Лепестки

Девчонка вцепилась в него мертвой хваткой еще на водном мотоцикле и не отпускала, казалось, до самого заселения в гостиницу. Висела на нем, как детеныш на маме-коале. Иначе Леон не мог объяснить, как они оказались в одном номере. Наверно, он зашёл пожелать ей спокойной ночи, сказать, что все наконец закончилось, и она может отдохнуть. И когда уже собирался встать, она, опустив глаза, взяла его за запястье. Ему бы мягко снять ее руку, неловко похлопать по плечу или искрометно пошутить, ретировавшись в безопасность собственной комнаты, но он замер, как вкопанный, словно через него пропустили несколько сотен вольт. — Леон, – тихо сказала она грани шепота и подняла на него глаза. Ему бы бежать оттуда без оглядки, быстрее, чем от Тирана, но он лишь на выдохе проглатывает ее имя, умоляя не делать этого. — Эшли, — Леон беспомощно смотрит, как она робко, невесомо ведет подушечками пальцев по его руке, плечу, едва касается шеи, пока ее ладонь не оказывается у него на щеке, — Не надо. — Пожалуйста, — Эшли двигается к нему, ее лицо совсем близко. Он может пересчитать веснушки у нее на носу. Леон закрывает глаза. Нет, он не вляпается в это. Снова. — Я знаю, ты однолюб, но... — Эшли с лёгкой горечью усмехается, и Леон чувствует ее дыхание на щеке, крепче сжимает челюсти, — Только сегодня, — выдыхает она ему в губы и, набравшись смелости, рывком целует. Губы у нее мягкие и нежные, словно цветочные лепестки. Он открывает рот, пытаясь ей что-то сказать, возразить, предостеречь, что это неправильно, но этим только углубляет поцелуй. Перед глазами на секунду вспыхивает красным, и он ощущает болезненный тычок под ребра. Она играла им тогда, поиграла и сейчас. Использовала и снова сбежала. Так какого черта он должен хранить ей верность? Леон рычит, притягивая Эшли к себе. Она обнимает его за шею, пальцами то зарывается в волосы, то гладит по щеке. Он чувствует бешеный бег ее сердца, и ему становится стыдно. Он ничем не лучше нее, раз хочет вымести накопившуюся злобу на ни в чем не повинной, на беду влюбившейся в него девчонке. Леон отстраняется и делает глубокий вдох. В нем что-то сжимается, когда он видит чуть мерцающие в свете луны влажные дорожки у нее на щеках. Большими пальцами обеих рук стирает слезы, смотрит на нее со всей нежностью, на которую способен. А потом сгребает в охапку и прижимает к груди. Крепко-крепко, так, что она ойкает, обнимая в ответ. Истерика разгорается постепенно. Вот она прижимается к нему лицом. Начинает тихо всхлипывать. А вот уже ревет в голос, царапая его спину и комкая в кулаках футболку. Он обнимает ее еще крепче, словно пытаясь накрыть собой, как большим и тёплым одеялом, качает, шепчет что-то успокаивающее в макушку, слегка касаясь губами в целомудренном поцелуе. Леон не помнит, как они падают на подушки. Как она, разомлев в его объятиях, постепенно затихает и засыпает. Он не помнит, как заснул сам. Утром она все так же прижимается к нему, дышит спокойно и ровно. — Ты как? — спрашивает Леон, уверенный, что буря миновала. — Ты ее очень любишь, да? — вместо ответа Эшли дает ему поддых. Она смотрит на него, улыбаясь, хоть от ее вопроса и веет сожалением. Леон, прикрыв глаза, качает головой. — Эш, дело не в этом... "Дело в том, что я не люблю тебя", – думает сказать он, но вовремя осекается. Или "Ты не любишь меня", — чтобы не разбить ей сердце. Чтобы объяснить, что это временно и пройдёт, едва они вернутся в Америку, и она снова будет жить своей обычной жизнью. Но он не успевает сказать ни слова, как она спасительно прижимает указательный палец к его губам. Но быстро убирает и снова целует. Он даже отвечает, на этот раз думая только о ней. Они не заходят далеко. — Спасибо, — в который раз за последние сутки благодарит Эшли. И на этот раз Леон не уверен, за что именно. Но знает, что с ней все и правда будет в порядке.