слово «нельзя» и слово «любовь»

Утро было солнечным. Девушка проснулась — она уже тут неделю, и скоро уже её учёба, новые люди в жизни. Ева потянулась, и в комнату через огромное окно ворвалась полоса тёплого, почти летнего света. Она подошла к стеклу и улыбнулась: за окном был не серый, привычный за неделю дождь, а настоящее, яркое солнце. Питер преображался, и вместе с ним преображалось её настроение. Воздух был свежим, но уже без той пронизывающей сырости. Напротив, на балконе соседа, кто-то вывесил на просушку пёстрое одеяло — жизнь шла своим чередом. И тут она поняла, что за целую неделю суеты, звонков родителям и обустройства быта она так и не написала Кате. Той самой попутчице, с которой они болтали всю дорогу, как старые подруги. Мысль показалась ей странной и даже немного стыдной — словно она предала первый, такой важный, питерский союз. Ева взяла телефон. Пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. Что написать? «Привет, как дела?» — звучало слишком банально. «Извини, что пропала» — слишком пафосно. Она вздохнула и решила писать просто, как тогда в купе. Ева: Привет! Это Ева, с поезда. Питер, наконец, решил, что у него есть солнце. Я тут уже неделю как местный бродяга. Как ты? Не потерялась в своих скетчбуках? Она отправила сообщение и поставила телефон на стол, глядя, как пылинки танцуют в солнечном луче. А через минуту экран ожил. Катя: Ева! Думала, тебя родители обратно в чемодан запаковали :) Всё в порядке! Я как раз кофе варю и наблюдаю, как голуби дерутся за мой подоконник. Рада, что ты вспомнила про грешницу. Солнце — это знак. Значит, надо сегодня выбираться. Есть планы на вечер? И Ева почувствовала, как что-то внутри щелкнуло и встало на место. Не все связи остаются в прошлом, в поезде. Некоторые приезжают с тобой в город и ждут первого солнечного утра, чтобы напомнить о себе. Она улыбнулась и начала набирать ответ. День, который только начался, уже обещал быть хорошим. Ева ответила Кате, и они договорились погулять сегодня вечером. Договорились встретиться у Гостиного двора в семь. На кухне Ева налила себе йогурт, нарезала булку и села за стол, составляя список дел на оставшийся день. Солнечный свет падал на блокнот, и даже рутинные пункты казались приятными: 1. Зарегистрироваться в электронной системе университета (срок — завтра!). 2. Купить недостающую канцелярию (конспекты должны быть идеальными). 3. Позвонить родителям (иначе сами позвонят в самый неподходящий момент). 4. Выбрать, что надеть на вечер (чтобы было тепло, но и не как на капусту). Она ела, параллельно открывая на ноутбуке студенческий портал. Процесс регистрации оказался запутанным, и Ева нахмурилась, с усилием вбивая данные. Через полчаса, когда всё было готово, она с облегчением выдохнула и поставила галочку напротив первого пункта. Звонок родителям прошёл на удивление спокойно. Мама расспрашивала про встречу в универе, папа интересовался, как обстоят дела с квитанциями за квартиру. Ева отвечала коротко, но уверенно, и сама заметила, что в её голосе стало меньше дрожи, а в их — немного меньше паники. Прогресс. Затем был короткий поход в магазин у дома за блокнотами, файлами и разноцветными ручками. Возвращаясь, она договаривалась с Катей насчёт точного места встречи. И вот, все дела были перечёркнуты. Оставался последний, самый приятный пункт. Ева открыла шкаф. Она решила отказаться от привычного свитера. Вместо этого она надела простой белый топ и сверху набросила объёмное серое зипхуди — практично, но с намёком на стиль, который раньше дома сочли бы «не по погоде». Она поймала своё отражение в зеркале прихожей: девушка с сосредоточенным, но спокойным лицом, в одежде, которую она выбрала сама, без оглядки. Она улыбнулась своему отражению, взяла сумку и ключи. Впереди был вечер, обещавший новые улицы, смех и возможность просто быть собой — не дочерью, не студенткой, а просто Евой, которая идёт гулять по Петербургу в тёплый предосенний вечер в своём новом, немного дерзком, образе. Девушка пошла в метро — станция была недалеко. Доехав до «Гостиного двора», она вышла из шумных недр под землёй на вечерний, ещё теплый от солнца, Невский проспект. В толпе у исторического фасада она сразу заметила Катю — та стояла, прислонившись к чугунному фонарю, и что-то быстро рисовала в маленьком скетчбуке. — Приветик! — Ева окликнула её, подходя. Катя подняла взгляд, лицо её озарилось улыбкой. Она захлопнула блокнот и сделала пару шагов навстречу. — Приветик! Наконец-то! — девушки легко, по-дружески обнялись. Ева уловила знакомый запах духов Кати, смешанный теперь с запахом городской пыли и вечерней прохлады. — Вау, а я, оказывается, по тебе соскучилась. Как твоя крепость? Не развалилась без родительского надзора? — Пока держится, — засмеялась Ева. — Выглядишь круто. Катя действительно выглядела по-другому, не как в поезде: в потертой косухе, с массивными серебряными кольцами на пальцах, она казалась настоящей жительницей этого города. — Спасибо, это мой «идём гулять»-образ. Ну что, будущий служитель Фемиды, куда двинем? У меня есть пара безумных идей. Или просто пойдём куда глаза глядят? В этом простом объятии и лёгком разговоре вся недельная дистанция и неловкость растаяли мгновенно. Они снова были теми двумя девушками из купе, которые понимали друг друга с полуслова. И город вокруг перестал быть просто точкой на карте, а стал пространством для их общей прогулки. — Давай свои идеи, — Ева посмеялась, поправляя рукав своего зипхуди. Её настроение было таким же лёгким, как вечерний ветерок. — Отлично! — Катя оживилась и достала телефон. — Идея номер один, классическая: идём на Дворцовую, смотреть, как солнце садится за шпиль Адмиралтейства. Но там будет миллион туристов. — Прямо как мы, — заметила Ева. — Точно! Поэтому — идея номер два, для продвинутых, — Катя сделала таинственное лицо. — У меня есть тайный вид на Петропавловку с одной крыши. Но туда нужно пробираться через пять дворов-колодцев, и есть риск напороться на злого дворника. — Звучит как приключение. Но, может, для первого раза что-то без злых дворников? — Скучно! — фыркнула Катя, но глаза её смеялись. — Ладно, тогда вариант три, золотая середина. Идём на Петроградскую сторону, там есть дикий кусок набережной, где сидят местные с гитарами, продают самодельные браслеты и никто не кричит «фото за пятьсот рублей». Берём кофе с собой и идём туда. Как тебе? — Идеально, — Ева почувствовала, как внутри всё расслабляется. Это было именно то — не туристический маршрут, а настоящее место. — Только давай кофе найдём по дороге. Я ещё не изучила все местные точки. — Договорились! За мной, новичок, — Катя картинно махнула рукой и тронулась в сторону канала. — Рассказывай, что там у тебя за неделю случилось, кроме борьбы с родительским контролем и выборов между тремя видами йогурта в холодильнике. Они зашагали по вечернему городу, и их смех растворялся в гуле трамваев. Первая неловкость прошла, осталась только радость встречи и предвкушение того, что впереди — целый вечер, целый город и бесконечные темы для разговоров. Девушки гуляли и слушали местных музыкантов. Они нашли то самое место на Петроградке — узкий спуск к воде, где небольшая группа людей собралась вокруг парней с гитарами. Воздух пахл речной сыростью, жареными каштанами и свободой. Играла знакомая песня. Та самая, что Ева слушала в наушниках ещё в школе, закрывая дверь своей комнаты, когда мир казался слишком тесным. Гитарный перебор был немного фальшивым, а голос вокалиста — хриплым от вечера и, вероятно, не первой пачки сигарет, но в этом был свой шарм. Ева замолчала, прислонившись к холодному граниту парапета. Музыка накрыла её волной странной, сладкой ностальгии — но не по дому, а по самой себе. По той девочке, которая мечтала о большом городе, о таких вот вечерах у воды, о музыке под открытым небом. И вот она здесь. Мечта сбылась в немного нелепой, но абсолютно настоящей форме. — О, знаешь эту? — тихо спросила Катя, стоя рядом и слегка покачивая головой в такт. — Знаю, — так же тихо ответила Ева. — Кажется, вся моя юность прошла под неё. — Ага. У меня тоже. Только я под неё первую сигарету выкурила за гаражами, — Катя усмехнулась. — Романтика. Они стояли молча, слушая, как знакомый припев подхватывают ещё несколько голосов из толпы. Фонари на другом берегу зажигались по одному, отражаясь в тёмной воде длинными дрожащими столбами света. В этот момент Ева почувствовала что-то важное. Она была не просто слушателем. Она была частью этой картины — этого вечера, этого города, этого круга людей, которых связывали на несколько минут три аккорда и общая память. Её собственная история теперь вплеталась в ткань Петербурга, и этот шов был едва заметен, но прочен — как эти гитарные струны. Песня закончилась, раздались нестройные аплодисменты. Катя вздохнула. — Ну что, идём дальше? Или задержимся, может, ещё что-то знакомое сыграют? — Давай задержимся, — решила Ева. Ей совсем не хотелось никуда спешить. Этот вечер, эта песня, этот мост между прошлым и настоящим были слишком ценны. Начали играть песню. Не просто знакомую, а ту самую — «Это любовь» Скриптонита. Гитарист взял первые аккорды, и кто-то из толпы радостно крикнул: «О, да!» Катя вначале просто улыбнулась, начала слегка притопывать в такт. Но голос вокалиста, хриплый и пронзительный, выводил строчки, которые, казалось, высечены где-то глубоко внутри: «Каждый твой вдох и каждый твой выдох кричит об одном, Ещё одним холодным утром руки без слов кричат об одном — это любовь...» И на слове «любовь» улыбка на лице Кати застыла, побелела и рассыпалась. Она резко, почти физически, отвернулась к чёрной воде, но Ева уже видела — как нижнее веко дрогнуло, как сначала одна, а потом вторая тяжёлая слеза скатилась по щеке и упала вниз, в темноту. Катя стояла, сгорбившись, вцепившись пальцами в гранит парапета, слушая, как её прошлое бьёт её же оружием — строчками, которые когда-то казались гимном, а теперь были похожи на приговор. Ева не спросила ни слова. Она просто шагнула ближе, встала между Катей и остальным миром, и мягко положила ладонь ей между лопаток. Не гладила, просто держала. Молчаливый якорь в этом море внезапной боли. Песня продолжалась. Катя плакала тихо, но её плечи вздрагивали в такт каждому удару гитары. Она проживала это заново. Каждое «холодное утро», каждый «вдох и выдох», который теперь принадлежал только памяти. Когда финальный аккорд растворился в вечернем воздухе, Катя шумно выдохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив на коже блестящие мокрые полосы. Она обернулась. Глаза были опухшими, но взгляд — чистым и усталым. — Прости за это цирковое шоу, — прохрипела она, пытаясь улыбнуться. — Просто... я думала, эта песня больше не достанет. Оказалось, ещё как достанет. — Не извиняйся, — тихо, но твёрдо сказала Ева. — Хочешь уйти? — Нет, — Катя покачала головой и повернулась к музыкантам, которые настраивали инструменты для следующего трека. — Пусть играют. Я хочу дослушать. Чтобы это стало просто песней. Опять. Она слушала уже не плача, а с каким-то новым, горьким пониманием на лице. А Ева стояла рядом, своей немой поддержкой давая понять: твоя боль имеет право на существование. Ты можешь плакать под свой бывший личный гимн. Я никуда не уйду. В этом и была настоящая дружба — быть рядом не только для смеха, но и для тихих слёз под гитару на холодной набережной. — Если хочешь, можешь мне рассказать, что случилось, — тихо сказала Ева, не отводя ладони с Катиной спины. Катя долго молчала, глядя на тёмную воду. Потом тяжело вздохнула, и слова потекли медленно, как будто она доставала их со дна глубокого колодца. — Это было два года назад. Он... был музыкантом. Не таким, — она кивнула в сторону уличных исполнителей, — а настоящим. Учился в консерватории. Мы встретились вот примерно здесь, летом. Он тогда играл Битлз. А эта песня... — её голос дрогнул, — она стала нашей. Он включал её, когда провожал меня домой. Говорил, что слова про «холодное утро» — это про мой характер, а про «руки без слов» — про него, потому что он всё в музыку вкладывал, а сказать не мог. Она замолчала, сглатывая комок в горле. — Всё было как в кино, понимаешь? До того самого «холодного утра», когда он просто... уехал. В Прагу. Без предупреждения. Оставил сообщение: «Это сложно объяснить. Прости». И всё. Ни звонков, ни писем. А я осталась с этой песней, которая из нашего гимна превратилась в насмешку. В напоминание, что ты можешь быть всем для человека в одной песне и ничем — в реальной жизни. Катя вытерла нос и горько усмехнулась. — Глупая история, да? Девочка влюбилась в романтичного музыканта, а он оказался просто трусом. — Не глупая, — твёрдо сказала Ева. — Больная. И очень человечная. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти одной. — Я и прошла-то одна, — Катя наконец повернулась к ней. — До сегодняшнего дня. Спасибо, что просто... стоишь. — Всегда, — Ева обняла её за плечи, и Катя на секунду прижалась лбом к её плечу. — Значит, теперь у этой песни новая история. История о том, как ты её пережила. И о том, что теперь, когда она играет, рядом с тобой есть я. Музыканты начали играть что-то бодрое, но девушки уже не слушали. Они сидели на парапете, и Катя, всхлипывая, но уже спокойнее, досказывала историю — не потому что надо, а потому что наконец могла. А Ева слушала, понимая, что их дружба прошла ещё один, невидимый рубеж: от попутчиц к настоящим подругам, которые делят не только смех, но и старые шрамы на сердце. Девушки, ближе к ночи, пошли гулять дальше — музыканты ушли, собрав гитары и чаевые в раскрытый футляр. На набережной осталась только тишина, нарушаемая далёким гулом машин с Дворцового моста и плеском воды о гранит. Они шли медленно, уже не разговаривая о прошлом. Разговор иссяк, оставив после себя лёгкую усталость и странное ощущение чистоты — будто пролитые слёзы смыли тонкий слой пыли с их новой дружбы, сделав её прочнее и настоящей. — Мороженое хочешь? — неожиданно спросила Катя, указывая на светящуюся витрину круглосуточного ларька у Троицкого моста. — Я всегда после слёз хочу мороженое. Как будто сахар компенсирует горечь. — Давай, — согласилась Ева. — Только с шоколадной крошкой. Они ели мороженое, сидя на холодных ступеньках у воды, и смотрели, как по Неве медленно проплывает освещённый прогулочный кораблик. От него тянулся длинный, дрожащий золотой шлейф. — Знаешь, — проговорила Катя, облизывая ложку. — Я сегодня впервые не почувствовала себя одинокой из-за этой истории. Раньше, когда вспоминала, было так... пусто. А сейчас просто грустно. Но с тобой. — Это потому что боль стала старой, — предположила Ева. — А мы с тобой — новые. Катя улыбнулась и ткнула её ложкой в плечо. — Ого, какой психолог из тебя растёт. Ладно, пойдём, а то я уже замерзаю. Провожу тебя до метро? Они встали, отряхиваясь, и пошли через ночной, почти пустынный Марсово поле. Фонари отбрасывали длинные тени, и их шаги отдавались эхом в тишине. У входа на станцию «Горьковская» они остановились. — Спасибо тебе за сегодня, — сказала Катя, и в её голосе не было ни намёка на иронию. — За то, что не испугалась моих слёз. — Спасибо, что доверилась, — ответила Ева. — Значит, скоро пойдём на ту крышу с злым дворником? — Обязательно! Только в следующий раз я буду плакать от восторга, договорились? — Договорились. Они обнялись на прощание — крепко, по-дружески. Ева спустилась в метро, а Катя осталась стоять наверху, помахав ей рукой. В вагоне Ева прислонилась к стеклу и улыбнулась. Вечер получился не таким, каким она его представляла. Он был глубже. И от этого — гораздо ценнее. Впереди была ночь в её тихой квартире, завтрашняя лекция и новая неделя. Но теперь она знала, что в этом городе у неё есть не просто знакомая. У неё есть подруга, с которой можно и посмеяться, и поплакать под уличную гитару. И это знание согревало сильнее, чем любое солнце. Ева приехала домой, скинула кроссовки и уставшее зипхуди, переоделась в мягкую домашнюю футболку и шорты. Сделав чай, она забралась на кровать, подоткнув под спину подушки, и взяла ноутбук. В телефоне уже давно мигало уведомление: её добавили в чат группы «Юрфак 1-й курс, 101-я группа». До этого она лишь мельком видела список фамилий на листочке в деканате. Теперь это были живые люди — с аватарками, статусами и первыми, робкими сообщениями. Она открыла чат. Пока что там было не очень много информации — только приветственное сообщение старосты и закреплённое расписание на первую неделю. Ева пролистала ленту. Кто-то уже успел поделиться фотографией своего студенческого, кто-то спрашивал про лучшие столовые в корпусах. Она хотела что-то спросить, чтобы самой начать общение, но боялась показаться назойливой или глупой. Взгляд упал на дату в углу экрана. Совсем скоро — 1 сентября. Ева набрала сообщение, проверила его и отправила: «Всем добрый вечер. Подскажите, пожалуйста, насчёт 1 сентября. Будет какая-то общая линейка или нужно сразу идти по аудиториям по расписанию? И во сколько всё начинается?» Сообщение повисло в чате. Секунда, две... Потом экран ожил. Староста (Мария): Всем привет! Линейка будет в 10:00 во дворе главного корпуса. Потом расходимся по первым парам. Точное расписание на день вышлю завтра утром. Дмитрий С.: Спасибо, а то я тоже не понял. Анна М.: А после линейки можно фотографироваться? Или это не принято? Артём К.: Конечно можно, только если меня в кадр не брать, я фотогеничен как крот в спячке 😄 Чат постепенно оживлялся. Кто-то начал обсуждать, что надеть, кто-то делился историями, как старшие братья и сёстры пугали их «деканскими проверками» с первого же дня. Ева читала, улыбаясь. Это уже не был безликий список — это были голоса, характеры, такие же слегка взволнованные и полные ожиданий, как она сама. Она не стала писать больше, просто наблюдала, впитывая атмосферу. Потом добавила в закладки расписание и сохранила контакты старосты. Закрыв чат, она откинулась на подушки. Мысли кружились вокруг первого сентября — её первого настоящего Дня знаний в роли студентки престижного вуза. Не в родном городе, где всё знакомо, а здесь, где каждый шаг будет новым. Волнение смешивалось с гордостью. Она выключила свет. Последним, что она видела перед сном, была слабая подсветка телефона на одеяле — символ новых связей и того, что она теперь часть чего-то большего. Часть группы, курса, университета. Её питерская жизнь обретала чёткие контуры, и 1 сентября было первой важной точкой на этой карте. Спустя ещё неделю. Всё это время Ева и Катя гуляли почти каждый вечер. Они успели забраться на ту самую обещанную крышу (дворник оказался не злым, а просто сонным), объесться чебуреков на Сенном рынке, потеряться в лабиринтах Васильевского острова и найти там самую уютную булочную. Они очень сблизились, и теперь это была не просто дружба попутчиц, а настоящая, доверительная близость. Но уже послезавтра — 1 сентября. Эта мысль висела в воздухе между ними в сегодняшний вечер, пока они сидели на скамейке в Летнем саду. Осень чувствовалась всё отчётливее. — Знаешь, странное чувство, — сказала Катя, ломая в пальцах сухой каштан. — Я за тебя безумно рада. Но мне кажется, что послезавтра у тебя начнётся другая жизнь. Настоящая студенческая, с парнями-одногруппниками, вечеринками в общагах... Ты вольёшься в свою тусовку. А я... я останусь тут, со своими красками и воспоминаниями о парне из Праги. В её голосе не было ревности, лишь лёгкая, понятная грусть. — Перестань, — мягко толкнула её плечом Ева. — Моя «другая жизнь» уже началась. Когда ты ревела под Скриптонита. Или когда мы убегали от этого самого сонного дворника. Ты — часть этой жизни, понимаешь? Не предыстория. Неважно, сколько у меня будет одногруппников. У меня будет ты. Она говорила это искренне. Катя стала её якорем, её проводником в этот город, и Ева не собиралась терять эту связь. Катя улыбнулась, и в её глазах блеснула благодарность. — Ладно, верю. Но обещай, что не станешь занудной зубрилкой, которая только о конспектах и разговаривает. — Обещаю. А ты обещай, что не будешь мне завидовать моим будущим романам с толстенными томами Уголовного кодекса, — парировала Ева. Они рассмеялись, и напряжение ушло. Провожая Еву до метро, Катя вдруг серьёзно сказала: — Удачи тебе послезавтра. Ты будешь самой умной и собранной на той линейке. Я знаю. — Спасибо, — Ева обняла её. — А ты... рисуй что-нибудь прекрасное. Или ужасное. Главное — чтобы с душой. Ева ехала домой в полупустом вагоне и думала о том, как всё изменилось за эти две недели. У неё есть дом, подруга и завтра — её день. 1 сентября. Не просто дата в календаре, а старт. Она чувствовала трепет, но уже не страх. Потому что теперь она шла на старт не одна. У неё за спиной был тихий звонок родителей, тёплое напутствие Кати и её собственная, окрепшая за это время, уверенность. Завтра наденет самое официальное платье, возьмёт новую сумку и сделает шаг в свою новую, взрослую, учебную жизнь. И она была к этому готова. Вот и первое сентября. Ева проснулась, сделала все утренние рутины, легко накрасилась и надела белую футболку, а поверх — облегающее короткое платье-сарафан и туфли на каблуках. Из причёски сделала высокий хвост, закрепив его крабиком. В зеркале на неё смотрела студентка — собранная, элегантная, с лёгким намёком на строгость в силуэте и игривостью в задорном хвосте. Она проверила документы, положила в сумку новый блокнот и ручки, и на секунду застыла на пороге. Тишина пустой квартиры казалась теперь не гнетущей, а торжественной — будто зал перед выходом на сцену. На улице светило уже не такое летнее, но всё ещё тёплое сентябрьское солнце. По дороге к метро Ева ловила на себе взгляды — она выделялась среди ещё не проснувшихся горожан своим праздничным, деловым видом. В голове тихо играла мелодия из вчерашнего чата, из оживлённых обсуждений одногруппников. Она чувствовала себя не просто девушкой, идущей по улице, а частью чего-то большого, что вот-вот начнётся. Перед входом в главный корпус университета её охватила лёгкая дрожь. Но это была дрожь не страха, а предвкушения. Она поправила прядь, выскользнувшую из крабика, глубоко вдохнула и переступила порог. Девушка увидела толпу студентов — таких же нарядных, взволнованных и немного потерянных, как и она. Море белых блузок, тёмных брюк, строгих платьев и пышных бантов. Гул голосов, смех, объятия тех, кто уже успел познакомиться. Ева на мгновение растерялась, стоя на краю этого людского водоворота. Она встала на цыпочки, пытаясь разглядеть в толпе табличку или знакомое лицо из чата. Вдруг её взгляд поймал высокого парня в очках, который, так же как и она, беспомощно озирался по сторонам. Это был Артём К., с мемом про котиков в аватарке. Он заметил её взгляд и, смущённо улыбнувшись, сделал шаг навстречу. — Извини, ты не из сто первой? — спросил он, повышая голос, чтобы перекрыть шум. — Да! — с облегчением ответила Ева. — Я Ева. — Артём. Я тоже их ищу. Кажется, вон там собираются, у колонны, — он указал в сторону широкой белой колонны, у которой действительно кучковалась небольшая группа людей. Они пробились сквозь толпу. У колонны стояла девушка с табличкой «101 Ю» — Мария, староста. Она что-то энергично объясняла, сверяясь с бумажкой в руках. Рядом стояли те, чьи аватары Ева уже видела: Анна М., аккуратная и серьёзная, поправляла очки; Дмитрий С., тот самый с горных лыж, что-то рассказывал, жестикулируя. — Всем привет, — тихо сказала Ева, подходя. — О, привет! Ты Ева? — обернулась Мария, и её лицо расплылось в деловой, но приветливой улыбке. — Рада видеть вживую. Всех почти собрала, сейчас пойдём на линейку. Ева кивнула и встала рядом с Анной, чувствуя, как внутреннее напряжение понемногу спадает. Она нашла своё место в этом море лиц. Они были разными — кто-то болтал без умолку, кто-то молчал, но всех их сейчас объединяло одно: ожидание старта. И Ева была среди них. Не посторонней, а своей. — Новенькая? Или просто решила, что первое сентября — это показ мод? — Я Ева. Да, новенькая. А платье... оно же достаточно строгое, разве нет? — Строгость оценивают по успеваемости, а не по длине подола. У нас тут не на подиум пришли. Хотя... видимо, не все это поняли. — Я понимаю, зачем мы здесь. И готова учиться. Внешний вид к этому не имеет отношения. — Посмотрим. Здесь многие вначале «готовы». А потом оказывается, что на юрфаке нужна не красивая картинка, а голова на плечах и умение работать. Советую с первого дня не отвлекаться на... на мелочи. — Спасибо за совет. Обязательно учту. А как тебя зовут? Чтобы знать, чьим опытом стоит вдохновляться. — Анна. И опыт у меня — год подготовительных курсов при этом университете и два диплома олимпиад по праву. Так что да, возможно, есть чему поучиться. Если, конечно, будет время отвлечься от выбора нарядов. Анна резко повернулась к старосте, демонстративно включившись в её разговор. Ева осталась стоять, чувствуя колючий холодок вдоль спины. Не страх, а скорее вызов. Первая стычка, первое испытание на прочность в этом новом мире. Она выпрямила спину. Хорошо. Значит, будет не только поддержка в лице Кати, но и такое вот — соперничество, обёрнутое в ледяную вежливость. Что ж, она готова и к этому. К Еве подошла другая девушка, с мягкими, добрыми глазами и лёгкой улыбкой. — Не обращай внимание на Аню, — тихо сказала она, чтобы та не услышала. — Я с ней в школе училась. Она всегда так. Считает, что если сразу не давить, то все вокруг расслабятся и перестанут «соответствовать уровню». Ева с облегчением выдохнула, повернувшись к новой собеседнице. — Спасибо. Я уже начала думать, что совершила какую-то страшную ошибку с этим платьем. — Да брось, ты отлично выглядишь! — девушка ободряюще улыбнулась. — Меня, кстати, Лиза зовут. Тоже в сто первой. — Очень приятно, Лиза. Я Ева. Спасибо, что подбодрила. А то первый день, а уже как на дуэль вызвали. — Ага, — Лиза кивнула, бросая короткий взгляд на спину Анны. — С ней лучше просто не спорить. Делай своё дело хорошо, и она сама отстанет. Ну, или хотя бы перестанет комментировать. Ты откуда, кстати? — Из Белгорода. А ты? — Я местная, из Выборгского района. Слушай, если что непонятно будет с расписанием или где что находится — спрашивай. Я тут все коридоры уже в подготовишке изучила. В этот момент староста позвала группу строиться для выхода на линейку. Лиза легонько ткнула Еву в бок. — Пошли. И не волнуйся. Всё будет круто. Это небольшое, но искреннее участие стало глотком тёплого воздуха после ледяного приёма от Анны. Ева снова почувствовала почву под ногами. Оказалось, в этой новой реальности есть место не только для конкуренции, но и для простой, человеческой доброты. После линейки староста повела всех в аудиторию. Толпа студентов, ещё шумная от впечатлений и утреннего возбуждения, потянулась за ней по длинному, пахнущему старыми книгами и свежей краской коридору. Ева шла рядом с Лизой, а Анна — на пару шагов впереди, в плотном кольце таких же, как она, серьёзных и сосредоточенных девушек, которые уже вовсю обсуждали что-то из программы первого семестра. — Вон наша, 304-я, — кивнула Лиза на табличку на двери. — Говорят, у нас тут самый строгий семинарист по теории государства ведёт. Готовься. Они зашли в просторную аудиторию с высокими окнами. Ева невольно задрала голову, разглядывая лепнину на потолке — такая аудитория казалась декорацией к фильму об учёных прошлого века. Староста быстро распределила места, стараясь рассеять уже начавшие стихийно образовываться группки. — Рассаживайтесь, пожалуйста, свободно. Сейчас придёт преподаватель. Ева села за парту с Лизой, положила перед собой новый блокнот с золотым тиснением «Юридический факультет» и обвела взглядом комнату. Вот он, её первый учебный класс. Место, где она будет проводить долгие часы, спорить, конспектировать, расти. Сердце ёкнуло — на этот раз от гордости и волнующего предвкушения. Стук открывающейся двери заставил всех замолчать. В аудиторию вошёл тот самый пожилой преподаватель. Его появление не требовало команд — в комнате воцарилась абсолютная тишина. Первый учебный день начался по-настоящему. — Интересно, на линейке ректор говорил о серьезности выбора профессии и глубоких знаниях. А некоторые, видимо, поняли это как призыв блистать на университетской красной дорожке. — Если ты намекаешь на меня, то могу ответить. Глубокие знания и опрятный внешний вид не исключают друг друга. Или по-твоему, будущие юристы должны ходить в мешках? — Будущие юристы должны в первую очередь думать головой, а не о том, как бы сделать «красивый кадр» для инстаграма с табличкой «1 сентября». У нас здесь не институт благородных девиц. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ни о том, как я готовилась к поступлению, ни о том, что для меня значит эта учёба. Судить по длине платья — это как раз очень по-дилетантски. Я думала, ты с твоими олимпиадами это понимаешь. — Понимаю я то, что сюда приходят работать, а не кокетничать. И те, кто приходит с намерением работать, обычно выглядят соответственно. А не как на вечеринку. — Спасибо за беспокойство о моей успеваемости. Предлагаю на этом закончить. У нас скоро лекция, и я, в отличие от тебя, предпочитаю готовиться к ней, а не тратить время на бесполезные споры о дресс-коде. Вот и прошёл первый день, точнее, первое сентября. Девушка вышла из университета. На улице был мелкий, холодный дождь. Ева, уставшая, но переполненная впечатлениями, шла к выходу с территории, как вдруг кто-то резко толкнул её в спину, а следом подставил подножку. Это была быстрая, точная и подлая провокация. Ева не успела даже вскрикнуть — полетела вперёд, шлёпнувшись в глубокую, грязную лужу у самого бордюра. Вода хлюпнула, забрызгав всё. Она подняла голову, отплёвываясь, и увидела над собой Анну. Та стояла, пряча руки в карманы пальто, и смотрела на неё с ледяным, довольным выражением. — Ой, — безжалостно-сладко сказала Анна. — Кажется, кто-то не смотрит под ноги. Или просто не умеет ходить на каблуках? Ева, охваченная жгучим унижением и болью в колене, попыталась подняться. В этот момент из-за спины Анны раздался резкий, знакомый голос. — А ты, я смотрю, не только стервой растишь, но и хулиганкой решила стать? Из-за угла, сжимая в руке мокрый зонт как дубину, вышла Катя. Лицо её было искажено гневом. Она подошла вплотную к Анне, заслонив собой промокшую Еву. — Отойди, — прошипела Катя. — Пока я добром говорю. — Это что, защитница? — фыркнула Анна, но отступила на шаг, почувствовав нешуточную агрессию. — Нет, это подруга. А ты, судя по всему, просто мразота, — Катя не повышала голос, но каждое слово било точно в цель. — Унизить человека в первый же день? Класс. Настоящий лидер. Теперь быстро сматывайся отсюда, пока я не позвала охрану и не заявила о нападении. Анна, побледнев, бросила на них обоих злобный взгляд и, что-то буркнув себе под нос, развернулась и зашагала прочь. Катя тут же опустилась на корточки перед Евой. — Всё в порядке? Ушиблась? Дай руку. — Спасибо... — выдохнула Ева, позволяя подруге помочь себе подняться. Она дрожала не столько от холода, сколько от адреналина и обиды. — Как ты тут оказалась? — Решила встретить тебя, узнать, как прошло. И вовремя, как выяснилось, — Катя вытерла грязную щёку Евы краем своего рукава. — Пошли, тебе нужно в тепло. И этот инцидент мы с тобой ещё обсудим. Так просто это не оставим. Они пошли под одним зонтом, прижимаясь друг к другу. Обида и боль ещё горели внутри, но рядом была Катя — её настоящая, верная подруга, которая появилась в нужный момент не по сценарию, а по зову сердца. И это значило гораздо больше, чем любая подлость. Ева решила, что Кате стоит пойти домой, и они разошлись у метро. Катя ещё раз крепко обняла её, прошептав: «Держись. Завтра всё будет иначе», и скрылась в подземке. Девушка зашла в свою пустую, тёмную квартиру, щёлкнула выключателем и, не снимая мокрой одежды, прошла прямиком в ванную. Она включила душ, и когда горячие струи хлынули на неё, смывая грязь с лужи, с кожи, с платья, — слёзы хлынули тоже. И это была уже не просто грусть, а настоящая истерика. Рыдания душили горло, тело трясло, она скользила по кафельной стене и опустилась на пол, свернувшись калачиком под почти кипятком. Всё вырвалось наружу: напряжение первого дня, колючие взгляды Анны, унизительное падение, боль в колене, острая благодарность Кате и одновременно жгучий стыд за свою беспомощность. «И это только первый день... а что будет дальше?» — пронеслось в голове сквозь водяной шум и всхлипы. Мысль была страшной. Если сегодня, в день старта, всё обернулось такой жестокой мелодрамой, то что ждёт её завтра? Через неделю? Через месяц? Сплетни, открытая вражда, бесконечное давление и чувство, что ты всегда на шаг позади, всегда не такая? Она сидела так, пока вода не стала холодной, а слёзы не иссякли, оставив после себя пустую, ноющую усталость. Потом выключила душ, завернулась в большое полотенце и вышла в полутьму квартиры. Ответа на вопрос «что будет дальше?» у неё не было. Но было одно знание, которое она вынесла из этого кошмарного финала дня: у неё есть Катя. И это уже было что-то. На этом можно было попытаться заснуть и встретить завтрашний день. Каким бы он ни был.