видеть человека за его положением. Рука помощи, протянутая без высокомерия, значит больше, чем золотая монета, брошенная с высоты кареты.»       — Личное присутствие, матушка, — ответила Элеонора тихо, но твердо, не отрывая взгляда от улицы, — дает надежду. И показывает, что о них не забыли. Это не демонстрация. Это долг. И единственный способ увидеть, куда идут деньги на самом деле, — добавила она про себя.       Леди Изабелла фыркнула, выразительно понюхав флакончик с солями, который всегда был при ней: — Долг… Надежда… Ты все еще говоришь его словами. Сентиментальность опасна. Особенно здесь. —       Карета остановилась у импровизированной арки, украшенной потрепанными гирляндами из еловых веток и бумажными звездами. Это был благотворительный базар в полуразрушенном складском помещении, которое оплачивала Элеонора. Воздух внутри был густым и горячим: смесь запахов дешевой выпечки, жареных каштанов, влажной шерсти и немытых тел. Гул голосов стоял оглушительный. Здесь толпились матери с грудными младенцами, оборванные старики, босоногие дети с широкими, испуганными глазами. На столах лежали скромные поделки: грубо связанные варежки, деревянные игрушки, горшки с выгоревшими гераньками. Все для того, чтобы собрать хоть немного денег на еду и уголь к Рождеству.       Появление Элеоноры вызвало волну. Не крики восторга, а тихое, почти благоговейное движение. Люди расступались, низко кланяясь, шепча: «Графиня… Спасибо, ваша милость…». Дети тянулись к подолу её строгого черного платья, не смея прикоснуться. Леди Изабелла шла следом, как королева, вынужденная инспектировать трущобы. Лицо женщины было искажено брезгливостью, она прижимала к носу всё тот же флакончик с солями.       — Господи, этот запах… — прошипела она дочери. — Как ты можешь это выносить? —       Элеонора не ответила. Она остановилась у стола, где продавались пучки засушенных трав и скромные рождественские открытки, сделанные детьми из приюта. К ней робко подошли две девочки лет восьми, в стоптанных башмаках и поношенных, но чистых платьицах. Одна держала в руках жалкий, но тщательно подобранный букетик: несколько пожелтевших кленовых листьев, веточка вечнозеленого плюща и пара засохших, но ярко—желтых цветков бессмертника.       — Для вас, миледи, — смелее прошептала девочка, протягивая букет. Детские щечки горели румянцем смущения. — Зато, что помогаете. Чтобы у вас Рождество было хорошим. —       В глазах Элеоноры, обычно таких холодных, мелькнуло что—то теплое, почти уязвимое. Она не улыбнулась широко, но её строгие черты смягчились. Графиня наклонилась, принимая скромный дар так же бережно, как если бы ей вручали орхидеи.       — Спасибо вам, — голос звучал непривычно мягко, так, чтобы девочки её услышали и не испугались. — Это очень красиво. Я поставлю их в вазу у камина. — Она проводила их сияющие глаза, отворачиваясь. В этот миг её собственный взгляд, поднявшись, наткнулся на знакомый силуэт. Это был мистер Элмвуд!       Мужчина стоял у соседнего прилавка, где были разложены грубые глиняные свистульки, но на товар он не смотрел. Джулиан наблюдал за Элеонорой. Его сланцево—серый костюм выглядел немного чужеродно в этой обстановке, но не вызывающе. Увидев, что девушка смотрит на него, сыщик мгновенно расплылся той самой ослепительной, чуть беспечной улыбкой. Он сделал несколько шагов навстречу к ней, легко лавируя в толпе.       — Графиня! Какая неожиданная и приятная встреча в столь… оживленном месте, — его голос, звонкий и жизнерадостный, резал гул базара. Он учтиво поклонился сначала Элеоноре, потом её матери. —       Миссис Вэнхольм, как очнувшись от приступа тошноты, выпрямилась. Её взгляд, быстрый и оценивающий, как у ястреба, прошелся по Джулиану: растрепанные темные волосы, отсутствие траурных аксессуаров, легкая небрежность в костюме (несмотря на качество ткани), живой, насмешливый блеск в серо—голубых глазах. Перед собой она видела не сыщика из конторы Веббера. Она видела второго сына баронета. Без состояния и серьезных перспектив. Хуже этой оценки было его присутствие рядом с Элеонорой, еще и в этом отвратительном месте. Кусочки сложились в единую ядовитую формулу: «Попрошайка! Вертится вокруг богатой вдовы!»       — Мистер… Элмвуд, я полагаю… — произнесла она, растягивая имя, как будто пробуя его на вкус и находя отвратительным. Она не подала руки, лишь кивнула с ледяным высокомерием. — Да, слышала о вас. Вы тот самый… младший сын сэра Генри? Занятой человек, вижу. И здесь, на базаре? Или это тоже часть ваших… детективных игр? — Последние слова были произнесены с убийственной язвительностью.       Джулиан не моргнул. Его улыбка лишь слегка сместилась в сторону вежливой усмешки. Он уловил ненависть и презрение, идущие от женщины волнами.       — Отчасти, леди Изабелла, отчасти, — ответил юноша, игриво подбрасывая в руке мелкую монету, которую только что опустил в кружку для пожертвований. — Расследую досадную кражу. Некто нехороший прибрал к рукам щедрый рождественский подарок для сиротского приюта по соседству — целый ящик теплых одеял и сладостей. Дело, как вы понимаете, срочное. Дети мерзнут. — Он посмотрел прямо на Изабеллу, и в его взгляде, несмотря на легкость тона, промелькнула сталь. — А доброта, даже в Ист—Энде, заслуживает защиты, не правда ли? —       Элеонора наблюдала за этим обменом ударами, держа в руках детский букет. Она видела, как при словах Джулиана о деле и детях брезгливость на лице матери сменилась еще большим раздражением, а потом… в прищуренных глазах вспыхнула та самая опасная искра. Искра не просто презрения, а подозрения, смешанного с азартом охотника, почуявшего добычу. Изабелла увидела в Джулиане не просто нежеланного знакомого, а потенциальную угрозу своему влиянию на дочь.       — Доброта? — Женщина фыркнула. Её голос стал громче, привлекая внимание стоящих рядом. — Очень трогательно, мистер Элмвуд. Защищать одеяла… И как удобно, что ваша… защита приводит вас именно туда, где вращается моя дочь. Благотворительность — такое благодатное поле для случайных встреч, не находите? — Взгляд острых глаз скользнул с Джулиана на Элеонору, полный ядовитого намека.       Девушка почувствовала, как холодный гнев поднимается у неё внутри. Она не могла позволить матери осквернить этот момент и бросить тень на мотивы Джулиана. Графиня Монтегю сделала шаг вперед, слегка приподняв руку с букетом, как бы невзначай преграждая путь взгляду матери, направленному на дерзкого детектива. Голос её был тише обычного, но в нем зазвенела та самая сталь, которая заставляла трепетать неосторожных.       — Матушка, мистер Элмвуд выполняет важную работу по поручению конторы Веббера. Его присутствие здесь продиктовано долгом, а не праздным любопытством или… иными соображениями. — Она подчеркнула последние слова, давая понять, что улавливает намек. — И я прошу вас воздержаться от спекуляций, которые могут повредить репутации человека, делающего доброе дело. Особенно здесь и сейчас. — Изумрудные глаза, холодные и неумолимые, встретились с материнскими, не отступая. В них читался четкий приказ: «Остановись. Сейчас же!»       Леди Изабелла замерла, слегка откинув голову. Щеки покрылись нездоровым румянцем. Она не ожидала такого прямого и публичного отпора, так как привыкла, что Элеонора отмалчивается или уходит в себя. Дочь никогда не защищала кого—то открыто. Особенно такого, как этот Элмвуд. Молчание повисло густое, тяжелое. Даже шум базара вокруг них на мгновение стих, почувствовав напряжение.       Джулиан наблюдал за этим молчаливым поединком с непроницаемым лицом, лишь слегка приподняв бровь. Понять, что его присутствие стало катализатором чего—то очень опасного между матерью и дочерью было весьма просто. И та искра, которую молодой человек уловил в глазах леди Изабеллы, обещала проблемы. Поэтому он сделал еще один легкий, учтивый поклон, скрыв эмоции за формальной улыбкой.       — Дамы, прошу прощения, что отвлек вас от благородного дела, — ловкое прощание для выхода из зоны напряженности. — Мне пора, след ждет. Желаю вам плодотворного дня. —       Взгляд серо—голубых глаз на мгновение задержался на Элеоноре, став чуть теплее, — Графиня, прекрасный букет. Действительно замечательный. — И, ловко развернувшись, мужчина растворился в толпе так же быстро, как и появился, оставив двух женщин в звенящей тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом базара и тревожным стуком сердца Элеоноры. Детский букет из желтых листьев вдруг показался ей невероятно тяжелым.  

Белгрейв-сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 19 декабря 1851 год.

      Спустя пару дней после ледяного столкновения на базаре «Черная Магнолия» распахнула свои двери для делового света. В Голубой гостиной, где холодное величие лишь слегка смягчалось трепещущим пламенем камина и светом дополнительных газовых рожков, собрались акционеры и заместители, управляющие угольными шахтами, входящими в империю Монтегю. Повод был серьезный — обсуждались стратегии развития и решения проблем с логистикой на севере. Воздух был густ от запаха дорогих сигар, дубленой кожи и скрытого напряжения.       Леди Элеонора Сент—Клер была безупречна. Холодный воздух гостиной, казалось, замерзал еще больше в её присутствии. Строгое черное платье от Ворта, с серебряной геометрической вышивкой по вороту и манжетам говорило о власти больше, чем любой кричащий наряд. Власти основанной на знании и контроле.       Несмотря на то, что она официально руководила обширным угольным наследием Монтегю всего несколько месяцев после смерти мужа, её присутствие на квартальном собрании управляющих и инженеров не вызывало снисходительных улыбок. Те, кто уже столкнулся с методами графини — будь то через её личного аудитора, мистера Ривза, или в ходе предыдущих, шокирующе кратких встреч — знали: за ледяной внешностью скрывается острый, аналитический ум, способный видеть не состыковки там, где другие видели лишь столбцы цифр. Вопросы на предварительных встречах были точны, как скальпель, а осведомленность: в бухгалтерских тонкостях, геологии пластов, логистике перевозок и даже в опасностях рудничного газа или слабости определенных типов крепления — вне всяких сомнений. Она говорила мало, но каждое слово было взвешено и било в цель, заставляя даже видавших виды управляющих ёжиться.       Сейчас она сидела во главе стола из темного дуба. Её поза была безупречно прямой, а руки сложены на папке с отчетами. Перед ней разворачивался ритуал представления данных: управляющие шахтами докладывали о добыче, расходах, авариях и простоях. Гул голосов, перешептывания, скрип стульев — все это было фоном, который она отсекала, фокусируясь на цифрах и интонациях докладчиков. Изумрудные глаза скользили по строчкам в копии отчета, сравнивая их с устными показаниями. Умелая хозяйка видела: подземные галереи, наполненные скрежетом вагонеток, стуком кирки и кашлем рабочих, сложную механику подъема угля на поверхность, ветхие жилища шахтеров и лавки, где им продавали товары в долг, привязывая к шахте.       Мистер Норентон, управляющий шахтой «Глубокий пласт» — крепкий мужчина с седыми висками и руками, все еще хранящими память о работе забойщиком в молодости — докладывал о плановом ремонте вентиляционной системы, вызвавшем простой.       — …Таким образом, графиня, — его голос, привыкший командовать под землей, звучал здесь с натянутой почтительностью, — общий простой вагонеток на участке №3 составил 72 часа за отчетный период. Это в рамках допустимого при таких работах, учитывая… —       — Мистер Норентон, — тихий, но неоспоримо властный голос легко перекрыл сухую речь и негромкий гул бесед за столом. Атмосфера стала такой, словно что-то разрезало натянутую нить. Все взгляды мгновенно устремились к ней. — Ваши цифры по простою вагонеток на участке «Глубокий пласт» — 72 часа, как вы только что сказали, — она слегка коснулась пером строки в своем отчете, — расходятся с отчетом инженера Маклина, представленным в приложении 4б. Он указывает 75,5 часов. 5% расхождения. —       В зале воцарилась тишина. Норентон замер, его щеки под смуглой кожей слегка побледнели. 5% — это не ошибка наборщика. Это либо попытка сгладить цифру, либо неучтенный инцидент. Элеонора знала, что Маклин — молодой, педантичный шотландец — имел репутацию скрупулезного фиксатора. Его данные о простое, записанные в сменных журналах у ламповой, были детализированы до минуты.       — Гр—графиня, — начал Норентон, слегка запнувшись, — должно быть, небольшая неточность в сводке… Или инженер Маклин учел время на пересменку и профилактику, которое обычно не включается в чистый простой из—за ремонта… — Он пытался найти объяснение, но его голос потерял уверенность под её непроницаемым взглядом.       — Мистер Норентон, — Элеонора не моргнула. Изумрудный взгляд был холоден и сосредоточен, как у хищника, обнаруживший слабость у добычи. Каждый слог звучал как удар молотка по наковальне, — объясните точное расхождение в 3,5 часа. Не «неточности» или «особенности учета», а фактическое расхождение до конца этого совещания. — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя угрозе нависнуть в воздухе. — Или, — голос стал еще тише, но от этого только опаснее, — я пришлю своего аудитора, мистера Ривза, разобраться на месте. И он начнет не с ваших сводок, а со сменных журналов ламповой и опросов бригадиров участка №3. Вы ведь понимаете, что 3,5 часа простоя вагонеток — это не просто цифра. Это недополученные тонны угля. Это лишние часы работы людей в забое, ожидающих порожняк. Это вопрос эффективности и, в конечном счете, прибыли шахт. —       Последние слова прозвучали как приговор. Норентон понял, что отговорки не пройдут. Графиня знала слишком много. Она знала не только цифры, но и процесс. Знать о существовании сменных журналов у ламповой — это одно. Понимать, что именно там кроется правда о каждом часе простоя — это уровень осведомленности, пугающий для человека, никогда не спускавшегося в шахту глубже уровня конторы.       — К—конечно, графиня, — он кивнул, чувствуя, как капли пота выступают на лбу. — Сейчас же все перепроверю лично. — Его тон был подобострастным, в нем звучала откровенная тревога. Он мысленно уже проклинал клерка, допустившего оплошность, или бригадира, не доложившего о какой—то мелкой поломке: «5% — как она это увидела среди десятков столбцов цифр?»       Элеонора лишь слегка кивнула, перенося свой ледяной, аналитический взгляд на следующего докладчика. Палец уже указывал на другую строку в другом отчете. Работа продолжалась. Она не просто управляла шахтами — она вскрывала их, слой за слоем, как геологический пласт, выявляя неэффективность, расточительство и попытки сокрытия с хирургической точностью. Каждая сэкономленная минута простоя, каждая выявленная махинация с поставками крепи или углем, отпущенным в счет зарплаты, укрепляла её власть и увеличивала доходы состояния. Графиня знала цену углю — и цену человеческой хитрости и лени. Она была готова платить только за первое, безжалостно искореняя второе.       Тяжелые, резные дубовые двери гостиной графини Монтегю бесшумно распахнулись под рукой Гривза, впуская волну прохладного воздуха из холла и троих мужчин. Внезапно возникшая тень перекрыла мягкий свет газовых рожков, и атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Деловая сосредоточенность сменилась почтительным, чуть напряженным ожиданием.       Вошел сэр Генри Элмвуд. Он был воплощением викторианского патриархата, высеченным из гранита условностей. Его строгий темно—серый костюм из тончайшей шерсти казался доспехами респектабельности, а высокий жесткий воротник рубашки подпирал челюсть, придавая образу еще более непреклонное выражение. Лицо его, обрамленное аккуратной седой бородкой, было мрачным, словно он нес на плечах не только вес своего титула, но и все тяготы Империи. Каждый шаг по роскошному персидскому ковру отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Он окинул присутствующих властным, оценивающим взглядом, сделав легкий, почти невидимый кивок в сторону Элеоноры. Баронет являлся миноритарным акционером и партнером угольной империи Монтегю. Семья Элмвуд, в частности сам сэр Генри, долгое время поддерживала связь с покойным графом. Его нынешнее присутствие — прекрасная демонстрация связи с прежним управлением и попытка сохранения влияния в делах наследницы. Кроме того, сэр Генри имел весьма крупную финансовую долю в йоркширских угольных шахтах. Собрание было для него шансом лично оценить состояние дел, проверить эффективность управления Элеоноры и защитить свои вложения. Такой человек не доверился бы «женскому» отчету на бумаге.       Рядом с ним, словно тщательно отполированное отражение в чуть искривленном зеркале, шагал Джеймс Элмвуд, старший сын и наследник. Он был чуть выше отца, подтянутый и менее массивный. Лицо отличалось резкими чертами, тяжелой челюстью, явно унаследованной от барона, и волосами цвета воронова крыла, уложенными с прямым, надменным пробором. Но главным среди всего было его бесстрастное выражение лица, как символ человека, безраздельно владеющего своим положением. Костюм безупречен, галстук завязан с математической точностью, а на жилете поблескивала тяжелая золотая цепочка карманных часов — символ ожидающего его состояния.       Старший из братьев излучал спокойную, непоколебимую уверенность в своей значимости. Войдя он склонил голову в сторону хозяйки дома. В его глазах читалось уважение к графине и капля удовлетворения от собственного соответствия обстановке.       Сэр Генри считал своим долгом приучать наследника к серьезным делам. Поэтому при удобном случае знакомил его с важными фигурами и демонстрировал «правильный» подход к управлению капиталом. Сегодняшний день не стал исключением. Очередной практический урок для Джеймса под отцовским контролем.       Стоит добавить, что для старого баронета графиня Монтегю весьма крупный, а потому важный игрок. Сэр Генри видел в ней потенциального, при этом крайне загадочного, делового партнера. Его личное присутствие позволяло оценить её слабости, связи и стиль. Да, даже такой консерватор, как сэр Генри, мог испытывать любопытство, желая увидеть «Черную Магнолию» и её хозяйку в деле.       И лишь потом, словно намеренно отстав на полшага, нарушая стройную линию патриархального величия, вошел Джулиан. Его бежево—песочный костюм из мягкого твида выглядел весьма неформально на фоне строгой черно—серой гаммы отца и брата — но очень живым. Солнечное пятно в этой мрачноватой роскоши. Легкая небрежность в узле галстука, чуть растрепанные шоколадные волосы и глаза. Те самые серо—голубые глаза, которые сейчас метнули быстрый, как молния, взгляд на сложившуюся обстановку.       «Боже, каменный мешок,» — пронеслось в голове Джулиана, пока он делал формальный поклон. «И зачем отец потащил меня сюда? Просиживать штаны среди этих монументов скуки и слушать, как они переливают из пустого в порожнее о ценах на уголь…»       Но затем его взгляд нашел леди, сидящую во главе стола в своем привычном черном цвете, холодную и безупречную, как алмаз. И в глубине глаз, скрытых за мгновенной формальностью поклона, мелькнула та самая искорка — смесь веселья, тепла и немого вопроса: «Выдержим?».       Леди Изабелла Вэнхольм, восседающая чуть в стороне в глубоком кресле, словно почетный судья или, вернее, бдительный надзиратель, не пропустила этой искры. Острый, как игла, взгляд женщины, привыкший выискивать малейшие изъяны и скрытые смыслы, мгновенно зафиксировал движение глаз Джулиана и едва уловимое изменение в его позе, когда он посмотрел на Элеонору. Тонкие, подведенные сурьмой, губы сжались в жесткую, недовольную линию. Брови чуть приподнялись в выражении ледяного презрения.       «Вот он, этот выскочка, младший сынок без гроша за душой и без будущего!» — Мысль ядовито сверлила её сознание. «Вертится вокруг Элеоноры, как муха вокруг меда. И она… она позволяет это! Этот взгляд… Нет, это не просто вежливость. В этом что—то есть. Что—то неприличное!». Подозрения, зародившиеся на благотворительном базаре, укрепились, как сталь, закаленная в холодной ненависти.       Собрание возобновилось. Зазвучали голоса управляющих, цифры из отчетов о добыче угля в Йоркшире, размеры поставок и расходов. Воздух сгустился от важности и скуки.       Джулиан старался сохранять вид внимательности, но мысли блуждали. Скучающий сыщик изучал сложный узор на ковре под ногами — переплетение замысловатых восточных мотивов, что казались куда интереснее, чем графики производительности. Периодически чувствуя на себе два совершенно разных взгляда: серьезный, аналитический взгляд Элеоноры, который сканировал комнату, отмечая каждую деталь, и ядовитый, колючий взгляд леди Изабеллы, что буквально прожигал его кожу, полный немого осуждения и предвзятости. Поддавшись усталости, мужчина чуть подавил зевок. Стало душно. Сухость во рту напомнила о жажде. Поймав взгляд одного из слуг, стоящих у стены с подносом, Джулиан сделал едва заметный жест — два пальца, слегка сведенные к губам. Молодой официант, ловкий и тихий, как тень, засуетился и, спустя несколько мгновений, приблизился.       — Прошу вас, сэр, — прошептал официант, едва слышно, протягивая высокий бокал с кристально чистой водой. Ледяные кубики мелко позванивали о хрусталь.       — Благодарю, — улыбнулся Джулиан, принимая бокал. Его улыбка была искренней, благодарной. Он сделал небольшой, освежающий глоток. Вода была холодной, чистой, но… странной. Поначалу все складывалось нормально. Просто вода. Но уже через полчаса на языке появилось слабое, чуть сладковатое послевкусие, неуловимо знакомое и не из приятных, — химическое, терпкое. Однако Джулиан не придал этому значения — может, от хрусталя, может, от льда. После чего вернулся к созерцанию ковра, пока сэр Генри что—то важно бубнил о «незыблемости традиционных ценностей в управлении промышленностью».       Внезапно голос отца показался далеким и гулким. Именно тогда он почувствовал первое странное ощущение. Небольшое тепло, разлившееся не снаружи, от камина или духоты, а изнутри. Оно исходило от желудка, легкой волной поднимаясь к груди. Как от глотка хорошего бренди, но без приятного жжения. Тепло было странным, тревожным. Джулиан слегка поерзал в кресле, пытаясь отогнать нарастающее беспокойство. Затем пришла слабость. Она накатила внезапно, как морская волна, сбивающая с ног. Не просто усталость от скуки, а физическая, глубокая слабость. Веки вдруг стали непомерно тяжелыми. Силы будто вытекали из него, как песок из перевернутого стакана. Он попытался сосредоточиться на отчетливом голосе Элеоноры — она что—то говорила о «производительности на тонну угля», слова были четкими, логичными. Но звук голоса стал отдаленным, приглушенным, словно доносился из—за толстой стеклянной стены или из глубины колодца. Слова теряли смысл, превращаясь в белый шум.       Ковер под ногами словно ожил. Традиционные узоры начали двигаться, переливаться, плыть. Зеленые и бордовые завитки закружились в медленном, гипнотическом танце. Джулиан инстинктивно попытался встать, опереться о высокую резную спинку своего кресла из черного дерева. Но рука, посланная мозгом, не нашла опору. Пальцы скользнули по гладкому лакированному дереву, не зацепившись. Он почувствовал, как теряет равновесие, как мир наклоняется.       Дыхание. Вот что стало настоящим кошмаром. Вдруг стало невыносимо тяжело дышать. Словно невидимая, ледяная удавка сжимала горло изнутри. Он судорожно глотнул воздух, но в легкие будто попадал не живительный кислород, а раскаленный, тяжелый песок. Каждый вдох давался с мучительным усилием, сопровождался коротким, хриплым звуком где—то глубоко в груди. Его грудную клетку сдавила невидимая свинцовая плита, не давая расшириться.       Зрение. Оно сужалось стремительно, как диафрагма фотокамеры. Периферия погрузилась во мрак. Туннель. Все, что осталось — узкий, дрожащий туннель зрения. И в конце этого туннеля, как единственный маяк в наступающей тьме, мелькало черное платье Элеоноры. Её фигура и лицо — расплывались, теряя четкие очертания, и тонули в нарастающей туманной дымке. В висках застучал тяжелый, глухой молот — пульс, бешено ускорившийся, заглушающий все другие звуки. Последнее, что он успел подумать, прежде чем тьма поглотила его полностью, было ощущение жгучего стыда — упасть здесь, сейчас, при ней, при них всех… и панический вопрос: «Что со мной?!»

***

      Леди Элеонора как раз заканчивала фразу. Ровный голос резал тишину гостиной: «…следовательно, инвестиции в угольные шахты Йоркшира требуют не только капитала, но и безупречного контроля за…». Щелк. В сознании сработал внутренний детектор, куда более точный, чем любой прибор в лаборатории младшего Элмвуда. Взгляд, отточенный годами наблюдения за малейшими изменениями в мимике, дыхании, пульсации вен, мгновенно сместился с управляющего на Джулиана.       Цвет лица, только что игравший здоровым румянцем на его скулах, сбежал, оставив кожу мертвенно—серой. Обычно ясные, насмешливые серо—голубые глаза, всегда искрящиеся азартом или иронией, помутнели, словно их заволокло грязным льдом. Они смотрели сквозь пространство, не фокусируясь, стеклянные и пустые. Молодой человек сидел неестественно прямо, застыв в своей позе, будто статуя, внезапно пораженная ужасом. По его рукам, все еще сжимающим пустой хрустальный стакан, пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь — как у птицы, попавшей в силки. И главное — дыхание. Оно было поверхностным, частым, хватающим воздух короткими, судорожными рывками, с едва слышным, но леденящим душу хрипом на вдохе. Звук, напоминающий ржавую пилу по кости.       Весь её мир, все расчеты, цифры, планы — мгновенно испарились. Под ледяной маской графини Монтегю, столь привычной и надежной, вспыхнул первобытный ужас. Он обжег горло изнутри, как глоток кислоты. Девушка резко оборвала управляющего, который, раскрыв рот, пытался что—то пробубнить про вагонетки:       — Мистер Элмвуд? — Голос прозвучал громче и резче обычного, словно взрезая тишину лезвием по шелку, привлекая внимание всех присутствующих. В нем не было привычной сдержанности — только сталь и тревога. — Вы неважно выглядите. Вам дурно? —       Джулиан медленно, с мучительным усилием, повернул голову в её сторону. Взгляд скользнул по женскому лицу, пытаясь поймать фокус, но не смог. Губы, обычно складывающиеся в дерзкую ухмылку или язвительную усмешку, беспомощно шевельнулись. Он пытался что—то сказать, сформулировать хоть слово, но вместо звуков из горла вырвался лишь хриплый, прерывистый стон — звук утопающего. В последний миг ясности он увидел её изумрудные глаза. Не привычный холод аналитического ума, не светскую маску вежливой отстраненности, а настоящую, неистовую тревогу и искренний, человеческий ужас. Этот взгляд стал последним образом в стремительно сужающемся мире.       Потом пространство вокруг бешено закружилось, накренилось под невозможным углом. Звуки — возгласы гостей, потрескивание камина, голос Элеоноры — ушли, словно их заглушили ватой, погрузив в звенящую, нарастающую пустоту. Затем наступила тьма. Хрустальный бокал выскользнул из его бессильных пальцев и разбился о дубовый паркет с пронзительным, режущим звоном, похожим на крик. Джулиан рухнул вперед, как подкошенный, тяжело ударившись плечом о край стола, прежде чем безжизненно сползти на пол.       Тишина. Не просто пауза, а гробовое, ошеломляющее безмолвие, накрывшее гостиную тяжелым саваном. Его нарушали лишь треск дров в камине — вдруг ставший оглушительно громким — и тот самый жуткий, прерывистый хрип, вырывавшийся из груди Джулиана. Он звучал как предсмертный рапорт угасающей жизни. Потом тишину взорвал хаос:       — Боже милостивый! Что это?! —       — Господи, что с ним?! —       — Обморок? —       — Воды! Кто—нибудь, воды! —       Элеонора мгновенно оказалась рядом с ним, опустившись на колени на холодный паркет. Она не обращала внимания на суету гостей и заломы на дорогом бархате платья. Движения девушки были лишены паники — напротив вооружены быстрыми, точными, отточенными знаниями. Пальцы с ледяной скоростью нащупали пульс на шее — под кожей бешено, как у загнанной птицы, билась тонкая, нитевидная волна. Слишком частый. Она приподняла веко — зрачок был огромным, черным, почти поглотившим радужку. Он вяло, с запозданием сужался под резким светом люстры. «Отравление. Симптомы… стремительные. Бледность, цианоз (губы синеют), угнетение дыхания, тахикардия, мидриаз… Цианид? Никотин? Аконит?» — пронеслось в её голове с безумной, нечеловеческой скоростью, сметая все остальное.       Она сорвала с его шеи галстук. Решительными действиями расстегнула верхние пуговицы рубашки, освобождая горло и грудь. Без колебаний резко ударила пострадавшего по щеке — звонкая, оглушительная пощечина, призванная вернуть Джулиана в сознание.       — Господа помогите! — голос, резкий, командный, прорезал панику, как сирена. В нем не было просьбы — только приказ. — Ему нужна немедленная медицинская помощь! Дыхание нарушено! —       Сэр Генри Элмвуд, лицо которого секунду назад пылало багрянцем негодования по поводу «неуместного поведения» и «срыва важного собрания», мгновенно побледнело, как мел. Все его важность, гнев, напускное величие сдулись, обнажив растерянного, испуганного старика. Он ринулся вперед, сметая стул на своем пути. Дорогие туфли скользили по паркету. Джеймс последовал за ним. Его безупречная респектабельность треснула, как фарфоровая маска, обнажив шок и беспомощность. В глазах читался ужас и какое—то детское непонимание.       — Джулиан?! Сын мой! Что случилось?! — Голос сэра Генри дрожал, срываясь на хрип. Он упал на колени рядом с Элеонорой, схватив Джулиана за плечи, тряся его, будто пытаясь вытряхнуть из забытья. — Очнись! Джулиан! Говори! —       — Отравление, — холодно, как хирург, констатировала Элеонора, поднимаясь. — Чай! Крепкий! Сюда! Быстро! —       Слуги бросились выполнять приказ. Графиня с помощью сэра Генри и Джеймса приподняла Джулиана. Когда чай подали, она, крепко сжав его челюсть, влила в безвольный рот три стакана: «Танин… — лихорадочно ворошились мысли, — должен осадить алкалоиды, не дать им всасываться дальше…»       Затем она осторожно развернула его, поднесла черенок ложки к корню языка и надавила. Тело Джулиана содрогнулось в мучительном спазме, последовала рвота. После этой изматывающей судороги он тяжело моргнул и обмяк, полностью отключившись. Голова сына бессильно упала на руки отца.       Изумрудные глаза, острые как скальпели, метнулись к осколкам разбитого бокала, к каплям воды на паркете. Затем стремительно просканировали комнату, выискивая того самого официанта. Его нигде не было видно. Исчез. «Слишком удобно», — промелькнула мысль.       — Ему нужен врач. Срочно в больницу Святого Варфоломея. У них лучшая токсикология и самое современное оборудование для таких случаев. Гривз! — Зов прозвучал, как удар грома, заставляя вздрогнуть даже самых растерянных гостей. Дворецкий появился в дверях мгновенно, словно материализовался из тени. Его лицо оставалось непроницаемой каменной маской самурая, но в глубине темных глаз вспыхнула искра экстренной готовности. Он уже оценил ситуацию одним взглядом.       — Карету! Четверкой! — Приказала хозяйка, чеканя слова, как пули.       Сэр Генри и Джеймс поднимали обмякшее тело Джулиана, за ними поднялась Элеонора. Её лицо было воплощением ледяного, безупречного спокойствия — щитом против хаоса. Но внутри бушевал ураган. Бешеный гнев за покушения здесь, в её доме, смешался с леденящим страхом за дерзкого, неудобного, талантливого человека, который… стал чем—то важным в её жизни. Безжалостный, молниеносный анализ складывал факты в чудовищную картину.       Холодный изумруд прекрасных глаз, как отравленный кинжал, скользнул по лицам гостей и остановился на матери. Леди Изабелла стояла в стороне у камина. Оставаясь в тени, она вела себя слишком тихо. Не проявила ни капли волнения, ни искры человеческого сочувствия. На её лице, обрамленном седыми локонами, читалось лишь глубокое, почти зловещее удовлетворение, а в глазах, устремленных на уносимого мужчину, горел странный, торжествующий огонек. Как будто мгновение назад здесь произошла не трагедия, а долгожданное исполнение плана.       «Этим же взглядом вы провожали отца, матушка?» — пронеслось в голове Элеоноры. Однако на этот раз мысль была наполнена смертельной, ледяной угрозой. Она сжала руки в кулаки так сильно, что острые ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на безупречной коже. Детали мозаики начинали складываться в чудовищную, неоспоримую, расчетливую попытку убийства.       Она проводила взглядом Элмвудов, уносящих Джулиана, а затем медленно, с ледяным достоинством, обвела взглядом потрясенных, перешептывающихся гостей. В гостиной снова воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь удаляющимся стуком копыт по мостовой и стуком её собственного сердца в ушах.       — Господа, — произнесла леди Сент—Клер. Тихий голос зазвенел в тишине, как удар хрустального колокола, не оставляя места для возражений. — Собрание, по очевидным и трагическим причинам, объявляется закрытым. Гривз проводит вас к выходу. — Она спешно удалилась прочь. Ход игры изменился. Кто-то перешел черту, и графиня Монтегю намеревалась наказать виновного. Холод в её изумрудных глазах был глубже арктических льдов. Он гарантировал, что расплата будет неотвратимой и страшной. Тишина в гостиной стала осязаемой, тяжелой, как предчувствие бури.

***

      Тусклый рассвет за окнами палаты больницы Святого Варфоломея казался отражением состояния Джулиана. Ему еще раз дали рвотное средство — сироп ипекакуаны (распространенный рвотный корень). И сейчас он лежал неподвижно, бледный, как мраморная статуя на фоне грубых больничных простынь. Только слабый и ровный подъем груди под одеялом свидетельствовал о жизни. Воздух пах лекарствами и тишиной, нарушаемой мерным тиком часов.       Дверь палаты приоткрылась бесшумно. Первой вошла Элеонора. Она выглядела безупречно, как всегда — черное платье, волосы убраны в строгую прическу. Но тени под глазами, глубже обычного, и легкая бледность выдавали бессонную ночь. За ней, словно мрачные тени, втиснулись Джек Хопкинс, Эллен Брайт и Томми О’Лири. Лицо Джека было красным не только от привычного ворчания, но и от подавленного волнения. Эллен закусила губу, её пальцы нервно теребили уголок платка. Томми, обычно такой вертлявый, стоял притихший, с огромными глазами, полными немого вопроса: «Почему?». Они замерли у порога, пораженные видом своего обычно неугомонного коллеги, лежащего без сознания и сил.       — Доктор, — голос Элеоноры, тихий, но не допускающий возражений, разрезал тишину. К ней подошел молодой врач с усталым лицом. — Как он? —       — Графиня, Мистер Элмвуд перенес тяжелое отравление. Токсикологический анализ крови наиболее соответствуют отравлению Hyoscyamus niger, — ответил врач.       — Белена? —       — Приятно удивлен вашей осведомленности. Верно. Доза… — врач сделал паузу, — была смертельной. Скорое вмешательство позволило избежать худшего исхода. Сейчас пациент стабилен, но состояние остается тяжелым. —       Элеонора слушала, размышляя: «В больших дозах белена действует почти мгновенно. Значит отравителем мог быть только один из гостей на собрании. Но в этом нет никакого смысла. Все знают, что у сэра Генри два сына, однако Джулиана многие видели впервые. Учитывая его род занятия, он крайне редко сопровождает отца. Да, и зачем травить младшего, который не имеет прямого отношения к деятельности отца?». Мысли тревожным роем путались в голове: «Кто же хотел погубить тебя?»       Не замечая задумчивости графини, врач продолжал говорить. Он пытался убедить девушку, что сделает всё возможное для мистера Элмвуда. Не успел он договорить, как вздрогнул: собеседница одним резким движением остановила его.       — Благодарю вас, доктор. Прошу оставьте нас. — Врач кивнул, понимая, что с этой женщиной спорить бесполезно. Он вышел.       Элеонора жестом велела команде остаться у двери и подошла к кровати. В палате остались только они двое — она и спящий Джулиан. Шум города за окном казался далеким и нереальным. Она почти обрушилась на жесткий стул у изголовья, словно ноги внезапно отказали. Её всегда безупречная, как стальной прут, осанка дрогнула, выдав невидимую дрожь, пробежавшую по спине.       Взгляд, тяжелый от непролитых слез, скользнул по бледному, почти восковому лицу Джулиана, задержавшись на: резкой линии скулы, подчеркнутой тонким, как паутинка шрамом, неестественно длинных темных ресницах, безжизненно лежавших на мертвенно—бледной коже, пересохших, потрескавшихся губах, шепчущих беззвучные слова боли. Рука в черной перчатке, холодная даже сквозь материал, непроизвольно потянулась, инстинктивно желая укрыть, защитить — поправить одеяло. Но замерла в нескольких сантиметрах, будто наткнулась на невидимую стену. Прикосновение стало бы кощунством, нарушением хрупкой границы этого мира, где царили только боль и беспомощный сон. Сердце сжалось в комок.       — Как же… — голос сорвался в шепот, хриплый, непривычно сдавленный. Собственные слова, всегда такие четкие и ровные, застряли в горле. Они звучали жалко, обращенные к глухим ушам. — Как же я была слепа. И вот оно наказание. — Печаль отозвалась острой болью в груди. — В прошлом я потеряла отца… Через год — мужа. Тогда я была не готова к этим потерям. И сейчас терять не готова… —       В уголках глаз заблестели слезы. Мысли невольно вернулись в день, когда произошел тот несчастный случай. Она сделала мучительный глоток воздуха, ощущая, как в горле колет сухость: «Чувствую себя потерянной, как тогда с отцом… — Ресницы задрожали, как струна перед разрывом. — Отец умер так внезапно… я не смогла ему помочь. — Девушка сжала кулаки до боли в суставах, пытаясь выдавить из себя признание. — Но тебе помочь я в силах…»       Элеонора резко сглотнула, чувствуя, как подкатывает тошнотворный ком отчаяния и ярости. Глаза жгло. Губы искривились в горькой усмешке. — Я не знаю, что произошло с отцом. Все что у меня есть — это предчувствие, что умер он не своей смертью… — Шепот окреп, стал пронзительным, как ледяная игла. — В этот раз я найду ответы… ради тебя… — её взгляд, только что туманный от боли, внезапно стал острым, стальным. Он загорелся мрачным, неумолимым огнем в сгущающемся полумраке комнаты.       Уходя, она бросила прощальный взгляд на больного друга. Губы зашептали, будто вонзая слова в его беспамятство. — Тебя не потеряю… Не потеряю… — В резком шепоте звенела нечеловеческая решимость, холодная, как лезвие. — Ты мне… — Она искала слово, чтобы описать то чувство, что пугало её своей силой. Губы дрогнули. — …важен. — Концовка вышла коряво, но смысл её был ясен.       Странное чувство заполнило пространство, обернувшись тяжким грузом в больничной тишине и предательством собственного тела. Из—под темных ресниц, вопреки всей железной воле, выкатилась единственная слеза. Горячая, обжигающе живая, она проложила блестящий, искрящийся путь по мраморно—холодной щеке Элеоноры. Она ощутила её, как пощечину, как каплю расплавленного свинца. Девушка вздрогнула всем телом, словно кожей коснулась раскаленного металла. Рука в перчатке дернулась вверх с резким, почти звериным движением и, тыльной стороной, с силой, смахнула слезу. Графиня безжалостно рубила голову собственной слабости. И всё же на щеке остался едва заметный влажный след.       Уже в коридоре Элеонора мгновенно вернула себе безупречный вид и повернулась к команде. Взгляд скользнул по их обеспокоенным лицам: по Джеку, чьи кулаки были сжаты, по Эллен, смахивающей слезу, по Томми, пытающемуся выглядеть стойким. Душа девушка наполнилась теплом: «У Джулиана есть верные друзья. Они его не оставят…».       — Это нападение на одного из агентов конторы. Уверена мистер Веббер с особым вниманием возьмется за это дело. — Голос зазвенел, как обнаженная сталь. — Однако покушение случилось в моем доме, а значит и расследование я беру под свой полный контроль. — Она сделала шаг вперед. Её тень легла на порог палаты, где лежал Джулиан. — Тот, кто посмел принести яд в мой дом, посчитав, что может безнаказанно делать, что ему вздумается, чудовищно ошибся. Ему ещё предстоит узнать, какой из меня охотник! —       Работники типографии молча смотрели на графиню. Слова девушки их явно взволновали. Смотря прямо в изумрудные глаза, они кивнули, готовые оказать ей всякую посильную помощь.       — Томми, первым делом, необходимо узнать источник яда и найти слугу, что работал в тот день. Я передам тебе список. Надеюсь, мистер Хопкинс поможет тебе. Используй все доступные ресурсы. Я намереваюсь вытащить этого человека на Свет Божий, даже если мне придется перевернуть каждый камень в Лондоне. Они узнают, что значит разозлить «Мраморную Сирену»! —       Графиня бросила последний взгляд на дверь палаты Джулиана, после чего добавила: — Мисс Брайт, прошу останьтесь с ним… — её черное платье всколыхнулось, как знамя. — Если очнется… скажите ему, что леди вышла на охоту. И я не вернусь, пока не доведу её до конца. — Аура опасности веяла вокруг графини, подобно холодному пламени. Виновному, в её праведном гневе, можно было только посочувствовать.       Покинув больницу, Элеонора намеревалась сразу же направиться в поместье, но у кареты её ожидали. Сильнее закутавшись в черный бархатный плащ, она подошла ближе. Рядом с экипажем, отчасти скрытом в тени высокого фасада, стоял сэр Генри Элмвуд.       Барон выглядел очень уставшим. Его обычно надменное лицо было серым и обвисшим, а руки, сжимавшие цилиндр, мелко и беспомощно дрожали. Когда они оказались на достаточном расстоянии друг от друга, мужчина заговорил.       — Леди Сент-Клер, — голос громовой и повелительный, прозвучал хрипло и прерывисто. Он сделал шаг вперед, заслонив собой путь к дверце кареты. Элеонора остановилась, окинув внезапного собеседника холодным и непроницаемым взглядом. Она не сказала ни слова, просто позволила ему говорить. Сэр Генри сглотнул, с трудом подбирая слова. Гордыня, годами ковавшая его панцирь, с треском ломалась под грузом случившегося.       — Я дождался вас, чтобы… выразить свою признательность. За сына. То, что вы сделали… — Он замолчал, борясь с комом в горле. — Вы спасли ему жизнь. Когда все, включая меня, оказались растеряны, вы действовали. И за это я… в неоплатном долгу. —       Он выдохнул, и его плечи слегка поникли, будто с них сняли невидимую, но невыносимо тяжелую мантию. Элеонора молча кивнула, принимая слова старого барона. Лицо девушки не выражало ничего, кроме ледяной собранности и понимания.       — Вы ничем мне не обязаны, сэр Генри, — произнесла она ровным, лишенным эмоций тоном. — Я сделала то, что должен каждый на моем месте. —       — Нет! — Мужчина покачал головой с неожиданной горячностью. — Даю слово, что найду способ отплатить вам за добро. — В голосе звучала не просто формальная благодарность, а клятва. Клятва истинного аристократа, которая для него значила больше, чем любой юридический контракт. На мгновение холод в глазах Элеоноры дрогнул, уступив место признанию и принятию этой клятвы.       — Ваше слово принято, — сказала она тихо. — А теперь прошу вас простить меня. Есть срочное дело, что требует особого внимания. —       С этими словами графиня грациозно обошла его и поднялась в карету. Сэр Генри молча отступил, провожая девушку взглядом. Он стоял неподвижно, пока карета не тронулась с места и не скрылась из виду, увозя с собой «Мраморную Сирену», готовую к возмездию.

***

      Знакомый кабинет на втором этаже левого крыла «Черной Магнолии». Как и всегда высокие стрельчатые окна выходили на засыпанный гравием внутренний двор. Поздний вечер. Свечи на столе оплавились почти до основания. В комнате пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — неуловимо-горьким, миндальным, въевшимся в тяжёлые портьеры.       Элеонора сидела в кресле, просматривая смету на следующий месяц. Несколько часов работы не прошли без следа, — глаза очень устали. Отложив бумаги, она встала и подошла к окну. Приближающаяся ночь завораживала. Непроизвольно ладони девушки коснулись холодного стекла. Вдали клубился лондонский смог, превращая луну в мутное, больное пятно.       Раздался едва слышный шелест — лёгкое движение воздуха. Комната наполнилась отчетливым ароматом сигар и коньяка, следом тёплая, тяжёлая ладонь легла ей на плечо. За спиной стоял Уильям. Его пальцы — крупные, с заметной дрожью, которой при жизни он не допускал, — сжали ткань траурного платья. Элеонора замерла, не оборачиваясь. Мужчина наклонился. Горячее, прерывистое дыхание коснулось виска, затем опустилось ниже, к шее. Губы почти коснулись кожи там, где билась тонкая, синеватая жилка. Один миг, но он сдержался. Резко выпрямился, отпустил её плечо, сделал шаг назад. В тишине кабинета этот короткий, сдавленный выдох прозвучал как всхлип.       — Знаешь, — начал он. Голос мужа был низким и хриплым, словно из-под земли, — я всегда знал, что умру не своей смертью. — Он усмехнулся — Горько… Мне так горько, любовь моя… —       Элеонора хотела обернуться, но не смогла. Тело не слушалось, словно приросло.       — Ты не плакала… я видел… — продолжил граф. Его голос стал ближе. Звучал почти у самого уха. — Это было… правильно. Я не заслужил твоих слёз… — Он запнулся, и в тишине раздался глухой, сдавленный кашель. — Прости, что не смог защитить… — Голос его оборвался, словно нить.       — От кого? — прошептала Элеонора, наконец обретя дар речи.       Но ответа не последовало. Она резко развернулась. Кабинет был пуст. Только догорающая свеча дымила, оставляя на стене чёрный, маслянистый след. — Уильям! — крикнула она, в ответ услышав лишь, как эхо заметалось по высоким углам, не находя выхода.       Она проснулась от собственного голоса. Серый, скудный рассвет пробивался сквозь круглое закопчённое окно астрономической комнаты на чердаке. Вокруг — холодный камень, запах пыли и старых карт, металлический блеск окуляра телескопа, давно не использовавшегося по назначению. Настольная лампа под шёлковым абажуром горела всё так же ровно, как тогда, когда она забылась в кресле несколько часов назад. Элеонора медленно поднялась, чувствуя, как ноет каждый сустав. Рука сама потянулась к шее. То место, которого едва не коснулись губы мужа, горело, словно обожжённое.       — Однажды я узнаю… — Отгоняя видение, она подошла к гигантской доске, превращённой в поле битвы.

Булавка №1

      Круг подозреваемых был не так велик, как могло показаться на первый взгляд. Элеонора, действуя с ледяной методичностью, приказала Гривзу составить поименный список всех, кто находился в Голубой гостиной в момент, когда Джулиану подали отравленный стакан. Всего — пятнадцать человек: десять гостей, включая её саму, сэра Генри, Джеймса, леди Изабеллу и других акционеров с управляющими, и пятеро слуг, сновавших между столом и буфетной.       Графиня лично опросила каждого, не доверяя эту щепетильную миссию никому. Её изумрудные глаза, холодные и немигающие, сканировали лица, ловили дрожь в голосах, отмечали неестественные жесты. Она потратила на это несколько часов, сопоставляя алиби, проверяя, кто из слуг приближался к графину с водой, а кто оставался у стен. Результат оказался и обнадёживающим, и зловещим одновременно: прямое отравление Джулиану могли организовать только четверо.       Первыми в этом мрачном квартете стояли сэр Генри Элмвуд и его старший сын Джеймс — отец и брат жертвы, имевшие доступ к напиткам и место за столом. Однако после их откровенного, полного искренней паники и растерянности, поведения, а также разговора около больницы Святого Варфоломея, Элеонора вычеркнула обоих. Она помнила, как сэр Генри, потрясённый до глубины души, сжимал руку сына. Джеймс же, бледный и растерянный, не мог скрыть ни ужаса, ни чувства вины — но вины не убийцы, а человека, допустившего роковую оплошность. Мотивов для покушения на младшего брата и сына у них не было. А значит, осталось двое. Сбежавший официант — безликая тень, — и её родная мать.       Какой бы удушающей ни была власть этой женщины над прошлым Элеоноры, какой бы ледяной ни оставалась пропасть между ними — Изабелла Вэнхольм оставалась её матерью. Кровь, пусть и отравленная ложью и амбициями, была общей в их жилах. Элеоноре стоило неимоверных усилий сохранить объективность и холоднокровие, вписывая это имя в свой список подозреваемых. Она не смотрела на мать сквозь призму детских обид или дочерней любви — только сквозь увеличительное стекло улик и мотивов. И мотив у леди Изабеллы был: Джулиан Элмвуд угрожал её абсолютному контролю над дочерью.       С трудом подавив внутреннее содрогание, графиня приняла решение. Она не могла позволить себе слепоту. Поэтому, помимо прочего, распорядилась установить за матерью негласное наблюдение — через Гривза и проверенную прислугу. Каждый шаг леди Изабеллы, каждый её разговор, каждый выход из комнаты отныне должны были фиксироваться. Элеонора понимала: если виновна окажется мать, это разорвёт её душу. Но если она промолчит и не проверит — это предаст всё, во что она верила. Охота только начиналась, и её первой жертвой могла стать собственная кровь.

Булавка №2

      Подозрения, словно ядовитые ростки белены, пробились на свет почти мгновенно, едва утренний туман начал таять под первыми лучами солнца. В ближайшее утро, когда парк еще цеплялся за прохладные объятия ночи, окутанный серебристой, осязаемой дымкой, сквозь которую с трудом пробивался бледный, нерешительный рассвет, Элеонора прогуливалась с матушкой. Леди Изабелла была закутана в дорогую шерстяную накидку цвета голубого льда — нарочито скромного покроя, что лишь подчеркивало её аристократическую стать и привычку к роскоши, не выставляемую напоказ, но ощутимую в каждой детали. Дамы размеренно вышагивали по гравийной аллее, где каждый камешек, казалось, был уложен с геометрической точностью, свойственной истинно английским садам. Хруст гравия под ногами звучал успокаивающе-монотонно, нарушая тишину, в которой, однако, не было покоя.       Поза Изабеллы была образцом невозмутимости — прямая спина, чуть приподнятый подбородок, руки, сомкнутые на муфте из чернобурки, — словно она искренне наслаждалась утренним променадом. Но Элеонора знала эту маску слишком хорошо. Под вуалью, прикрывавшей её собственное лицо от случайных взглядов и утренней росы, таилась ледяная сосредоточенность. Каждое движение матери, каждый вздох, каждая, казалось бы, небрежная фраза тотчас же фиксировались её острым, как скальпель, умом, складываясь в общую картину, где не было места случайностям.       — Последние дни ты стала тише прежнего, Элеонора, — нарушила молчание леди Изабелла. Её голос звучал ровно, почти ласково, но в этой ласке сквозила привычная стальная нотка. — Хотя понять можно. Не представляю, как бы я вела себя, случись такое в моем доме. — Она сделала выразительную паузу, давая ядовитому намёку пропитать утренний воздух, и затем, словно невзначай, поинтересовалась: — Как чувствует себя мистер Элмвуд? Всё ещё восстанавливается после того… досадного происшествия? —       — Лучше, — коротко ответила Элеонора, не позволяя себе лишних слов. — Благодарю, что спросили. —       — Его состояние… — Изабелла слегка наклонила голову. Взгляд из-под полей шляпы стал задумчивым, почти мечтательным, — напомнило мне об Эдгаре. —       — Об отце? — Элеонора не смогла скрыть лёгкого удивления. В голосе её впервые за утро промелькнула живая, неподдельная нота. — Ты не говорила о нём с самых похорон. —       — Хэээ… — выдохнула матушка. Этот вздох был долгим, полным той искусной, отрепетированной горечи, которую трудно отличить от истинной скорби, если не знать актрису. — Последние дни жизни он часто жаловался на сердце. Я умоляла его пойти к лекарю, но Эдгар… твой отец… всё откладывал. «Пустяки, Изабелла, всего лишь усталость», — говорил он, а сам бледнел с каждым днём, и круги под глазами становились всё глубже. — Она замолчала, глядя куда-то вдаль, на покрытые утренней изморозью лужайки. — Эта чудовищная болезнь забрала его так внезапно. Так… безжалостно. —       Элеонора задумчиво кивнула на слова матери. Однако мысли её, подобно ртути, скользили совершенно в ином направлении: «Жаловался на сердце? Откладывал визит к врачу?». Вслух же графиня Монтегю произнесла лишь то, что требовали приличия: — Он ушёл слишком рано. И слишком тихо. —       Леди Изабелла не ответила. Она лишь крепче сжала муфту и ускорила шаг, оставив дочь на несколько мгновений позади — одну на гравийной аллее, под бледным, ещё не успевшим согреть землю солнцем. И в этом одиночестве, среди спящего парка и едва уловимых запахов сырой земли и увядающих листьев, Элеонора вдруг с новой, пугающей ясностью осознала: смерть отца, скоропостижную кончину мужа и отравление Джулиана — связывала нить.

Булавка №3

      Слова, сказанные матерью тем утром, впились в сознание Элеоноры, как заноза, — не смертельно, но с каждой минутой всё глубже, всё болезненнее. Очевидно, что леди Изабелла, по-своему, пыталась её утешить. Или, по крайней мере, создать видимость материнского участия. Но в сказанном было нечто, что никак не укладывалось в картину мира, выстроенную острым умом графини.       «Отец часто ездил в долгие экспедиции, — мысленно перебирала Элеонора слова матери, шагая по знакомым коридорам «Черной Магнолии» после прогулки. — Человека с плохим здоровьем никак не могли допустить до столь трудного дела. Матушка никогда не говорила о причине смерти отца — ни тогда, ни позже. Ни слова о слабом сердце, ни о каком-либо недуге. А теперь вдруг эти жалобы, этот отложенный визит к лекарю… Стоит проверить. Стоит проверить её слова о состоянии отца».       Решение созрело не сразу. Оно выкристаллизовывалось в тишине ночного бдений, когда Элеонора, оставшись одна в кабинете, перебирала старые письма и отчёты, пытаясь отыскать хоть какую-то нить, ведущую в прошлое. И когда рассвет очередного серого лондонского утра окрасил небо в свинцовые тона, она знала, куда направится сегодня.       

Блумсбери. Уоберн-уок, 18. Кабинет доктора Эверарда. 22 декабря 1851 год.

      Старый дом на тихой улице Блумсбери хранил запахи вековых книг, йодоформа и сушёных трав. Кабинет доктора Эверарда — лечащего врача Эдгара Вэнхольма, находился на втором этаже, и Элеонора помнила эту лестницу с детства — крутую, скрипучую, с потёртыми деревянными перилами. Сколько раз она поднималась по ней, зажимая ладошкой разбитую коленку или ссаженный локоть, а добрый доктор, немолодой уже тогда, усаживал её на кушетку, промывал ранку и, улыбаясь в пышные седые усы, приговаривал: «Ну что, моя юная леди, опять покоряли вершины?»       Сегодня она поднималась по этой лестнице с иным чувством. Не боль от ушиба, а ледяная тяжесть многолетних подозрений сжимала грудь. Дверь в кабинет была приоткрыта. Элеонора постучала — три коротких, сдержанных удара.       — Войдите, — раздался из-за двери голос, хрипловатый от возраста, но всё ещё твёрдый.       Она переступила порог. Кабинет почти не изменился: те же высокие стеллажи с медицинскими фолиантами в кожаных переплётах, тот же массивный письменный стол, заваленный рецептами и банками с лекарствами, тот же запах — карболки, воска и чего-то сладковато-приторного, возможно, настойки опия, стоявшей на дальней полке. За столом, подняв голову от толстого журнала, сидел доктор Эверард.       Он постарел. Элеонора заметила это сразу: глубже стали морщины, рыжеватые некогда бакенбарды совсем поседели, а глаза, всегда такие проницательные и добрые, потускнели, приобрели цвет усталого, выцветшего неба. Доктор же узнал её мгновенно.       — Графиня… — Он начал приподниматься, но Элеонора жестом остановила его.       — Прошу, доктор, не вставайте. — Она опустилась на стул напротив, положив руки на колени. Изумрудные глаза встретила его взгляд прямо, без тени смущения или просьбы о пощаде. — Вы знаете, зачем я пришла. —       Доктор Эверард тяжело вздохнул. Вздох этот был долгим, будто он выдыхал груз, который носил в себе долгие годы. Он отложил перо, снял очки в тонкой золотой оправе и принялся медленно, почти ритуально, протирать стёкла мягкой замшей. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Лишь маятник настенных часов отсчитывал секунды с пугающей неумолимостью.       — Я знал, что однажды вы придёте ко мне, Элеонора, — наконец произнёс он. В голосе старика не было удивления, только глубокая, вековая печаль. — Знал с того самого дня, как подписал свидетельство о смерти вашего отца. —       — Выходит, мои подозрения… — Элеонора не договорила, давая ему возможность самому продолжить.       — Вы с детства были внимательной и умной леди. — Доктор надел очки и посмотрел на неё поверх стёкол. — Ваш отец… Генри… он приложил все усилия для этого. Читал вам вслух древних философов, учил отличать истину от лжи, видеть то, что другие стараются скрыть. — Он замолчал. Пальцы нервно забарабанили по столешнице. — Я не горжусь тем, что скрыл правду от вас. Не горжусь, что подписал те бумаги. Я понимаю, если вы пожелаете справедливости. Если захотите, чтобы меня лишили лицензии, отдали под суд… —       — Прошу, не надо, — перебила Элеонора. Голос её, обычно такой холодный, дрогнул едва уловимой нотой. — Отец доверял вам. Вы были его другом, а не просто лекарем. Вашего письменного признания будет более чем достаточно. Я не требую большего. —       Врач печально выдохнул. Плечи его поникли, словно невидимый груз, наконец, придавил его к земле. Он потянулся к верхнему ящику стола, достал оттуда тяжёлый, перевязанный тесёмкой конверт и положил перед собой, но не раскрыл.       — Когда я готовил к похоронам вашего отца, — начал доктор тихим шёпотом, словно боясь, что стены могут услышать, — то обнаружил несколько… странностей. На его теле. — Пожилой лекарь поднял глаза на Элеонору. — Простите, графиня, это может быть неприятно. Вы уверены, что хотите… —       — Не волнуйтесь, — перебила она. Зазвучала сталь, та самая, что заставляла трепетать самых надменных аристократов. — Я готова. Говорите. —       Доктор Эверард кивнул, словно принимая её приговор, и медленно, будто вытаскивая иглы из собственного тела, начал перечислять:       — Расширенные зрачки. Неравномерные, почти не реагирующие на свет. Венозное полнокровие кожных покровов шеи и плечевого пояса — тёмные, застойные пятна, которых не могло быть при сердечной недостаточности. И… стойкая, мелкопузырчатая пена у отверстий носа. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в тишину кабинета. — Все эти признаки… характерны для отравления некоторыми растительными алкалоидами. Те, что вызывают паралич дыхательного центра и угнетение нервной системы. —       — Белена… — закончила за него Элеонора.       Голос её был тихим, ровным, почти безжизненным, как у человека, что слышит приговор, который уже давно вынесен в его собственной душе. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неопровержимые, как камни на могильной плите.       Доктор Эверард медленно кивнул. Его лицо было серым, измождённым, словно сама исповедь отняла у него последние силы.       — Да. Белена. Или, возможно, смесь с чем-то ещё — я не берусь утверждать наверняка, ведь вскрытия не проводилось, а токсикологические пробы… тогда никто не требовал. Но я видел достаточно, чтобы понять: ваш отец не умер от больного сердца. Его убили. —       Элеонора не шелохнулась. Сидела прямая, как мраморная статуя, её бледные пальцы сжимали ткань платья так сильно, что костяшки побелели. Только в глубине изумрудных глаз, в их непроглядной, ледяной зелени, зажегся огонь — холодной, ослепительной ярости, которую она сдерживала огромным усилием воли.       — Кто? — спросила она, хотя ответ уже знала.       Врач покачал головой, и в этом жесте было бессилие человека, который давно догадывался, но не смел произнести имя вслух.       — Я не могу утверждать наверняка. Не имею права. Но… — он посмотрел на конверт, лежащий перед ним, и подвинул его к Элеоноре. — Здесь всё, что я смог вспомнить. Мои записи, мои свидетельства, мои… сомнения. Возьмите. Делайте с ними что считаете нужным. —       Элеонора взяла конверт. Он был тяжёлым — не столько бумагой, сколько грузом правды, которую она теперь должна была нести.       — Благодарю вас, доктор, — произнесла девушка, вставая. — Вы поступили честно. Ныне, когда время упущено, когда все улики остыли… ваше признание — единственное, что осталось. Этого достаточно. —       Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, добавила: — Я сохраню ваше имя в тайне. Вы не заслуживаете суда толпы. Только… пожалуйста, будьте осторожны. Тот, кто однажды отравил отца, может убрать случайного свидетеля. —       — Я стар, графиня, — тихо ответил доктор Эверард. — Мне немного осталось. Помнить… я буду помнить вашего отца. И молиться, чтобы правда восторжествовала. —       Элеонора не ответила. Она вышла в коридор, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ней с глухим, окончательным стуком. В руке она сжимала конверт, в котором лежала не просто бумага — в нём лежало доказательство убийства. Доказательство того, о чем она смела и предполагать.       Солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, но его свет показался Элеоноре холодным, безжизненным — как и её собственное сердце, которое только что получило тяжелый удар.

Булавка №4

      Тем временем по грязным, запорошенным снегом улицам беднейших кварталов носился Томми. Его огненно-рыжие вихры, как сигнальный флажок, мелькали среди толпы, а быстрые ноги, привыкшие к погоням и увёрткам, стучали по булыжникам. Он знал каждую подозрительную аптечную щель в Уайтчепеле. Искал старую Мэгги — «аптекаршу от отчаяния», чья память была хроникой темных дел Ист—Энда. Нашел её, кряхтящую над ступкой в закопченной лавчонке, пахнущей сушеными травами и крысиным пометом. Мальчишка с природным обаянием и энергией быстро разговорил старушку. Подробности же долгой беседы передал леди Элеоноре уже в типографии «Гриффин».       Стоя перед строгой графиней, Томми, едва отдышавшись, выпалил свой доклад. Его щеки пылали от мороза и волнения, а глаза победно горели: — Старушка Мэгги, мисс! — Начал он, пытаясь выровнять дыхание. — Помнит, как ломоту в своих костях, что пару недель назад к ней заходила важная дама! В добротном платье и лицом, скрытым за вуалью! Назвалась миссис Смит. — Юный разносчик газет презрительно фыркнул. — Говорила, мол, что ей нужны корни белены. Для отвара от зубной боли. — Томми вдруг замялся, сглотнув. Его взгляд метнулся к непроницаемому лицу Элеоноры. — Мэгги, не дура, заподозрила неладное. Но дама дала золотую монету, такую толстенькую! — Томми показал размер пальцами. — После чего пригрозила тихонько, да так что у старухи мороз по коже пошел! Та и продала ей сушеный корень белены. — Склонив голову, юный О’Лири замолчал.       — Ясно… — Элеонора сидела за массивным столом в «Гриффине». Слушая рассказ Томми, графиня непроизвольно сжала пальцы в тугой замок. За несколько дней, она мало продвинулась в деле. Попытка отравления слилась с её семейной драмой. С каждым шагом, с каждой новой деталью в голове начинал бушевать хаос. Внутреннее чутье, то самое, что помогало ей не раз, вопило неистовым набатом, заглушая голос разума, который еще пытался найти рациональное объяснение.       — Мне стоит еще раз всё проверить. — Скромный ответ прозвучал больше для нее самой, чем для Томми. Откинувшись на спинку стула, она устремила взгляд в пустоту за окном, где в ярком танце кружились снежинки. Голос звучал устало, но непоколебимо.

Булавка №5

      Пока Элеонора продумывала следующий шаг, вернулась Мэри. Секретарь конторы одолела очередной светский рейд, скидывая мокрый от снега плащ. Её лицо, обычно игривое, сейчас было крайне серьезным.       — Леди Сент-Клер, — начала она тихо, подходя к столу. — Я была у леди Агаты Мелфорд. Той самой древней маркизы, которая помнит Наполеона и знает все сплетни до потопа. — Мэри имитировала старческий, но пронзительный шепот маркизы:       — Милая моя, — пила она свой эрл грей, а глаза так и блестели, — драгоценная матушка нынешней графини… Она ведь встречалась с её супругом, графом Монтегю, незадолго до его печального ухода! Наедине. В каком—то салуне. Ох, многие тогда шептались, что у них роман! Прямо у неё под носом, представьте! Скандал назревал нешуточный! А потом… бац! И его светлость скоропостижно скончался. Странное совпадение, не находите? Очень… очень странное. —       Элеонора откинулась в кресле. Её пальцы сомкнулись на ручках. Новые нити сходились в одну точку с неумолимой точностью часового механизма. Она закрыла глаза, погружаясь в воспоминания того рокового дня, когда умер муж: «Скрип дубовой двери кабинета Уильяма. Его голос, раздраженный, доносящийся из—за порога. Закрытая дверь, что оставила Элеонору стоять в холле с чашкой остывающего чая, с холодком недоумения и плохого предчувствия под сердцем. Через полчаса, когда графская чета собралась на ужин, Уильям пожаловался на «боль» и ушел в кабинет… чтобы не вернуться…»       «Жаль, Фэрнсворт мертв…» — мысль пронеслась холодной искрой. «Непотопляемый» банкир, тот самый, кого Джулиан считал «надутым индюком», утонул в собственных интригах, оказавшись последним, кто мог бы пролить свет на скоропостижную смерть бывшего компаньона. Элеонора открыла глаза. Шанс узнать что—то еще был.       — Джек, — её голос резал тишину, как нож. — Заканчивайте с официантом. Я знаю еще одного человека, кто может его найти… Запишите показания у старушки Мэгги. Мэри, — взгляд скользнул к секретарю, — леди Агате… стоит напомнить, что столь беззаботная откровенность ценится только в мемуарах. — Графиня встала. Черный силуэт словно стал выше и темнее в полумраке конторы. — И… — в голосе появился опасный, стальной оттенок, — узнайте, как сейчас поживает вдова Арчибальда Фэрнсворта. Даже мертвые банкиры иногда оставляют живые секреты. —

***

      Тишина больничной палаты в Святом Варфоломее была гнетущей, нарушаемой всё тем же мерным тиканьем часов на стене и ровным дыханием спящего Джулиана. Серый свет декабрьского утра, пробиваясь сквозь запотевшее окно, слабо освещал помещение, выхватывая из полумрака бледное лицо пациента на подушке и строгую, неподвижную фигуру у его изголовья.       Элеонора стояла как изваяние. Черное платье сливалось с тенями, сильнее выделяя холодный блеск изумрудных глаз, что был отчетливо виден в этом унылом свете. Она смотрела на Джулиана. Мужчина выглядел несравнимо лучше, чем в тот страшный вечер в Голубой гостиной. Смертельная бледность отступила, сменившись обычной, для выздоравливающего, слабостью. Щеки слегка порозовели, дыхание стало глубоким, без тех ужасающих хриплых рывков. Но он был хрупким, уязвимым. Жилистая рука, лежащая поверх одеяла, казалась слишком тонкой, а тени под глазами — слишком глубокими. Вид его спокойного сна, после всех кошмаров, вызывал в Элеоноре странную смесь облегчения и новой волны леденящего гнева.

Булавка №6

      Дверь палаты открылась с едва слышным скрипом. Вошел главный токсиколог больницы. Человек сухой, как гербарий, и педантичный, как швейцарские часы. Его движения были точными, экономными, а лицо, обрамленное седыми бакенбардами, выражало лишь профессиональную сосредоточенность. В руках он держал папку с бумагами, а под мышкой — старую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете.       — Графиня, — произнес он тихим, но отчетливым голосом, слегка склонив голову в формальном поклоне. Элеонора не ответила на приветствие, лишь слегка кивнула. Её внимание всецело принадлежало тому, что принес врач. Воздух в палате словно сгустился в ожидании.       Доктор подошел ближе, положил папку на тумбочку и открыл её. Внутри хранилось множество старой пожелтевшей бумаги, исписанной мелким, убористым почерком, до боли знакомым Элеоноре — почерк санитара, что готовил её мужа к похоронам.       — Как вы и просили, графиня, — начал токсиколог, понижая голос до шепота и бросая осторожный, быстрый взгляд на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Записи о состоянии сэра Уильяма Сент-Клера. —       Девушка едва заметно вздрогнула. Имя покойного супруга прозвучало, как приговор. Граф взял её в жены из своих корыстных побуждений, дабы потешить взвинченное «эго». Однако осудить его за это Элеонора не могла, ведь, в действительности, он любил её.       — Официальное заключение, вам известно — слабое сердце. — Указательным пальцем доктор заскользил по строчкам. — Знаю, что вы настаивали на вскрытии, но прочие родственники отказались его проводить. —       — Доктор, вы осматривали тело моего супруга. Прошу, скажите мне правду. —       — Нехарактерное, для классического инсульта, расширение зрачков. Аномальное количество слюны… — Он поднял глаза, снял очки и протер линзы платком. Его взгляд стал острым, пронзительным. — Очень напоминает действие определенных растительных алкалоидов. Вызывающих паралич нервной системы. Тот же механизм угнетения дыхательного центра. —       Элеонора не двигалась. Казалось, даже не дышала. Её лицо было маской из белого мрамора, где изумрудным ледяным пламенем горели драгоценные камни, впиваясь в старую бумагу.       — И… — мужчина сделал еще одну паузу, более долгую. Он вернул очки на переносицу и посмотрел на Элеонору. — Боюсь, графиня… вы оказались куда более прозорливы. Симптомы схожи с апоплексией и сердечной недостаточностью, однако грубо было отрицать токсикологическое вмешательство. —       Ледяная рука сжала сердце Элеоноры. Не метафорически — физически. Острая, сковывающая боль пронзила грудину, заставив её чуть согнуться, опереться ладонью в черной перчатке о холодный металл спинки кровати. Перед глазами, ярче серой больничной реальности, всплыли картины прошлого.       Волна леденящей ярости, смешанной со жгучим стыдом за свою былую слепоту, накатила на Элеонору. Она сжала пальцы так, что тонкая кожа перчатки натянулась на костяшках. Её взгляд, острый как бритва, метнулся от старых записей к лицу Джулиана. Тот мирно спал, не подозревая какую бездну ненависти и коварства раскопала его «Мраморная Сирена».       — Благодарю вас… — Голос прозвучал удивительно ровно, почти монотонно, но в нем стояла сталь, закаленная в горниле этой страшной правды. — Ваша профессиональная добросовестность… неоценима. — Она сделала шаг вперед. Тонкая тень упала на спящего Джулиана. — Прошу, сделайте копию. — Доктор лишь кивнул, понимая всю серьезность ситуации.       — Конечно, графиня. — Оценивающий взгляд врача еще раз прошелся по больному. — Прогноз для мистера Элмвуда благоприятный. Слабость пройдет. Последствий, я полагаю, не будет. Но ему нужен покой. И… осторожность. — Последнее слово он произнес с особым ударением.       Элеонора кивнула, не отводя взгляда от спящего. Врач тихо вышел, оставив её наедине с тяжелой правдой и беззащитным сном того, кто чудом избежал участи её отца и мужа.       Уже будучи в палате одна, она подошла к окну. Сосредоточенный взгляд принялся рассматривать серые крыши Лондона, окутанные зимней мглой. В отражении на стекле её лицо было спокойным, бесстрастным. Но внутри бушевала буря. Охота была почти закончена. Девушка медленно повернулась. В изумрудных глазах мерцали слезы и непоколебимая решимость молчаливого мщения.       — Спи, мой милый друг… —

Булавка №7

      Вдова Фэрнсворта встретила Элеонору в полумраке гостиной, укутанной в траурный креп, как в саван. Воздух был тяжел от ладана и несвежих цветов. Женщина казалась тенью былой роскоши — глаза запавшие, руки дрожали, обвисая в складках черного шелка.       — Арчи… — голос её сорвался в шепот, когда Элеонора, не тратя слов на соболезнования, осторожно коснулась темы последнего дня графа Монтегю. Вдова сжала платок так, что костяшки пальцев побелели. Страх боролся в ней с горечью и, возможно, запоздалым желанием справедливости. — В тот день… когда граф… — она выдохнула, глядя куда—то мимо Элеоноры, в прошлое. — Арчи вернулся от него… странный. Весь — как струна. Не страх… нет. Волнение. Лицо серое. Говорил… бормотал, что граф должен был вечером встретиться с кем—то очень важным… в том самом… уединенном месте. У Гайд—парка. В «Элизиуме». — Последнее слово она произнесла с отвращением, как будто это было логово змей. — Говорил, что это… переломный момент. Или конец. Я не поняла тогда… — Слезы, жгучие и бессильные, выступили на глазах. — А наутро… графа не стало. И Арчи… Арчи стал молчать. Бояться. Пока его самого… —       Элеонора подошла к вдове как можно ближе и положила руку ей на плечо. Девушка и сама уже больше полутра года носила траур, и только сейчас поняла, что совершенно не умеет утешать. Возможно, это лишь потому, что и её саму никто не утешил, когда она потеряла, пусть не любимого, но все—таки мужа. Из вежливости она еще какое—то время пробыла в особняке Фрэнсвортов. Убедившись, что одинокая жена банкира успокоилась, скорее поспешила в Гайд—парк.

Булавка №8

      Салон «Элизиум» встретил графиню Монтегю волной теплого, насыщенного ароматом дорогих духов и выдержанного коньяка, воздухом. Мягкий свет канделябров, бархатные портьеры, приглушенный смех из—за полузакрытых дверей — здесь царил оазис роскоши и тайны. Элеонора вошла не как посетительница, а как судья, врывающийся на пир грешников. Её появление заставило замолкнуть пару у стойки. Бармен замер, полируя бокал. Она была ледоколом, рассекающим тихую, мутную гавань иллюзий.       Хозяин, месье Леблан, материализовался словно из воздуха. Человек с лицом профессионального хранителя секретов — гладким, вежливым и абсолютно непроницаемым. Он скользнул к ней с безукоризненным поклоном.       — Графиня! Какая честь… Чем могу служить? — Голос его был как шелк, натянутый на лезвие. Элеонора не улыбнулась. Изумрудные глаза впились в него, сковывая холоднее зимней Темзы.       — Хочу знать всё, что случилось вечером, 3 мая 1850 год. —       Леблан слегка побледнел под слоем безупречного пудреного грима. Попытка отмахнуться замерла на его губах под тяжестью её взгляда. Он начал было стандартное: «Конфиденциальность, мадам… Привилегия наших гостей…», но Элеонора лишь слегка наклонила голову. Рука в черной перчатке скользнула по стойке, оставив на полированном красном дереве несколько банкнот крупного наминала. Она не произнесла ни слова. Не нужно было.       Леблан вздохнул, тихий, почти неслышный звук капитуляции. Он огляделся и наклонился ближе: — Тем вечером… Его светлость арендовал «Обсидиановый кабинет». Он был… очень зол. — Хозяин салуна понизил голос. — Пил «Арманьяк» 1811 года. Ожидал гостя. Очень… тревожно ожидал. —       Элеонора не двигалась, лишь её пальцы слегка сжались. Леблан нервно провел языком по губам.       — Гость… пришел поздно. Это была дама, что скрывала лицо под густой вуалью… — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Но я… узнал её. — Маленький жест рукой, изобразил плавную, властную поступь. Леблан закрыл глаза на мгновение, вспоминая. — Когда она снимала перчатку, чтобы заплатить за дополнительную бутыль коньяка… Заметил кольцо на мизинце левой руки. — В глазах читался ужас перед тем, что он скажет. — С большим, почти идеально круглым черным жемчугом Такое… есть только у одной дамы в Лондоне. — Он посмотрел на Элеонору с немым извинением и глубоким страхом.       Воздух в салуне, казалось, кристаллизовался. Тепло ушло, сменившись полярным холодом, исходящим от неподвижной фигуры графини. Леблан поспешно продолжил, торопясь выложить все:       — Они пробыли внутри около часа. Граф вышел первым… А мадам… — Он замолчал, ища слова. — Вышла минут через пять. Оплатила счет золотом… и ушла. На следующее утро… — мужчина не закончил, заголовки газет в тот день были красноречивее слов.       Элеонора не дрогнула. Снаружи она была воплощением спокойствия, но внутри бурлил вулкан. В ответ на откровение хозяина заведения графиня лишь медленно, с достоинством, кивнула. Изумрудные глаза, казалось, поглотили весь свет, став темными, бездонными омутами, где зрела буря возмездия.       — Благодарю вас, месье Леблан, — её голос прозвучал ровно, низко, как гул далекого грома. В нем не было ни угрозы, ни благодарности. — Вы оказали… неоценимую услугу правосудию. — Мужчина не взял деньги со стойки. Они были уже не нужны. Паутина постепенно сплеталась в узор. Отравленные пряди мертвенно тянулись к одному человеку. Элеонора развернулась и вышла в сгущающиеся лондонские сумерки. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отсекая мир роскоши и тайн. Лондон встретил же с грохотом экипажей, криками разносчиков, гулом жизни, но девушка его не слышала. В ушах стояла глухая, звенящая тишина. Тишина перед бурей, знаменующей гром битвы. Возмездие обретало свою цель, имя и форму.

Булавка №9

      Томми и Джек работали не покладая рук. Проверив весь список, они выяснили, что официантом, подавшим стакан с водой и исчезнувшим сразу после отравления, был Джонатан Блейк, однако разыскать его местоположение не смогли. Указанное в анкете место проживания оказалось поддельными. Даже универсальная сеть уличных слухов не дала результата.       — Гривз, — голос, тихий, как скольжение тени по камню. Дворецкий бесшумно возник из полумрака, готовый к служению. — Свяжись с Эдмундом. Скажи, чтобы нашел для меня Джонатана Блейка. Когда найдет, пусть доставит в «серую комнату» на складе у Темзы. —       — Слушаюсь, госпожа. — Гривз лишь чуть склонил голову. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло понимание.       «Серая комната» — место для особо деликатных и неофициальных допросов, где стены не имели ушей. И она оправдывала свое название. Это был голый бетонный куб, лишенный окон, где каждый шум отдавался глухим эхом. Стены, потолок, пол — все сливалось в безликое, давящее пространство. Разбавляли картину: единственный стул, брошенный посредине, как остров в пустоте, и слепящая лампа, заливающая центр комнаты безжалостным, режущим светом. Все остальное тонуло в густых, почти осязаемых тенях. Воздух стоял тяжелый, пропитанный запахом старой пыли и сырости, въевшейся в бетон, с отчетливым, горьковатым смрадом страха.       Джонатан Блейк сидел на стуле, в самом эпицентре этого светового круга ада. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, как осиновый лист на ветру. Его костюм, когда—то чистый, теперь был мятым, с грязными пятнами на коленях. Капли пота стекали по вискам, оставляя грязные дорожки на бледном, как мел, лице. Перед ним, скрытая в полумраке, но владеющая всей комнатой, сидела Элеонора. Она восседала в простом, но прочном кресле, как темное, неподвижное воплощение возмездия. Строгий костюм сливался с тенями. Ледяной блеск изумрудных глаз выделялся в свете лампы.       У стены, за её спиной, сливаясь с бетоном, как естественное продолжение, стоял сэр Эдмунд. Его мощная фигура казалась монолитом. Лампа отбрасывала тень — огромную, искаженную, угрожающую. Она нависала над Блейком, готовая обрушиться в любой момент.       — Мистер Блейк, — зазвучал голос графини. Он был на удивление мягким, почти бархатистым, однако в глубине, словно застыл стальной сердечник, отражая неумолимую твердость. — Уверена, вы прекрасно понимаете, почему вас пригласили в столь… неофициальную обстановку. Мне известно, что совсем недавно вы совершили нечто ужасное. — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя слову повиснуть в зараженном страхом воздухе. — Едва не погубили человека, добавив в его стакан сок белладонны. —       Блейк затряс головой с безумной энергией, его скулы болезненно задвигались. Бормотание вырывалось сквозь сжатые зубы — бессвязный поток отрицаний, «не я», «не знаю», «ошибка». Элеонора не шевельнулась. Не повысила голоса. Она лишь плавно подняла руку в черной перчатке — изящный, почти небрежный жест. Однако это был сигнал. Эдмунд сделал один тяжелый, гулкий шаг вперед. Его реальная тень слилась с проекцией на стене, накрыв Блейка целиком, поглотив жалкую фигурку. Воздух словно сгустился, — стало трудно дышать.       — Не смейте отрицать, — голос потерял бархат, став холодным, как лезвие скальпеля. — Не думайте, что я затащила вас сюда, не имея на то веских оснований. — Блейк вздрогнул всем телом, будто от удара током. Кровь отхлынула от лица, оставив его землисто—серым, как стены вокруг. Пальцы вцепились в края сиденья стула, костяшки побелели. — Сейчас у вас только два выбора, мистер Блейк, — продолжила девушка, отчеканивая каждое слово. — Рассказать мне всю правду, без утайки, и получить шанс выжить. Или… — Она намеренно оборвала фразу. Её взгляд, безжалостный и оценивающий, скользнул к Эдмунду. Взгляд помощника, тусклый и неумолимый, как взгляд хищной птицы, довершил мысль. Или — признание. Или — конец.       Давление стало физически невыносимым. Казалось, бетонные стены сдвигаются, свет лампы прожигает кожу, а тень Эдмунда душит. Что—то внутри Джонатана Блейка с громким, незримым треском сломалось. Плечи обвисли, голова упала на грудь, а затем резко дернулась вверх.       — Я не хотел вредить этому человеку! Да, я его даже не знаю! — Выдохнул он хрипло и сдавленно, тут же захлебываясь в рыданиях. — Когда увидел, как та дама, что—то подливает в графин сразу же хотел сообщить… Но она заплатила мне… и много. — Слезы, мутные и обильные, хлынули из глаз, смешиваясь с потом и грязью на щеках, оставляя блестящие, отвратительные дорожки. — Она… она дала мне 10 фунтов стерлингов! Сказала… — Он всхлипнул, а тело сотряс спазм. — Сказала, чтобы я молчал! — Его рыдания, грубые и отчаянные, заполонили комнату, отражаясь жалким эхом от стен. — Я не знал! Клянусь всеми святыми, не знал, что это яд! —       Элеонора оставалась неподвижной статуей. Ни один мускул не дрогнул на её безупречном лице. Только изумрудные глаза, сузившиеся до щелочек, сверлили сломанного человека.       — Флакон видел? — Голос вновь стал ровным, лишенным всякой интонации.       — Да! Маленький… из толстого стекла… как… как из—под дорогих духов! — Выпалил Блейк, торопясь, словно боясь, что голос предательски дрогнет. — С серебряной крышечкой! — Он задыхался, вымученно глотая воздух.       Графиня на долю секунды перевела взгляд на Эдмунда, сделав почти незаметный кивок. Когда же он вернулся к Блейку, в нем не было и тени надежды или снисхождения. Только лед. Изумрудные глаза прищурились еще сильнее, в них мелькнуло что—то острое, ядовитое. Лицо Блейка превратилось в маску ужаса. Слезы мгновенно застыли. Кровь, только что прилившая к лицу от рыданий, снова отхлынула, оставив мертвенную бледность. Глаза округлились, полные панического отрицания.       — Не надо… — он прохрипел, едва шевеля губами. — Я же вам всё рассказал… — Он не смог договорить, запутавшись в собственном страхе. Приговор был очевиден. Спасения не было. — Графиня! —       Элеонора вышла на свежий воздух, следом за ней появился Эдмунд. Какое-то время они стояли в тишине, наслаждаясь прохладой ночного ветра: — Отвези его в контору мистера Веббера, — Голос Элеоноры снова стал гладким и бесстрастным. — Пусть дожидается там окончания расследования. Под усиленной охраной. —       Эдмунд молча двинулся вперед, вставая рядом с девушкой: — Рад, что вы наконец обратились ко мне, графиня, — произнес он негромко. — Честно говоря, уже не надеялся. Больше года прошло со смерти графа. Я думал… вы предпочли бы действовать без… такой тени, как я. —       Элеонора повернулась к нему. Во мраке ночи её изумрудные глаза казались почти черными, бездонными: — Вы ошиблись, сэр Эдмунд, — ответила она ровно. — Времена меняются. Те немногие, кто был верен моему мужу, решили остаться рядом со мной. Рада, что они столь же преданы мне, как и ему когда-то. —       — Его светлость был для меня больше, чем работодатель, — тихо согласился помощник. В его голосе, несмотря на внешнюю сдержанность, прозвучала странная, почти личная нотка. Он смотрел не на Элеонору, а куда-то в темноту за её плечом, словно видел там давно минувшие дни. — И вы, графиня… — он запнулся, словно слова застревали в горле, — вы заслуживаете уважения и вечной преданности. —       Элеонора уловила эту мимолетную ноту. Что-то теплое, почти неуместное в голосе этого сурового человека. Но она не стала ничего додумывать, приписав это чувство к одним из многих отголосков его давней преданности графу.       — Я ценю это, — сказала она. — А сейчас, прошу вас, займитесь Блейком. И проследите, чтобы в конторе Веббера его встретили как положено. Никаких послаблений. Даже если он — лишь пешка. —       Эдмунд кивнул. Его фигура, огромная, как скала, на мгновение замерла, словно он хотел сказать что-то еще. Внимательный взгляд на миг задержался на бледном, безупречном профиле, на тени усталости под глазами, на жесткой линии сжатых губ. В душе шевельнулось давнее чувство, спрятанное глубоко под коркой профессиональной отстраненности. Он помнил тот день, когда впервые увидел её. Свадебный бал в «Черной Магнолии». Ей было девятнадцать. Она стояла рядом с графом, холодная, величественная, с глазами, в которых не было ни капли счастья. И тогда, посреди фальшивого блеска и притворных улыбок, он — солдат, видевший смерть и предательство, вдруг почувствовал укол чего-то острого, невыносимого. Он понял, что это чувство будет с ним навсегда. И что никогда, ни единым словом, ни единым жестом он не выдаст его. Особенно теперь, когда она стала ещё более неприступной, свободной и желанной для других.       — Будет исполнено, — только и сказал Эдмунд, подавляя тяжелый вздох. Затем резко развернулся и тяжелой, грузной походкой направился обратно в «серую комнату», откуда уже доносились приглушенные всхлипывания Блейка.       Элеонора осталась одна. Холодный ночной воздух, пропитанный запахом Темзы и гниющих водорослей, коснулся её лица. Она глубоко вдохнула, пытаясь выветрить из легких вонь страха и унижения, пропитавшую «серую комнату». «Верность, — подумала она. — Интересное слово для такого человека, как Эдмунд». И тут же память, как кинопленка, прокрученная назад заботливой рукой, выхватила другое лицо. Другое время.

***

      Томми и Джек работали не покладая рук. Проверив весь список прислуги, они выяснили, что официантом, подавшим стакан с водой и исчезнувшим сразу после отравления, был Джонатан Блейк. Однако разыскать его местоположение не смогли — указанное в анкете место жительства оказалось поддельным, а универсальная сеть уличных слухов, на которую так полагался Томми, впервые дала сбой. Мальчишка метался по Ист-Энду, выспрашивая у знакомых торговок, шарманщиков и ночных сторожей, но Блейк словно сквозь землю провалился. Джек Хопкинс, в свою очередь, обшарил все портовые кабаки и ночлежки, но тщетно. Стало ясно: беглец умел заметать следы.       — Гривз, — голос Элеоноры прозвучал тихо, как скольжение тени по камню. Дворецкий бесшумно возник из полумрака, готовый к служению. — Свяжись с Эдмундом. Скажи, чтобы нашёл для меня Джонатана Блейка. Живым и способным говорить. Когда найдёт, пусть доставит в «серую комнату» на складе у Темзы. —       — Слушаюсь, госпожа. — Гривз чуть склонил голову. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло понимание. Он знал, что Эдмунд — бывший телохранитель покойного графа, человек с тёмным прошлым и безграничной преданностью — справится там, где пасуют даже лучшие сыщики Скотланд-Ярда.       «Серая комната» — место для особо деликатных и неофициальных допросов, где стены не имели ушей. И она оправдывала своё название. Это был голый бетонный куб, лишённый окон, где каждый шум отдавался глухим эхом. Стены, потолок, пол — всё сливалось в безликое, давящее пространство. Разбавляли картину: единственный стул, брошенный посредине, как остров в пустоте, и слепящая лампа, заливающая центр комнаты безжалостным, режущим светом. Всё остальное тонуло в густых, почти осязаемых тенях. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом старой пыли и сырости, въевшейся в бетон, с отчётливым, горьковатым смрадом страха.       Эдмунд доставил Блейка в считанные часы. Как именно он его нашёл — осталось тайной, но, судя по сбитым костяшкам и помятой одежде арестованного, встреча была не из приятных. Джонатан Блейк сидел на стуле, в самом эпицентре этого светового круга ада. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, как осиновый лист на ветру. Его костюм, когда-то чистый, теперь был мятым, с грязными пятнами на коленях. Капли пота стекали по вискам, оставляя грязные дорожки на бледном, как мел, лице. Перед ним, скрытая в полумраке, но владеющая всей комнатой, сидела Элеонора. Она восседала в простом, но прочном кресле, как тёмное, неподвижное воплощение возмездия. Строгий костюм сливался с тенями. Ледяной блеск изумрудных глаз выделялся в свете лампы.       У стены, за её спиной, сливаясь с бетоном, как естественное продолжение, стоял Эдмунд. Его мощная фигура казалась монолитом. Лампа отбрасывала тень — огромную, искажённую, угрожающую. Она нависала над Блейком, готовая обрушиться в любой момент.       — Мистер Блейк, — зазвучал голос графини. Он был на удивление мягким, почти бархатистым, однако в глубине, словно застыл стальной сердечник, отражая неумолимую твёрдость. — Уверена, вы прекрасно понимаете, почему вас пригласили в столь… неофициальную обстановку. Мне известно, что совсем недавно вы совершили нечто ужасное. — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя слову повиснуть в заражённом страхом воздухе. — Вы едва не погубили человека, добавив в его стакан сок белладонны. —       Блейк затряс головой с безумной энергией, так, что скулы болезненно задвигались. Бормотание вырывалось сквозь сжатые зубы — бессвязный поток отрицаний, «не я», «не знаю», «ошибка». Элеонора не шевельнулась. Не повысила голоса. Она лишь плавно подняла руку в чёрной перчатке — изящный, почти небрежный жест. Однако это был сигнал. Эдмунд сделал один тяжёлый, гулкий шаг вперёд. Его реальная тень слилась с проекцией на стене, накрыв Блейка целиком, поглотив жалкую фигурку. Воздух словно сгустился, — стало трудно дышать.       — Не смейте отрицать, — голос потерял бархат, став холодным, как лезвие скальпеля. — Не думайте, что я затащила вас сюда, не имея на то веских оснований. — Блейк вздрогнул всем телом, будто от удара током. Кровь отхлынула от лица, оставив его землисто-серым. Пальцы вцепились в края сиденья стула, костяшки побелели. — Сейчас у вас только два выбора, мистер Блейк, — продолжила девушка, отчеканивая каждое слово. — Рассказать мне всю правду, без утайки, и получить шанс выжить. Или… — Она намеренно оборвала фразу. Её взгляд, безжалостный и оценивающий, скользнул к Эдмунду. Взгляд помощника, тусклый и неумолимый, как взгляд хищной птицы, довершил мысль. Или — признание. Или — конец.       Давление стало физически невыносимым. Казалось, бетонные стены сдвигаются, свет лампы прожигает кожу, а тень Эдмунда душит. Что-то внутри Джонатана Блейка с громким, незримым треском сломалось. Плечи обвисли, голова упала на грудь, а затем резко дёрнулась вверх.       — Я не хотел вредить этому человеку! Да, я его даже не знаю! — выдохнул он хрипло и сдавленно, тут же захлёбываясь в рыданиях. — Когда увидел, как та дама что-то подливает в графин, сразу же хотел сообщить… Но она заплатила мне… и много. — Слёзы, мутные и обильные, хлынули из глаз, смешиваясь с потом и грязью на щеках, оставляя блестящие, отвратительные дорожки. — Она… она дала мне 10 фунтов стерлингов! Сказала… — Он всхлипнул, а тело сотряс спазм. — Сказала, чтобы я молчал! — Его рыдания, грубые и отчаянные, заполонили комнату, отражаясь жалким эхом от стен. — Я не знал! Клянусь всеми святыми, не знал, что это яд! —       Элеонора оставалась неподвижной статуей. Ни один мускул не дрогнул на её безупречном лице. Только изумрудные глаза, сузившиеся до щёлочек, сверлили сломанного человека.       — Флакон видел? — Голос вновь стал ровным, лишённым всякой интонации.       — Да! Маленький… из толстого стекла… как… как из-под дорогих духов! — выпалил Блейк, торопясь, словно боясь, что голос предательски дрогнет. — С серебряной крышечкой! — Он задыхался, вымученно глотая воздух.       Графиня на долю секунды перевела взгляд на Эдмунда, сделав почти незаметный кивок. Когда же он вернулся к Блейку, в нём не было и тени надежды на снисхождение. Только лёд. Изумрудные глаза прищурились ещё сильнее, в них мелькнуло что-то острое, ядовитое. Лицо Блейка превратилось в маску ужаса. Слёзы мгновенно застыли. Кровь, только что прилившая к лицу от рыданий, снова отхлынула, оставив мертвенную бледность. Глаза округлились, полные панического отрицания.       — Не надо… — он прохрипел, едва шевеля губами. — Я же вам всё рассказал… — Он не смог договорить, запутавшись в собственном страхе. Приговор был очевиден. Спасения не было. — Графиня! —       Элеонора вышла на свежий воздух, следом за ней появился Эдмунд. Какое-то время они стояли в тишине, наслаждаясь прохладой ночного ветра, пока позади, сквозь бетонные стены, доносились приглушённые всхлипы. Графиня глубоко вдохнула, стараясь выветрить из лёгких вонь страха и унижения.       — Отвези его в контору мистера Веббера, — голос Элеоноры снова стал гладким и бесстрастным. — Пусть дожидается там окончания расследования. Под усиленной охраной. И проследи, чтобы с ним обходились по-человечески — он всего лишь пешка, брошенная и трусливая. —       Эдмунд молча кивнул, но не спешил выполнять приказ. Он стоял рядом с девушкой, чуть позади. В его тени читалась не только готовность служить, но и давняя, скрытая боль.       — Рад, что вы наконец обратились ко мне, графиня, — произнёс он негромко, глядя в тёмную гладь Темзы. — Честно говоря, уже не надеялся. Больше года прошло со смерти графа. Я думал… вы предпочли бы действовать без… такой тени, как я.       Элеонора повернулась к нему. Во мраке ночи её изумрудные глаза казались почти чёрными, бездонными, но в них не было страха — лишь холодная признательность.       — Вы ошиблись, сэр Эдмунд, — ответила она ровно. — Времена меняются. Те немногие, кто был верен моему мужу, решили остаться рядом со мной. Рада, что они столь же преданы мне, как и ему когда-то.       — Его светлость был для меня больше, чем работодатель, — тихо согласился помощник. В голосе, несмотря на внешнюю сдержанность, прозвучала странная, почти личная нотка. Он смотрел не на Элеонору, а куда-то в темноту за её плечом, словно видел там давно минувшие дни. — И вы, графиня… — он запнулся, словно слова застревали в горле, — вы заслуживаете уважения и вечной преданности. —       Элеонора уловила эту мимолётную ноту. Что-то тёплое, почти неуместное в голосе этого сурового человека. Но она не стала ничего додумывать, приписав это чувство к одному из многих отголосков его давней преданности графу.       — Я ценю это, — сказала она. — А сейчас, прошу вас, займитесь Блейком. И проследите, чтобы в конторе Веббера его встретили как положено. Никаких послаблений. —       Эдмунд кивнул. Его фигура, огромная, как скала, на мгновение замерла, словно он хотел сказать что-то ещё. Внимательный взгляд на миг задержался на бледном, безупречном профиле, на тени усталости под глазами, на жёсткой линии сжатых губ.       В душе шевельнулось давнее чувство, спрятанное глубоко под коркой профессиональной отстранённости. Он помнил тот день, когда впервые увидел её. Свадебный бал в «Черной Магнолии». Ей было девятнадцать. Она стояла рядом с графом, холодная, величественная, с глазами, в которых не было ни капли счастья. И тогда, посреди фальшивого блеска и притворных улыбок, он — солдат, видевший смерть и предательство, — вдруг почувствовал укол чего-то острого, невыносимого. Он понял, что это чувство будет с ним навсегда. И что никогда, ни единым словом, ни единым жестом он не выдаст его. Особенно теперь, когда она стала ещё более неприступной, свободной и желанной.       — Будет исполнено, — только и сказал Эдмунд, подавляя тяжёлый вздох. Затем резко развернулся и грузной походкой направился обратно в «серую комнату», откуда продолжали доноситься приглушённые всхлипывания Блейка.       Элеонора осталась одна. Холодный ночной воздух, пропитанный запахом Темзы и гниющих водорослей, коснулся её лица. Она глубоко вдохнула: «Верность, — подумала она. — Интересное слово для такого человека, как Эдмунд». И тут же память, как киноплёнка, прокрученная назад заботливой рукой, выхватила другое лицо. Другое время.

***

      Это был апрель 1850 года. Элеонора пила чай в саду, любуясь зеленеющими мхами. В то время «Черная Магнолия» ещё не была её крепостью. Она была её позолоченной клеткой. Граф Уильям Сент-Клер — суровым партнёром и угрюмым, пожилым тюремщиком. Однако после того странного разговора на балу между ними что-то изменилось. Юная душа чувствовала это по нарастающей — мужчина, купивший её, как дорогую безделушку, прежде равнодушный и хозяйский, становился всё чаще задумчивым, почти изучающим. Иногда, отложив сигару, он подолгу смотрел на неё, когда она читала в кресле у камина. Его голос, обычно грубый и приказной, смягчался при взгляде на девушку.       Странности разнообразили обычное весеннее утро, когда Уильям обратился к супруге: — Идемте, графиня. Хочу показать вам отчёты по шахтам. Надоело обсуждать их с безмозглыми управляющими, которые видят в цифрах только жалованье. Посмотрим, что скажет ваш острый ум. —       Она пошла за ним в кабинет — в ту самую комнату, куда позже сама будет заходить, как полноправная госпожа и хозяйка. Тогда там пахло сигарами, выдержанным коньяком и мужским, властным присутствием. Они сели за стол, где уже были разложены громоздкие фолианты, отчёты и письма. Начался трудоёмкий рабочий процесс. Элеонора, забыв о страхе и неприязни, увлеклась. Показывала мужу нестыковки в объёмах добычи, завышенные расходы на крепёж, подозрительные суммы, уходившие в никуда. Просидели они до полуночи. И всё это время граф слушал её, не перебивая. В его глазах, освещённых пламенем свечей, горел не просто деловой интерес. Там было восхищение. И новое горячее, нетерпеливое чувство, которое он тщательно прятал за маской суровости.       В ту же ночь, когда она собралась уходить, он неожиданно резко произнёс: — Вы в действительности необыкновенная женщина, Элеонора. Редко судьба позволяет встретить подобный талант. —       Внезапная похвала удивила девушку. Больших усилий ей стоило не выдать мужу свои эмоции. На этот словесный выпад она не ответила, лишь слегка склонила голову, вышла. Однако сердце предательски заколотилось где-то у горла — от смеси недоумения и странной, запретной гордости. С тех пор они регулярно работали над бумагами вместе.       Спустя некоторое время Элеонора спешно поднималась по лестнице, направляясь к кабинету мужа. Они много работали, да так, что едва не упустили время обеда. Девушка прервалась, чтобы проверить дела на кухне и в малой столовой. Когда результат её удовлетворил, она поторопилась пригласить его к столу. Дверь оказалась приоткрыта. Элеонору это насторожило, ведь она плотно закрыла её, когда уходила. Судя по голосам, что доносились из помещения, Уильям был не один. Для юной графини спешка обернулась первой встречей с тем, кто позже стал одним из её преданных помощников.       Эдмунд стоял навытяжку. Лицо мужчины было сосредоточенно, как у солдата, получившего приказ. Граф расхаживал перед камином. Его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти, доносился обрывками:       — …не доверяю никому из них. Ни её матери, ни этим стервятникам из Сити. Вокруг неё только волки в овечьих шкурах. Я… — он сделал паузу. Голос стал тише, но пронзительнее, — …хочу, чтобы она была в безопасности. Не как моя собственность, Эдмунд. Как-то, что я не могу потерять. Понял? Ты будешь её тенью. Её щитом. Даже если… — он не договорил, махнув рукой.       Элеонора, услышав эти слова, мягко, бесшумно отступила. Она не стала входить. Не из страха, что её увидят, а потому, что вдруг почувствовала острую, незнакомую боль в груди — смесь горечи и запоздалого понимания. Этот угрюмый граф, купивший её как вещь, вдруг оказался человеком, который боялся за неё. Который, возможно, начинал любить её той странной, собственнической, но всё же подлинной любовью. Возможно, единственной любовью, на которую был способен.       Она быстро развернулась и ушла к себе, так и не пригласив его на обед. Незаметно прошёл день. За окном разразился бурный, весенний ливень. Только услышав стук капель по стеклу, Элеонора вернула себе самообладание. Внимательно посмотрев на себя в зеркало, она направилась к мужу. В ту же ночь она консумировала их брак. А через несколько недель граф Монтегю был мёртв.       «Скоропостижный апоплексический удар», — написали в свидетельстве. Она, стоя тогда в холле и слушая, как сэр Эдгар Форсайт-старший, лицемерно вздыхая, выражает соболезнования, вдруг вспомнила тот разговор в кабинете. И слова мужа: «Ты будешь её тенью. Даже если я…» Он знал. Или предчувствовал. И оставил ей защитника. Эдмунда, который с той поры, невидимый, верный, помнящий свою клятву, следил за ней из тени.       Теперь, стоя у склада, Элеонора закрыла глаза на мгновение. Она вновь услышала голос мужа — не грубый и требовательный, а тот, другой, полный почти исповедальной откровенности: «Я хочу, чтобы она была в безопасности… как-то, что я не могу потерять». Её пальцы сжались. Граф Уильям Сент-Клер был далеко не святым. Он купил её, использовал, умер, оставив горы угля и крови на своих руках. Но в завещании, которое она прочла уже после похорон, не было ни слова о возврате приданого или опеке со стороны её матери. Был пункт, написанный его собственной рукой, твёрдым, размашистым почерком: «Все права на управление состоянием и личную свободу переходят к моей супруге, леди Элеоноре Сент-Клер, графине Монтегю, без каких-либо ограничений и условий. Доверяю её уму. Её воле. Её праву быть собой».       Она не плакала тогда. Не плачет и сейчас. Но холод в груди, который, казалось, навсегда поселился после смерти отца, вдруг чуть оттаял. Граф дал ей не только титул и богатство. Он дал ей то, чего не мог дать никто другой: свободу.       — Прощайте, милорд, — прошептала она в темноту, открывая глаза. — Я оправдаю ваше доверие. И буду жить. По-настоящему. —       Графиня развернулась и быстрым, бесшумным шагом направилась к ожидавшей её карете, оставляя за спиной склад с «серой комнатой», Блейка, увозимого Эдмундом, и призрак прошлого, который, наконец, перестал быть проклятием.

Булавка №10

      — Кора, — Элеонора повернулась к немой горничной, замершей у двери. В голосе ровном и ледяном, впервые за долгие месяцы прозвучала едва уловимая, но от того ещё более острая нота. Кора знала хозяйку с первых дней её замужества. Помня характер покойного хозяина, она сочувствовала юной графине, думая, что та просто сломается под тяжестью договорного брака, но оказалась неправа. Элеонора не позволяла себе быть слабой. Наблюдая со стороны, старшая горничная прониклась уважением к девушке, а после приняла, как единственную госпожу. Поэтому сейчас она не могла не распознать легкую дрожь. Её госпожа впервые проигрывала своим чувствам. — Ты единственная, кому я могу доверить подобное задание. —       Элеонора сделала паузу, сцепив пальцы в замок, чтобы скрыть эту предательскую дрожь, чтобы вновь стать женщиной, не знающей слабости. Она смотрела в окно, где за тяжёлыми шторами клубился лондонский смог и видела не серое небо, а лицо матери: её притворную улыбку, цепкие глаза и высокомерно вздернутый подбородок.       — Хочу, чтобы ты осмотрела спальню моей матери, — продолжила девушка, и последние слова прозвучали с ледяным, почти хирургическим ударением. — Скоро я предоставлю тебе возможность. Пока мы будем вдвоём бродить по рождественским лавкам, у тебя будет время. Я позабочусь, чтобы никто не вошёл. — Она наконец повернулась к служанке. В изумрудных глазах горел холодный, неумолимый огонь решимости, граничащей с отчаянием. — Найди то, что она привезла с собой. Флакон с серебристым колпачком. —       Кора, обычно непроницаемая, как мраморная маска, на мгновение задержала взгляд на лице хозяйки. В её глазах, тёмных и глубоких, как омуты, мелькнуло понимание — не просто приказа, а мольбы, закованной в сталь. Она не могла говорить, но её ответ был красноречивее любых слов: медленный, глубокий кивок, который означал и принятие, и клятву, и безмолвное «я сделаю это, даже если мне придётся перевернуть весь дом». Кора знала цену молчанию — она сама была его воплощением, и теперь это молчание становилось её оружием. Охота за источником яда началась.

***

      На следующее утро Лондон окутала промозглая, липкая пелена декабрьского тумана, смешанного с дымом из бесчисленных труб. Леди Изабелла Вэнхольм, облачённая в дорогую шубу из чернобурки и шляпку, украшенную перьями, излучала показное рождественское благочестие, смешанное с плохо скрываемым презрением к уличной суете. Она взяла Элеонору под руку с видом собственницы, которая ведёт на поводке строптивую кобылицу, и увлекла её в вереницу праздничных лавок на Риджент-стрит. Воздух был напоён запахами жареных каштанов, корицы и гвоздики, но для Элеоноры всё это казалось лишь декорацией, за которой разворачивалась настоящая драма.       — Дорогая, неужели ты думаешь, что эти жалкие побрякушки могут сравниться с тем, что мы видели в Париже? — притворно вздыхала леди Изабелла, вертя в пальцах дешёвую стеклянную брошь. — Впрочем, для провинциального Лондона сойдёт. Ты ведь не забыла, что я жду от тебя достойного рождественского подарка? —       Элеонора вежливо кивала, роняя короткие, ничего не значащие фразы, но всё её существо было сосредоточено на одном: Кора сейчас там, в «Черной Магнолии», одна в комнате матери. Она представила, как немая горничная бесшумно скользит по коридорам, как её пальцы, привычные к тончайшей работе, касаются бархата, шёлка и дерева, ощупывая каждый шов, каждую щель. Элеонора мысленно молилась всем богам, которым не молилась уже много лет, чтобы Кора успела, чтобы её не застали врасплох, чтобы доказательство — если оно вообще существовало — не ускользнуло.

***

      В гостевой спальне «Черной Магнолии» царила напряжённая, почти осязаемая тишина. Кора, призрак в собственном доме, проскользнула внутрь, закрыв за собой дверь с едва слышным щелчком. Замок мягко вошёл в паз — она сама смазывала его маслом накануне, зная, что сегодня ей понадобится бесшумность.       Комната дышала чужим присутствием. Воздух был густым от тяжёлого, приторного аромата духов леди Изабеллы — смесь фиалки и пачули, которую Кора ненавидела с первого дня знакомства с этой женщиной. Этот запах въелся в портьеры, в ковёр, в подушки, и теперь казалось, что сама комната наблюдает за ней с холодным неодобрением.       Кора действовала методично, с ледяной точностью хирурга, вскрывающего тело в поисках опухоли. Пальцы в тонких чёрных перчатках — специально надетых, чтобы не оставлять следов — ощупывали каждую шкатулку, каждый ящик комода. Она проверяла ложное дно, простукивала стенки туалетного столика, искала тайные пружины, которые могли открыть потайные отделения. Всё было безупречно — слишком безупречно, словно сама леди Изабелла знала, что её будут обыскивать, и подготовилась.       После заглянула в каждый карман дорожных чемоданов, перебрала аккуратные стопки белья — тонкий батист, кружева, шёлк, — но везде царил идеальный порядок. Раздражение, холодное и острое, как игла, начало колоть под рёбрами. Где? Она почти уже решила, что улика либо уничтожена, либо припрятана в другом месте, когда взгляд случайно упал на плинтус у тяжёлого резного изголовья кровати. Там, в месте стыка деревянных панелей, была едва заметная неровность — микроскопический зазор, который мог бы показаться случайным, если бы она не знала, что все плинтусы особняка подгонялись с ювелирной точностью ещё при графе.       Сердце замерло на один удар, а затем забилось с такой бешеной силой, что Кора испугалась, что его стук разнесётся по всему дому. Она присела на корточки, затаив дыхание. Осторожно, кончиками пальцев, поддела край плинтуса. Дерево поддалось с тихим, но отчётливым скрипом — звук показался ей оглушительным, хотя в пустой комнате он был едва слышен. Плинтус отодвинулся в сторону, открыв крошечную, пыльную нишу, забитую паутиной и вековой пылью.       И там, на бархатной пыли, лежал он.       Маленький, изящный, словно игрушечный, стеклянный флакончик — старинной работы, с тонким горлышком и серебряной крышечкой, украшенной филигранным узором, напоминающим переплетённые терновые ветви. Он был почти невесом, когда Кора взяла его в руки, и холод стекла проник сквозь перчатку, вызвав мурашки по спине. Флакон был почти пуст — лишь несколько капель густой, маслянистой жидкости янтарного цвета остались на дне, медленно перекатываясь, словно живое вещество.       Кора поднесла флакон к носу, преодолевая внутреннее отвращение. Сначала ничего — только сладковатый, приторный запах духов, которым леди Изабелла пыталась заглушить истинный аромат. Но затем, из глубины, из самой сути жидкости, пробился тот самый, знакомый до боли горьковатый запах — запах белены, запах, который Кора узнала бы среди многих других. Запах смерти, замаскированный под изысканность.       Ледяная волна триумфа смешалась с жгучей тошнотой. Кора сжала флакон в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Доказательство. Оно было у неё в руках. Аккуратно, стараясь не оставить следов, вернула плинтус на место, тщательно стёрла пыль с краёв и проверила, чтобы стык выглядел так же, как прежде. Затем, пряча флакон глубоко в карман передника, она бесшумно выскользнула из комнаты, оставляя за собой лишь тонкий шлейф собственного спокойного дыхания.       В коридоре Кора остановилась на мгновение, прижавшись спиной к холодной стене. Её глаза, всегда такие невозмутимые, сейчас блестели — не от слёз, а от ослепительной, почти болезненной ясности. Она знала, что это значит. Этот флакон — окончательно связывал леди Изабеллу с покушением на Джулиана.       Внизу, в холле, хлопнула входная дверь — вернулись Элеонора и её мать. Их голоса, приглушённые расстоянием, звучали как далёкий гул. Кора выпрямилась, поправила складки платья, надела на лицо привычную маску невозмутимости и бесшумно скользнула вниз по лестнице, чтобы встретить хозяйку. В её кармане лежало холодное стекло — улика, которая должна была разорвать паутину лжи или, возможно, стать началом конца.       

Белгрейв-сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 25 декабря 1851 год.

      Канун Рождества в поместье графини Монтегю, обычно дышавший холодным величием, сегодня был погружён в гнетущую, звенящую тишину. Лишь редкое потрескивание поленьев в камине да приглушённый, словно издалека, перезвон колоколов церкви Святого Мартина нарушали мёртвый покой. За высокими окнами кабинета хозяйки дома кружились снежинки, призрачно отражаясь в тёмных стёклах, как воспоминания о прошлых празднествах, отравленных ложью. Воздух был густым, насыщенным запахом горячего воска, свежей хвои от скромной ели в углу и тяжёлым, удушающим напряжением, висевшим невидимой пеленой.       Леди Изабелла Вэнхольм вошла с видом королевы, милостиво снизошедшей до обсуждения прозаических деталей со своей непокорной дочерью. Платье из тёмно-бордового бархата было безупречным языком пламени, волосы уложены со скульптурным совершенством. Она опустилась в кресло напротив массивного готического стола Элеоноры, острый взгляд с привычным презрением скользнул по аскетичному интерьеру, лишённому рождественского уюта.       — Ну, Элеонора, — начала она, поправляя кружевную манжету, — надеюсь, этот разговор будет недолгим. А твой подарок, — её губы тронула едва заметная усмешка, — будет достоин моего положения и тех значительных жертв, что я принесла ради твоего благополучия и статуса. — В бархатном голосе звенела привычная нота упрёка, собственничества и абсолютной уверенности в своей правоте.       Элеонора, облачённая в глубокое траурное платье, казавшееся особенно мрачным и бескомпромиссным в этот сочельник, стояла у камина спиной к матери. Её профиль, резко очерченный языками пламени, напоминал старинную гравюру — прекрасную, бесстрастную и неумолимую. Она медленно повернулась. В изумрудных глазах не было ни праздничного тепла, ни тени дочерней почтительности. Только вековой, полярный лёд.       — Не волнуйтесь, матушка, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово падало в тишину, как капля воды, мгновенно застывающая на морозе, — он будет соответствовать всему, что вы совершили, и всему, что вы отняли. —       Она сделала несколько бесшумных шагов к столу. В кабинете воцарилась неестественная тишина. За тяжёлой дверью библиотеки покойного графа, почти сливаясь с тенями, затаился Шерлок Веббер. Его проницательный взгляд, отточенный годами охоты за лжецами, фиксировал каждую интонацию, каждую дрожь в голосе леди Изабеллы, каждое движение её рук — улики, которые позже лягут в основу обвинения. А в потайной нише за дубовой панелью, скрытой от глаз, но не от ушей, стояли Гривз и инспектор Скотланд-Ярда Родерик Блэйн. Каменное лицо дворецкого было непроницаемо, но в глазах, привыкших к молчанию, читалась готовность действовать по первому знаку.       — Начнём с начала, матушка, — голос Элеоноры был ровным, холодным, методичным, как зачитываемый приговор. — В детстве я не понимала сколь сильно ты презирала «слабость» отца. Презирала его любовь к книгам и науке, а не к интригам и пустому блеску. — Она едва коснулась пожелтевшего листа на рабочем столе. — Незадолго до его смерти, мы читали книги в его кабинете, там я нашла этот документ. — Девушка швырнула лист к ногам матери. — Он узнал правду о твоих долгах. За то время, что отец был в экспедиции, ты успела растратить все фамильные средства, грозя разорением дому Вэнхольмов. —       Изабелла подняла листок — это была выписка из дневника Эдгара. Женщина бесстрастно взглянула на документ. Тем временем Элеонора продолжала: — Скрывая положение нашей семьи, ты начала брачные переговоры с графом. Отец сопротивлялся моему браку с Монтегю. Так ведь? —       Матушка молча наградила Элеонору холодным, пронзительным взглядом. В данный момент, слова дочери она восприняла, как неуместный приступ истерии. Однако девушка не сдавалась: — Он собирался продать второстепенные имения, чтобы спасти родовое гнездо, лишив тебя статуса и контроля надо мной. —       Следом Элеонора взяла заключение доктора Эверарда. — Яд… столь изысканный способ убрать препятствие со своего пути. Как удобно, когда молчание можно легко купить. Ты отравила волю моего отца, а потом — и его жизнь. —       Леди Изабелла фыркнула, но звук вышел резким, неестественным. В её глазах мелькнула искорка панического испуга, быстро подавленная волей.       — Извини, дорогая, но далее я не намерена слушать подобные бредни… Твой отец всегда был слаб здоровьем… Если ненависть не дает тебе трезво мыслить, то Лондон скоро будет зачитываться новостями о несчастной графине, что сошла с ума от потери мужа и одиночества. —       Элеонора проигнорировала выпад, едва сдерживаясь. Чтобы не смять лист в руке, она вернула заключение о смерти отца к другим документам. — Даже не смей упоминать Уильяма, после того, что сделала с ним! —       — Ох… Как грубо! Неужели и в его смерти обвинишь меня? —       — Может и обвиню! Граф был «блестящей» партией для девушки, что из перспективной невесты в одночасье стала бесприданницей! Став моим мужем, он дал мне титул, богатство, власть. Однако стал опасен. — Элеонора посмотрела прямо в глаза матери, — ведь он узнал, что ты, используя связи с семьей графа, подделывала векселя и отмывала их через его знакомого банкира, Фэрнсворта. —       — С чего бы мне опасаться собственного зятя? После вашей свадьбы мы даже не встречались. —       — Сомневаюсь, матушка… — с особым акцентом Элеонора продемонстрировала ей показания вдовы Фэрнсворта и месье Леблана из салуна «Элизиум». — Когда Ульям прослышал о твоих махинациях, то назначил встречу дабы разрешить всё в мирном порядке. Ты встретилась с ним тем же вечером. А на следующий день его не стало! —       — Клевета! — Закричала леди Изабелла. Её лицо исказила неконтролируемая ярость. — Грязные сплетники просто завидуют моему успеху! И ты — моя кровь и плоть! Поверила этой грязи?! Да, как смеешь?! —       Элеонора перебила, словно не слушая визгливый голос матери: — Я знаю, что это ты отравила Джулиана Элмвуда! — Голос девушки стал ниже, холоднее и твёрже. Она подняла со стола маленький, изящный стеклянный флакончик с серебряной крышечкой. Он ловил отсветы каминного пламени, играя зловещими янтарными бликами. — Прости, твоя дочь оказалась такой нетерпеливой. Она нашла «рождественский подарок» раньше времени. —       Зрачки глаз леди Вэнхольм сузились. Тем временем, Элеонора с горечью произнесла: — Отвар в этом флаконе был сделан из порошка белены, что ты купила в аптечной лачуге Уайтчепела под фальшивым именем. Ты жаловалась на боли в горле и ноющий зуб, верно? Очень убедительно. — Элеонора положила рядом показания старой аптекарши Мэгги, записанные со слов Томми, показания Джонатана Блейка, что до сих пор сидел под стражей, а также заключение Пендлтон о концентрированном экстракте белены (был проведен сразу же после обнаружения флакона). — Я понимаю, что толкнуло тебя на убийство отца! На убийство моего мужа! Но совершенно не понимаю зачем убивать Джулиана?! — В голосе Элеоноры впервые прозвучала едва уловимая хрипотца, мгновенно подавленная. — Что ты не могла снести? —       Леди Изабелла задрожала. Не от холода, а от взрыва ярости и паники. Её бархатная маска благородного негодования и материнской обиды треснула и рассыпалась в прах. Вместо искусственных слёз в глазах зажегся дикий, неконтролируемый огонь патологической ненависти и мании величия. Она больше не играла. Монстр показал своё истинное лицо.       — Эдгар?! — Крик женщины был хриплым, безумным, рвущим тишину. — Слабый, жалкий дурак! Он губил нас своими дешевыми принципами! И разорил бы вконец! Он заслужил свою слабость! Заслужил тихую смерть в кресле! —       Она резко повернулась к столу, сметая документами на пол. Бумаги разлетелись белыми птицами.       — Монтегю?! — Губы женщины скривились в уродливый оскал, обнажая зубы. — Грубая, жадная скотина! Он посмел угрожать мне! И заплатил за это! — Дыхание сбилось. Матушке пришлось остановиться, чтобы вернуть прежнее самообладание.       — А мальчишка… — она выдохнула с бездонным презрением. — Нищий отпрыск баронета! Лишь выскочка, что посмел позариться на тебя! Он покусился на мою власть! Мое влияние! — Она сделала резкий шаг к дочери. Голос сорвался на визгливый, слюнявый шёпот, пропитанный патологической собственнической страстью и безумием: — Ты — моя, Элеонора! Моя собственность! Я создала тебя! Лишь благодаря мне ты стала графиней! А, без меня? Ты бы так и осталась ничем! Пылью под ногами! —       Её слова, дикие, откровенные, чудовищные, повисли в воздухе кабинета, став самым страшным и неопровержимым признанием. Звон рождественских колоколов снаружи, чистый и ликующий, внезапно усилился, заполняя пространство, контрастируя с ледяной пустотой, воцарившейся внутри после этого взрыва безумия. Элеонора едва заметно побледнела. Затем молча, медленно и значительно, перевела взгляд на дверь библиотеки. После печально склонила голову. Война разума и чувств была окончена.       — Гривз. — Потайная панель в стене бесшумно сдвинулась. Дворецкий вышел первым. Следом за ним появился инспектор Родерик Блэйн. Его лицо было строгим и непреклонным. Он слышал каждое слово — этого было достаточно, чтобы вынести приговор без долгих разбирательств.       — Леди Изабелла Вэнхольм, — произнёс инспектор твёрдым голосом, — вы арестованы за холоднокровное убийство Эдгара Вэнхольма, Уильяма Сент—Клера. Также вы обвиняетесь в покушении на мистера Джулиана Элмвуда. Прошу вас проследовать с нами без лишнего шума. —       Женщина замерла. Безумие и ярость в её глазах сменились полным шоком, затем ледяным, бездонным пониманием безвыходности. Она обвела взглядом кабинет, остановившись на дочери. Элеонора смотрела на неё с выражением, напоминающим мраморную маску. «Поэтому тебя называют «Мраморной Сиреной», дочь моя… Ты красива, как греческая статуя и безжалостна, как боги, которых они изображают…» — подумала Изабелла.       В следующее мгновение её величественная осанка сломалась, плечи ссутулились, а всегда гордая голова опустилась. Маска испарилась, оставив лишь пустую, злобную старуху в дорогом бархате. Констебли твердо взяли женщину под руки и увели. Её протесты, крики и проклятия быстро затихли, растворившись в длинных, тёмных коридорах. Звон рождественских колоколов, ликующий, чистый и всепобеждающий, заполнил опустевший кабинет.       Элеонора стояла неподвижно, не отрывая взгляда от двери кабинета. Её лицо оставалось безупречной маской. Лишь когда за окном повалил пушистый снег, она молча, но крепко обнял себя за плечи, давая опору. Девушка закрыла глаза, совершая один глубокий, содрогающийся вдох. Охота закончилась. «Мраморная Сирена», наконец, обрела свою горькую, выстраданную свободу.       На столе, среди остатка разбросанных бумаг, лежал маленький, изящный флакон в серебряной оправе — самый страшный и последний рождественский подарок, который Элеонора получала от своей матери.       

Белгрейв-сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 1 января 1852 год.

      Тишина в поместье стала иной. Глубокой и очищающей, как первый снег, что мягко укрыл сад за высокими окнами. Элеонора стояла у стекла, наблюдая, как белые хлопья кружат в мерцающем свете. Она похоронила не просто мать, а призраков прошлого, тяжким грузом лежавших на её душе весь прошлый год. Чувство освобождения, глубокой почти физическая усталость и странной, непривычной легкости, вынули осколок льда из неприступного сердца.       Тихий скрип двери нарушил безмолвие. Кора вошла с подносом. На нем дымился фарфоровый чайник, прелестно ловили блики тонкие чашки и лежала скромная рождественская открытка, украшенная акварельным рисунком от Мэри. С обратной стороны красивым подчерком (стараниями Эллен) была выведена цитата из Ветхого Завета: «Открывай уста твои для безгласного и для защиты всех… Открывай уста твои для правосудия…»       Элеонора взяла открытку. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Ещё при первом знакомстве, она знала, что мистер Веббер по-особому выражает признательность. Точности его слов можно было позавидовать. Правосудие свершилось.       Кора удалилась. Но следом появился тот, кого хозяйка поместья не ожидала увидеть. На пороге стоял Джулиан. Ни тени слабости, ни бледности. Глаза — ясные, серо—голубые чуть приглушенные пережитым. Костюм — безупречной посадки, галстук, как обычно, завязан слегка небрежно.       — Графиня, — осторожный голос мужчины нарушил тишину. — Заглянул убедиться, что вы в порядке… — он сделал паузу. Взгляд скользнул по открытке в её руке, потом вернулся к нежному лицу.       Элеонора внимательно изучала внезапного гостя. Снежная белизна за окном обрамляла её строгий черный силуэт. Она проверяла его состояние, пока не встретила теплый взгляд. Джулиан смотрел на девушку без сочувствия, скорее с пониманием, не пытаясь жалеть её. Что—то глубокое и молчаливое мелькнуло в изумрудных глазах — признательность.       Джулиан не выдержал этой тишины, этой хрупкой, почти осязаемой боли, что исходила от неё волнами. Он сделал шаг, другой, и прежде чем Элеонора успела что-либо сказать или отстраниться, его руки уже обвили её плечи, притягивая к себе. Она застыла на мгновение — статуя из мрамора, готовая рассыпаться от одного неверного движения. Но тепло мужского тела, надёжность его объятий сломали последнюю преграду. Девушка уткнулась лицом в широкую грудь, и из глаз хлынули слёзы — беззвучные, горячие, выплакивающие годы боли, предательства, одиночества и недавно пережитого ужаса разоблачения матери. Она не рыдала, не сотрясалась в истерике — лишь тихо, надрывно дышала, впиваясь пальцами в ткань его сюртука, как в единственную опору в рухнувшем мире.       Джулиан молча прижимал её к себе, чувствуя, как дрожит хрупкое тело, как бьётся маленькое сердце. Он не говорил пустых утешений, не шептал банальных фраз. В его голове билась только одна мысль, отточенная, как лезвие кинжала: «Никогда. Никогда больше я не позволю никому причинить тебе боль. Ни матери, ни свету, никому бы то ни было. Клянусь тебе, Элеонора».       Он гладил девушку по волосам, ощущая прохладу прядей цвета дубовой коры, и смотрел поверх её головы в заснеженное окно, где кружились первые хлопья нового года. На душе было горько и светло одновременно. Она плакала — и это значило, что она жива, что она чувствует, что она доверяет ему настолько, чтобы показать свою слабость. И это доверие было для него дороже любых слов.       Когда слёзы иссякли, Элеонора не отстранилась сразу. Она позволила себе ещё несколько мгновений просто стоять, прижавшись к его груди, слушая ровное биение его сердца. Потом медленно подняла голову. Её глаза покраснели, но в них уже не было той ледяной пустоты — лишь усталая, но спокойная благодарность.       — Спасибо, — прошептала она едва слышно.       Джулиан мягко улыбнулся, отпуская её. Только его рука на мгновение задержалась на её плече, словно давая последнее обещание. Элеонора смахнула влажные дорожки с щёк и, собрав остатки сил, выпрямилась, вновь надевая маску «Мраморной Сирены». Но в глубине изумрудных глаз теперь теплился слабый, живой огонёк — надежда на то, что даже в этом мире, полном предательства и боли, есть место для тихого, настоящего тепла.