слово «нельзя» и слово «любовь»

Прошло два года. Петербург вновь утонул в летнем мареве. Еве исполнился 21, и она была почти неузнаваема. Самый яркий знак перемен — цвет волос. Густая каштановая шапка сменилась на дерзкое, откровенно-платиновое блонд, коротко и небрежно уложенный. Этот цвет, холодный и яркий, идеально оттенял её теперь всегда безупречный макияж с яркими губами и подчёркнутыми стрелками. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц глянца — собранно, дерзко, современно. Но главное изменилось внутри. В её глазах поселилась твёрдая, спокойная ясность, а в уголках губ застыла привычка к лёгкой, насмешливой улыбке. Она закончила предпоследний курс юрфака и уже подрабатывала в солидной конторе, где её ценили за острый ум и хладнокровие. С Артёмом они расстались мирно почти год назад. Он был хорошим парнем, но её мир перестал нуждаться в тихой гавани. Она сама стала своим капитаном. Теперь она жила исключительно для себя. И частью этой новой жизни стали клубы. Но не те, что когда-то навевали панику. Она с Лизой, ставшей её ближайшей подругой, исследовала модные лаунж-бары и танцевальные площадки с прицельным выбором. Они ходили туда не забыться, а чувствовать — музыку, атмосферу, своё собственное тело в движении. Ева танцевала с той самой, выстраданной грацией, но теперь в её движениях не было прежней тоски. Была энергия, свобода и удовольствие. Она научилась отбивать назойливые ухаживания одним взглядом и наслаждаться вниманием, не теряя головы. Про Катю она не вспоминала. Тот человек остался в другом измерении. Иногда, проходя мимо какого-нибудь заведения, она могла мельком подумать: «Интересно, работает ли она ещё барменом?» — но мысль эта была беззвучной и не вызывала ни боли, ни гнева. Просто констатация факта о человеке, которого больше нет в её жизни. Ева построила новую жизнь. Яркую, уверенную, блестящую, как её новые волосы. И в центре этой жизни была она сама — сильная, свободная и на удивление... счастливая. По-своему. Так, как сама того захотела. Также Катя в свои 23 года , жила уже не в Петербурге. Через несколько месяцев после того последнего разговора во дворике, она собрала оставшиеся вещи, сдала квартиру и села на поезд до Смоленска. Возвращение в родной город не было триумфальным. Оно было тихим и похожим на бегство. Питер остался за спиной вместе со своими амбициями, несданной сессией на дизайнерском факультете и призраком человека, которого она любила больше всего на свете. Она устроилась барменом в один из немногих приличных баров в центре. Не в модный лаунж, а в спокойное, даже немного сонное заведение, где основными посетителями были местные бизнесмены за бокалом виски и парочки на свиданиях. Работа была простой, монотонной и не требовала души. В этом был свой плюс — можно было отключить голову. Приходить, мыть бокалы, наливать, улыбаться, считать сдачу. Уходить. Никаких сложных коктейлей, никаких ночных истерик у стойки, никаких взглядов, заставляющих сердце сжиматься. Учёбу на дизайнера она бросила. Мечта когда-то создавать что-то красивое казалась теперь наивной и чужой, как детский рисунок. Бумага и карандаши вызывали тошнотворное чувство — слишком много воспоминаний было связано с тем временем, когда она чертила эскизы, а в соседней комнате спала Ева. Работа барменом не была профессией. Это была форма существования. Ритм, который не давал остановиться и подумать. И Катя держалась за этот ритм, как за спасательный круг. Она жила одна в маленькой съёмной квартирке на окраине. Из Питера она привезла с собой только одежду, пару книг и ту самую, непроходящую тишину внутри. В Смоленске её никто не знал и не спрашивал о прошлом. Она стала просто Катей, барменшей из «Гарни». Иногда по вечерам, после смены, она сидела у окна с сигаретой и смотрела на неяркие огни провинциального города, и казалось, что вся её прежняя жизнь — бурная, яркая, полная боли и любви — была сном. Сном, от которого она наконец-то проснулась. И в этой новой, бесцветной реальности было безопасно. И пусто. В один из погожих летних дней, когда белые ночи уже начинали сдавать позиции, но вечера всё ещё были долгими и тёплыми, Ева и Лиза загорелись идеей. — Слушай, а не махнуть ли нам куда-нибудь... по-взрослому? — предложила Лиза, разглядывая афишу какого-то нового заведения в телефоне. — Вот тут открылся клуб «Метаморфоза». Говорят, интерьер — огонь, диджеи московские, коктейли — произведения искусства. Не та помойка, где мы тусуемся обычно. Ева, развалившись на диване с планшетом, на котором был открыт сложный контракт, подняла взгляд. Идея поначалу показалась ей слишком вычурной. Но потом она представила себе не просто танцы, а именно вечер — с красивой обстановкой, дорогими напитками, ощущением праздника и полного отрыва от будней. После месяца упорной учёбы и работы это было как раз то, что нужно. — А почему бы и нет? — её губы растянулись в той самой, уверенной улыбке. — Наденем что-нибудь убийственное. Выпьем чего-нибудь безумно дорогого и невкусного. И просто... потусим. Как две успешные и красивые женщины, которым всё по плечу. Они рассмеялись. В этом не было ни тени прежней тревоги Евы по поводу клубов. Теперь это было просто развлечение, один из способов провести время — ярко, весело, без задних мыслей. «Метаморфоза» звучала как место для такой именно — лёгкой, блестящей, беззаботной — версии их жизни. Они быстро скоординировали планы: Лиза бронировала столик, Ева выбирала наряд. Вечер обещал быть именно тем, чего им хотелось: глотком шикарной, немножко фальшивой, но от этого не менее приятной, сказки. Вечер. Ева стояла перед зеркалом в своей спальне, и отражение ей нравилось. На ней было короткое, облегающее платье алого цвета, которое оттеняло её платиновый блонд и делало кожу фарфоровой. Макияж — искусная работа smoky eyes с лёгким шиммером и бархатная помада того же оттенка, что и платье. Волосы были уложены в небрежно-элегантные волны, будто её только что застал лёгкий морской бриз. Она улыбнулась своему отражению — уверенной, знающей улыбкой. Этот образ был дерзким и смелым, но она чувствовала себя в нём своей. Лиза, приехавшая за ней, тоже выглядела отлично. На ней было чёрное платье-футляр с одним смелым асимметричным плечом, подчёркивавшее её спортивную фигуру. Макияж сдержанный, но безукоризненный. — Ну что, красотка, покорять «Метаморфозу»? — бросила Лиза, оценивающе кивнув на образ Евы. — Выглядишь так, будто собираешься не в клуб, а на казнь какого-нибудь миллионера. В хорошем смысле. Ева засмеялась, взяла маленькую чёрную сумочку. — Поехали. Только обещай, что не станешь знакомиться с каким-нибудь банкиром в первом же часу. — Обещаю только если он не будет невыносимо красив, — парировала Лиза, открывая дверь. Они вышли на улицу, где их уже ждало такси. Две яркие, безупречно одетые девушки, полные ожидания лёгкого, блестящего веселья. В этот момент они были олицетворением той самой свободы и уверенности, которую Ева так долго искала. Никаких призраков, никаких страхов — только городская ночь, гулкая музыка впереди и предвкушение праздника, устроенного исключительно для себя. Девушки приехали к внушительному фасаду «Метаморфозы». Внутри их встретил полумрак, прорезаемый лазерными лучами, низкий, вибрирующий бас и стильный, почти футуристичный интерьер. Лиза, которая бронировала, кивнула строгому человеку у входа, и их тут же проводили к небольшому столику недалеко от танцпола, но в то же время в некотором уединении. Сев на бархатные банкетки, они огляделись. Место и правда было «не их обычной помойкой» — пафосным, дорогим и полным таких же нарядных, уверенных в себе людей. К столику тут же подошёл официант в идеально сидящем костюме. Лиза, не глядя в меню, сказала: — Два «Космополита», пожалуйста. Ева кивнула в согласии. Классический, немного игривый коктейль — то, что нужно для старта вечера. Пока официант ушёл выполнять заказ, девушки переглянулись. В воздухе витала атмосфера лёгкого, бесшабашного веселья. Они были здесь, чтобы наслаждаться моментом: красивой обстановкой, музыкой, общением и вкусом хорошо приготовленного напитка. Никаких целей, кроме как провести отличный вечер. Ева откинулась на спинку банкетки, чувствуя, как платье мягко обтягивает её тело, и позволила себе расслабиться, погрузившись в эту новую, блестящую реальность. Спустя час на столике красовались пять пустых бокалов. «Космополиты» сменились чем-то более крепким и сложным по рекомендации официанта. Лёгкое, приятное тепло разлилось по телу Евы, смывая последние остатки дневного напряжения. Музыка, которая сначала была просто фоном, теперь настойчиво звала, вбивая свой ритм прямо в кровь. Лиза что-то говорила, смеялась, но Ева уже ловила волну, исходящую от танцпола. Она чувствовала, как её тело само просится в движение, помня ту свободу и грацию, что стали её новой привычкой. — Я пойду... потанцую, — сказала она Лизе, её голос звучал уже слегка размыто от алкоголя, но в глазах горел живой, весёлый огонёк. Не дожидаясь ответа, она встала и, слегка покачиваясь в такт музыке, направилась к центру танцпола. Её алое платье стало сразу же заметным пятном в толпе. Она закрыла глаза, подняла руки и позволила музыке вести её. Движения были уже не такими выверенными, как в трезвом состоянии, но в них появилась новая, пьяная пластичность и раскрепощённость. Она улыбалась сама себе, чувствуя, как алкоголь и ритм растворяют всё лишнее, оставляя только pure удовольствие от движения и этой яркой, беззаботной ночи. Она танцевала не для кого-то, а исключительно для себя, наслаждаясь каждой секундой этого момента. Спустя пятнадцать минут танцев, когда её тело уже полностью растворилось в ритме, а голова приятно кружилась, Ева на секунду открыла глаза, чтобы перевести дыхание. Её взгляд, скользя по периметру зала, машинально упал на длинную, подсвеченную барную стойку. И там, среди ряда сверкающих бутылок и бокалов, в чёрной рубашке бармена, стояла Катя. Не та, которую она помнила — с глазами, полными боли или ярости. И не та холодная, отстранённая версия из того клуба два года назад. Эта Катя выглядела... обычной. Сосредоточенной на своей работе. Она что-то говорила коллеге, и на её лице мелькнула короткая, усталая улыбка. Она была здесь. В Питере. В самом модном клубе. И работала за стойкой. Музыка вокруг Евы внезапно заглохла. Вернее, она продолжала греметь, но перестала существовать. Весь шумный, яркий мир «Метаморфозы» схлопнулся в одну точку — в фигуру Кати за барной стойкой. Алкогольное тепло в жилах сменилось ледяным, пронзительным шоком. Её тело замерло посреди танцпола, руки опустились. Она просто смотрела, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как земля снова уходит из-под ног, унося с собой всю её выстроенную за два года уверенность и покой. Катя почувствовала взгляд. Это было нечто физическое — будто луч лазера прошелся по её коже, оставив ощущение жжения. Она замерла на полуслове в разговоре с другим барменом, бутылка в её руке застыла на полпути к бокалу. Медленно, почти против своей воли, она подняла глаза. Её взгляд прорезал полумрак, танцпол, мельтешение тел и нашёл свою цель. И встретился с Евиным. Время остановилось. Шум, свет, движение — всё растворилось. На миг их разделяли лишь метры пространства и два года молчания, но в этом взгляде не было ни времени, ни расстояния. В глазах Кати не было ни ярости, ни слёз, ни той холодной отстранённости. Был просто шок. Чистый, без примесей. Шок от встречи с призраком, который вдруг материализовался в самом неожиданном месте. И в глубине этого шока — что-то неуловимое, древнее и знакомое, мгновенно пробудившееся от её вида. Что-то, от чего сердце сделало один болезненный, гулкий удар где-то в самой глубине груди. Она не отвела взгляд. Она просто смотрела. А Ева смотрела в ответ. И в этой немой, оглушительной паузе между ними пролегла вся их история — дружба, любовь, предательство, боль и эти два долгих года тишины. Они стояли, замершие в своих мирах, соединённые лишь этим взглядом, в котором было слишком много всего, чтобы это можно было выразить словами. Ева резко, будто её ударили, отвела взгляд. Она отвернулась от барной стойки, и её лицо, секунду назад застывшее в шоке, стало маской. Музыка снова ворвалась в сознание, но теперь она звучала оглушительно и фальшиво. Она прошла через танцпол, почти не замечая толчеи, и опустилась на своё место рядом с Лизой. Её движения были резкими, угловатыми. — Лиза, — её голос прозвучал хрипло, но она заставила его быть ровным. — Закажи водку. Чистую. Со льдом. Лиза, которая только что смеялась над чьей-то шуткой, тут же насторожилась. Она посмотрела на подругу и всё поняла без слов — по белому, как бумага, лицу, по слишком яркому блеску в глазах. — Ев, может, не надо... — начала она осторожно. — Водку, Лиз, — перебила её Ева, и в её голосе прозвучала сталь. Она попыталась улыбнуться — криво, неестественно. — Всё в порядке. Просто... захотелось чего-то покрепче. Для храбрости. Или для забвения. Неважно. Эта улыбка была страшнее любой гримасы боли. Лиза, видя, что спорить бесполезно, тяжело вздохнула и поймала взгляд официанта. Она заказала две стопки водки. Но её собственный стакан она отодвинула в сторону. Ей нужно было оставаться трезвой. Потому что ясно было одно: вечер только что резко сменил курс с «лёгкого веселья» на опасные воды, и одной из них нужно было крепко держать штурвал. А Ева, судя по всему, уже начала тонуть. Ева выпила стопку за стопкой. Она пила быстро, почти не закусывая, но странным образом алкоголь, вместо того чтобы затуманить её, сделал её движения более отточенными, а взгляд — хищным и острым. Восемь стопок водки словно сожгли последние остатки сдержанности и настороженности. Встав со стула, она уже не шаталась. Она выпрямилась, и её поза стала вызывающе уверенной. Она медленно прошла на танцпол, и каждый шаг был полон намерения. И тогда она начала танцевать. Но это был уже не тот лёгкий, грациозный танец, что был раньше. Это было нечто другое. Более медленное, более осознанно-соблазнительное. Её бедра описывали откровенные, манящие круги, спина изгибалась в немой просьбе, а руки скользили по собственному телу с такой откровенной нежностью, что это привлекало взгляды. Она танцевала не для себя и не для Лизы. Она танцевала напоказ. Но не для всех. Её стеклянный, горящий взгляд был прикован к одной точке — к барной стойке. Она знала, что Катя смотрит. И её танец был вызовом. Посланием, вырезанным в воздухе каждым движением: «Смотри. Вот кто я теперь. Красивая, свободная, желанная. И тебя здесь нет. Ты — просто бармен. А я — звезда этого вечера». В её танце не было ни капли стыда или неуверенности. Была только дерзкая, почти агрессивная сексуальность, смешанная с алкоголем и горечью. Она пыталась танцем стереть ту боль от встречи взглядов, доказать своё превосходство, свою независимость. Но в этой показной, оголённой красоте была такая глубокая, ранящая уязвимость, что смотреть на это было почти невыносимо. Она танцевала не от радости, а от отчаяния, превращая своё тело в оружие против собственных чувств и против той, что стояла за стойкой и, возможно, всё ещё видела в ней ту сломленную девушку, а не эту яркую, опасную женщину. Внезапно на её талии оказались руки. Не случайные, а уверенные, сильные. Они обхватили её сзади, и Ева почувствовала, как всё её тело на мгновение замерло, а потом ответило волной тепла. Руки принадлежали тому, кто был выше её, и когда она, медленно, с пьяной театральностью, обернулась, ей пришлось запрокинуть голову. Над ней возвышалась Катя. Без фартука, в чёрной рубашке, закатанной по локтям, обнажая тонкие, но сильные предплечья. Её волосы были слегка растрёпаны, а в глазах, смотрящих сверху вниз, бушевала не ярость, а что-то более сложное и опасное — смесь боли, досады и невероятно сдерживаемого влечения. Она использовала свой рост, нависая над Евой, доминируя пространством между ними. Она не отпускала её, напротив, её руки скользнули с талии чуть выше, к рёбрам, ощупывая контуры тела под тонкой тканью. — Хватит, — прозвучало прямо над её ухом, низко и хрипло. Голос Кати вибрировал от напряжения. — Хватит этого цирка. Ты вытворяешь такие вещи на глазах у всех... а я стою и смотрю. И с каждым твоим движением мне хочется не смотреть, а действовать. Остановись. Потому что если ты сделаешь ещё один такой поворот бедром... — она замолчала, её дыхание стало горячим на коже Евы. — Я не смогу просто наблюдать. Я заберу тебя отсюда силой, чтобы доказать тебе, что все эти незнакомцы... они не имеют права даже смотреть на тебя так, как смотрю я. Остановись, Ева. Ради бога. В её словах не было просьбы. Было ультимативное предупреждение. Она использовала свой рост, своё физическое превосходство и накопленную за годы силу, чтобы создать кокон из угрозы и желания, из которого Еве уже не было просто так вырваться. Катя стояла на самой грани, и её тело, её голос, её взгляд — всё кричало о том, что контроль вот-вот сорвётся. И следующий шаг зависел уже от Евы. Ева ухмыльнулась — криво, победно, оскалившись, как раненый зверь, который нашёл в себе силы укусить. Она медленно, с преувеличенной чувственностью, выскользнула из её рук, будто её кожа была соткана из шёлка и презрения. Этот разрыв был намеренным, театральным. И тогда она начала танцевать. И Катя смотрела. И её захлёстывало волнами. Первой накатила собственность, дикая, неистовая. Каждый восхищённый, голодный взгляд, брошенный на Еву, был ножом в её плоть. Моё, — гудело в её висках. Моё тело, которое я знаю каждым изгибом. Мои слёзы, которые я вытирала. Мои ночи, которые я делила. И теперь они смотрят на НЕЁ. На МОЁ. Как они смеют? Ей хотелось рычать, метаться, сдирать с Евы это алое платье и прикрыть её собой, как щитом, от всех этих глаз. Но поверх этого рёва поднималось возбуждение. Густое, тёмное, запретное. Она видела, как изгибается знакомое тело, как свет скользит по знакомой коже, как каждое движение говорит на языке, который она понимала инстинктивно. Это была та же Ева, но... выставленная напоказ. Опасная. Недоступная. И от этого желание загоралось с новой, мучительной силой. Пальцы сами сжались, вспоминая ощущение её талии под тонкой тканью. Это возбуждение смешивалось с яростью, создавая гремучую, опьяняющую смесь — ненавидеть и хотеть одновременно, до головокружения. И над всем этим царила бессильная ярость. Потому что она стояла здесь, в нескольких шагах, и всё, что она могла — это наблюдать. Наблюдать, как её любовь, её боль, её самое сокровенное знание о другом человеке превращается в публичный спектакль, поставленный ей же назло. Еву это заводило — её собственный разрушительный перформанс, внимание толпы. А Катю это разрывало на части. Она была и тюремщиком у своей собственной клетки ревности, и пленником своего же возбуждения, и зрителем собственной казни. Она стояла, вцепившись в край ближайшего столика, и смотрела. Её тело было напряжённой струной, лицо — непроницаемой маской, но внутри бушевал ураган из чувств, которые не имели выхода, кроме как сжигать её изнутри. Она ненавидела Еву в этот момент. Жаждала её. И принадлежала ей безраздельно. И это знание было самой страшной пыткой из всех. Ева, закончив свой танец-провокацию, не отвела взгляда от Кати. Она медленно, с кошачьей грацией пьяной пантеры, приблизилась к стойке. Пространство между ними сжалось до натянутой струны. Не говоря ни слова, Ева протянула руку. Её пальцы мягко, но уверенно обхватили Катин бок, чуть ниже рёбер, и потянули её к себе. Потом, не отпуская взгляда, полного вызова и тёмного огня, она медленно, с преувеличенной, почти болезненной чувственностью, опустилась на корточки. Её ладонь скользнула по внешней стороне катиного бедра, чувствуя каждый мускул под тканью, опустилась ниже, к колену, и снова поднялась вверх тем же путём. Встав, она оказалась так близко, что Катя почувствовала тепло её тела и запах алкоголя, духов и пота. Этот медленный, интимный жест стал последней чертой. Всё, что Катя сдерживала годами — ревность, ярость, голод, безумную любовь — вырвалось наружу единым взрывным импульсом. Она не взяла её за руку. Она вцепилась. Её пальцы обхватили Евино запястье так, что, казалось, останутся синяки. Её лицо в полумраке было искажено не злобой, а чистейшим, нефильтрованным желанием и болью. Без единого звука она резко развернулась и потащила Еву за собой, проигнорировав недоумённые взгляды коллег, к узкой служебной двери. В подсобке пахло моющими средствами и пылью. Дверь захлопнулась, отрезав грохот музыки. Катя втолкнула Еву спиной к холодной стене, прижавшись к ней всем телом. Она не просто держала её — она пригвождала. Одной рукой она продолжала сжимать запястье Евы, прижимая его к стене над её головой, а другой вцепилась в её талию, пальцы впиваясь в шёлк платья. — Ну что, — её голос был низким, хриплым, губы в сантиметре от Евиного уха. — Довела? Довела до того, что я больше не могу стоять и смотреть, как ты себя продаёшь? Довольна своей маленькой победой? Но в её словах не было гнева. Была плохо скрываемая дрожь возбуждения и торжества. Наконец-то не было больше барьеров, масок, ролей. Была только она, Ева, эта стена и невыносимое, жгучее напряжение, которое вот-вот должно было найти выход. Её ухмылка в полутьме была дикой, победной и невероятно сексуальной. Игра была окончена. Началось нечто настоящее. Ева не испугалась. Напротив. Когда её запястье сжалось в железной хватке, а тело прижалось к холодной стене, по её лицу медленно расплылась улыбка — не прежняя ухмылка, а что-то томное, знающее и безумно довольное. Она позволила голове откинуться назад, обнажив шею, и её губы оказались в опасной близости от катиного уха. Когда Катя закончила свою тираду, Ева выждала паузу, наполненную только их тяжёлым дыханием. Потом она прошептала. Её шёпот был таким тихим, что его скорее можно было почувствовать, чем услышать, — горячим, влажным касанием воздуха, пропахшим алкоголем и её духами. — Мне нравится... — каждое слово она отпускала отдельно, как каплю яда, — как ты возбуждаешься... от моих движений. Она почувствовала, как тело Кати вздрагивает против неё, как её хватка на запястье на мгновение ослабевает, а затем сжимается ещё сильнее. — Этот шёпот, — продолжила Ева, едва касаясь губами её мочки уха, — возбуждает тебя так же сильно, да? Чувствую, как ты дрожишь. Вся. И знаешь что? Меня это заводит ещё больше. Её собственный голос от этого шёпота стал ниже, насыщеннее. Она не боролась. Она подливала масла в огонь, который сама же и разожгла. И в этой тёмной подсобке её тихие, откровенные слова звучали в тысячу раз громче любого крика и были в тысячу раз опаснее. Они были приглашением. Вызовом. И признанием в том, что эта игра на взаимное уничтожение и возбуждение зашла уже слишком далеко, чтобы кто-то из них мог остановиться. Ева вырвалась. Не силой — а внезапной, гибкой уступчивостью, которой Катя не ожидала. Её запястье выскользнуло из ослабевшей на миг хватки, и в тот же момент её руки нашли катину талию. Она не оттолкнула. Она притянула. Резко, властно, сбивая Катю с её доминирующей позиции, так что теперь они оказались в опасной близости, но уже без прижимания к стене — лицом к лицу, тела почти сливаясь в полумраке. Ева смотрела прямо в её глаза. Её взгляд был тяжёлым, тёмным, полным немого торжества и не скрываемого больше желания. А потом её губы, накрашенные той же алой помадой, что и платье, медленно разомкнулись. Она прикусила нижнюю губу. Не нервно, а так — чувственно, демонстративно, задерживая её на мгновение между белыми зубами, прежде чем отпустить. Этот жест был настолько откровенным, настолько намеренно соблазнительным, что у Кати перехватило дыхание. Она ничего не говорила. Всё было сказано этим взглядом, этой хваткой на её талии и этим прикушенным, манящим ртом. Она держала Катя так близко, что та чувствовала каждый её вдох, и всем своим видом говорила: «Я здесь. Я такая. И это ты довела меня до этого. Что теперь будешь делать?» Это был её ответ на все попытки контроля, на всю ярость и ревность. Ответ, высказанный языком тела, который они обе понимали до боли хорошо. Катя смотрела на неё, и в её глазах погасли последние всполохи гнева, уступив место чему-то гораздо более тёмному, целенаправленному и голодному. Воздух в подсобке стал густым, как сироп, от этого немого напряжения. Она приблизила губы так близко к Евиному уху, что её дыхание стало не звуком, а горячим прикосновением. — Я хочу раздеть тебя, — её шёпот был бархатным и острым, как лезвие. — Не быстро. Медленно. Чувствуя, как под моими пальцами дрожит каждый мускул. Хочу видеть, как алое этого платья контрастирует с белизной твоей кожи. Хочу провести языком по тому месту, где бьётся пульс у тебя на шее... и услышать, как он сорвётся с ритма. Её рука скользнула с Евиной талии вверх, по ребрам, едва касаясь шёлка, а большой палец прочертил медленную, властную линию по линии нижнего белья, угадываемой под тканью. — Я хочу, чтобы ты чувствовала мой вес на себе. Хочу, чтобы ты чувствовала, как каждая клетка моего тела жаждет каждой клетки твоего. Я хочу слышать, как ты задыхаешься, когда мои губы найдут то самое место, которое сводит тебя с ума. Хочу, чтобы в этой грязной подсобке пахло только нами — потом, страстью и этой... невыносимой, пьяной правдой. Она отстранилась на сантиметр, чтобы встретиться с Евиным взглядом. Её глаза горели. — Я не просто хочу тебя, Ева. Я хочу владеть тобой. Хочу, чтобы этот вечер, эта музыка, все эти люди... стёрлись. Чтобы в твоей голове не осталось ничего, кроме моего имени на твоих губах и моего прикосновения на твоей коже. Вот чего я хочу. И сейчас... — её губы растянулись в обещающей, безжалостной улыбке, — я не собираюсь больше ждать. — Так чего же ты ждешь? — прошипела Ева, её голос был густым от желания и хриплым от выпитого. Она впилась пальцами в материал катиной рубашки, притягивая её ещё ближе, так что между ними не осталось и сантиметра воздуха. — Возьми меня. Так, как ты только что описала. Дай мне это почувствовать. Лёгкий, сдавленный стон вырвался из её горла, когда Катя сильнее вдавила её в стену. — Но не здесь, — её губы, размягчённые поцелуем, почти касались катиных. Дыхание спёрлось. — Не на этом холодном бетоне... Я хочу... свою постель. Хочу, чтобы ты была со мной в моём пространстве. Где всё пахнет мной. Где мы никому не будем принадлежать, кроме друг друга. Это была не просьба о переносе. Это был последний, отчаянный акт соблазнения — предложить не просто тело, а интимность. Ту самую, которой они когда-то делились как подруги, и теперь предлагалось переплавить в нечто иное. Катя ответила поцелуем, который отнял у Евы остатки разума. Он был не просто жаден. Он был поглощающим. Её губы захватили Евины с силой, граничащей с болью, язык вторгся внутрь, требуя, исследуя, заново открывая вкус, который она пыталась забыть годами. В этом поцелуе не было вопросов, только голодное утверждение. И пока их рты были слиты в этом яростном танце, руки Кати действовали без промедления. Они скользнули по бокам Евы, подхватили край короткого платья и задрали его. Не снимая. Тёплые, сильные ладони прижались к голой коже её бёдер, а большие пальцы властно прочертили путь по самым чувствительным внутренним сторонам, прямо к краю тонкого кружевного белья. Прикосновение было прямым, уверенным, без намёка на неуверенность. Оно говорило: я знаю, чего ты хочешь. И я дам тебе это. Но на своих условиях. Всё её тело дрожало от сдерживаемой силы. Она рвалась и одновременно сдерживала себя, и в этом противоречии была невероятная, разрушительная сексуальность. Они не могли оставаться здесь ни секунды дольше. Им нужно было выбраться отсюда, пройти через весь клуб, сесть в такси и доехать до квартиры Евы. И каждый шаг этого пути, под взглядами ничего не подозревающих людей, с этой пылающей тайной между ними, будет частью этой немыслимой, долгожданной схватки. Катя, не разжимая поцелуя, одной рукой нашла Евино запястье и сжала его. Её хватка была не просто цепкой — она была обещанием. Обещанием того, что начатое не остановится. Она оторвалась от её губ, но не отстранилась. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось в одном горячем облаке. — Идём, — выдохнула она, и в этом слове не было места для обсуждения. Она вывела Еву из подсобки, держа за руку, почти не замечая удивлённых взглядов коллег. Они прошли сквозь грохочущий зал, мимо танцпола, где ещё минуту назад Ева была центром всеобщего внимания. Теперь она шла, ведомая Катей, с раскрасневшимся лицом и взглядом, прикованным к спине той, что так властно вела её к выходу. На улице Катя, не отпуская руки, смартфоном в другой руке вызвала такси. Они молча ждали. Как только дверь такси захлопнулась, погрузив их в полумрак, отгороженный от мира тонированными стёклами, Катя продолжила. Её рука, всё ещё влажная от их поцелуя в подсобке, не просто вернулась под платье — она ворвалась обратно. Она не стала тратить время на прелюдии. Её пальцы, сильные и безжалостно точные, сразу нашли тонкий край кружевного белья. Она не сдвинула его. Она завела под него кончики пальцев. Тёплая, бархатистая кожа внутренней поверхности бедра Евы встретила это прикосновение лёгкой дрожью. И тогда Катя начала массировать. Не просто гладить. Её большой палец начал описывать медленные, давящие круги в том самом месте, где сходились нервы, где каждый микрон движения отзывался гулом низко в животе. Движения были не грубыми, но невероятно властными и осведомлёнными. Она знала, какое давление заставит Еву слегка выгнуться на сиденье, какой ритм заставит её ногу непроизвольно дёрнуться. Она работала пальцами, как на струнном инструменте, извлекая тихие, сдавленные звуки из горла Евы, которые заглушал шум двигателя. Сама Катя сидела, глядя в окно, её лицо было спокойной маской. Но её рука, скрытая складками алого шёлка, была живым воплощением её желания. Каждое движение пальцев было заявлением: Я здесь. Я делаю это. И это только начало. Мы едем домой, и к тому моменту, как мы доберёмся, ты уже будешь на грани, и вся эта граница будет моим творением. Она не смотрела на Еву. Она позволяла ей чувствовать. Чувствовать это методичное, соблазнительное насилие, эту пытку обещанием, которое становилось всё невыносимее с каждой секундой поездки. Воздух в салоне становился густым, электрическим от их немого, интенсивного взаимодействия. И пока машина мчалась по ночным улицам, они путешествовали в своём собственном, отдельном мире, где единственной реальностью были тёплые пальцы Кати на её коже и растущая, всепоглощающая волна возбуждения, которая уже начинала смывать все мысли. Катя дразнила её с мастерством садиста и терпением святого. Её пальцы под тонким кружевом не спешили. Они скользили, касались, отступали, описывали круги так близко к самому центру, что Ева вздрагивала всем телом, но никогда не давали того прямого, давящего контакта, которого её тело требовало с каждым вздохом. Её губы и язык на груди Евы делали то же самое — ласкали, закусывали, оттягивали, доводя до острого, почти болезненного удовольствия, но никогда не давая полного насыщения. Она переключала внимание: от груди к шее, от шеи к животу, оставляя влажный, горячий след на коже, а её свободная рука продолжала свою медленную, мучительную пытку внизу. Ева начала терять контроль. Её стоны стали невольными, хриплыми. Она пыталась двигаться навстречу её руке, но Катя жёстко удерживала её у стены своим телом. Она попыталась захватить Катины волосы, потянуть её туда, куда хотела, но та лишь усмехнулась против её кожи и усилила ласки языком, заставив её снова выгнуться. — Кать... — вырвалось у Евы, и это уже был не шёпот, а надрывный, полный отчаяния звук. — Пожалуйста... Катя подняла голову, её губы блестели. — Пожалуйста, что? — её голос был спокоен, но глаза пылали. — Не мучь... — Ева зажмурилась, её ноги дрожали. — Дай... Дай мне... — Скажи, что ты хочешь, — потребовала Катя, её палец наконец-то прижался к самому чувствительному месту, но не вошёл, а лишь создал невыносимое, статическое давление. Ева закричала. Тихим, сдавленным криком от невыносимого напряжения. — Трахни меня, — вырвалось у неё, голос сорвался на рыдание. — Боже, Кать, просто... трахни меня. Я не могу больше. Пожалуйста. Возьми меня. Это была полная капитуляция. И мольба. И приглашение. И в этот момент все барьеры рухнули. Услышав это, Катя издала низкий, победный звук, что-то среднее между стоном и рыком. Её спокойствие испарилось. В её взгляде вспыхнула та самая, неконтролируемая ярость желания, которую она сдерживала всё это время. — Как милости просишь, — прошипела она, и её движения потеряли всякую медлительность. Теперь в них была только хищная, неумолимая решимость дать ей то, чего она просила, и в тысячу раз больше. Но Катя была не из тех, кто легко сдаётся. Услышав эту мольбу, она не поддалась сразу. Напротив, в её глазах вспыхнул новый, ещё более опасный огонёк — огонёк абсолютной власти и наслаждения от этой власти. — Ах, нет, моя дорогая, — её голос прозвучал низко и сладострастно. — Так быстро? После всего этого ожидания? Не думаю. С силой, которая не оставляла сомнений в её намерениях, она оторвала Еву от стены и, почти неся её, прошла в спальню. Ева, ослабленная желанием и алкоголем, не сопротивлялась, её ноги едва слушались. Катя уложила её на кровать. В свете ночника её тело казалось ещё более бледным и уязвимым на тёмных простынях. Катя стояла над ней, снимая с себя рубашку, и её взгляд был голодным и безжалостным. Тонкие кружевные трусики Евы были сняты одним резким, но точным движением. И вот она лежала полностью обнажённая, а Катя, уже раздетая, снова принялась за своё. Но теперь это была уже не нежная пытка. Это была пытка назло. Целенаправленная, жестокая, исполненная знания о том, что Ева уже не выдержит. Её губы и язык обходили самые чувствительные места, но не касались их прямо. Её пальцы скользили по внутренней стороне бёдер, по животу, по груди — везде, но только не там, где было нужно. Она использовала всё своё знание о теле Евы, чтобы довести её до исступления. Когда Ева, рыдая от отчаяния, пыталась схватить её голову и прижать к себе, Катя ловко уклонялась, прижимая её запястья к матрасу одной сильной рукой. — Ты же хотела, чтобы я взяла тебя, — шептала она, её губы были в сантиметре от влажной, трепещущей кожи. — Так жди. Учись ждать. Учись хотеть этого так сильно, как хотела я все эти годы. И она продолжала. Каждое её движение, каждый отказ дать то, чего жаждало тело Евы, были местью за всю ту боль, за всю ту неразделённую любовь, за все те ночи отчаяния. И в то же время — это было самым интенсивным, самым извращённо-сексуальным проявлением той же самой любви. Она мучила её потому, что могла. Потому что теперь это было её право. И потому что знала — когда она наконец позволит ей кончить, это будет взрыв, который сотрёт из памяти всё, что было до этого. Но этот момент наступит только тогда, когда она сама этого захочет. Ева была разорвана на части. Её сознание превратилось в белый шум чистейшего, нефильтрованного желания. Всё, что существовало, — это пульсирующая, влажная пустота между ног и Катя, которая дразнила её до состояния животного, лишённого разума. — Кать... — её голос сорвался на хриплый, надтреснутый шепот, больше похожий на стон раненого зверя. Слёзы отчаяния текли по вискам, смешиваясь с потом. — Я... я не могу... Пожалуйста... Войди в меня. Я... я сойду с ума. Она выгнула спину, её тело непроизвольно рванулось навстречу, но Катя удерживала её бёдра своими сильными руками, не давая даже толики трения. Катя медленно поднялась над ней. Её грудь тяжело вздымалась, кожа сияла в полумраке. Она смотрела на Еву сверху вниз, и в её глазах пылал не триумф, а нечто более глубокое и опасное — абсолютная, пьянящая власть, смешанная с таким же диким, но сдерживаемым желанием. Она наклонилась так близко, что их губы почти слились, и её шёпот обжёг Еву, как раскалённое железо: — Умоляешь? — каждый слог был острым и медленным. — Стонаешь? Это мило. Но... нет. Ты не заслужила. Ева закричала. Тихим, беззвучным криком ярости и невозможности. — Заслужить? — прошипела Катя, её губа скользнула по мочке Евиного уха, а зубы слегка сжали её. — Ты должна раствориться. Должна забыть своё имя. Должна молить меня не словами, а каждым мускулом, каждым нервом. Должна доказать, что это желание выжгло в тебе всё остальное. А пока... — она опустила руку и провела одним, длинным, влажным пальцем сверху вниз по самой чувствительной, самой готовой к принятию складке, не входя внутрь, а лишь собирая влагу и размазывая её, — пока ты просто... красиво страдаешь. И это, — она облизала тот же палец, не отрывая взгляда от Евиных глаз, — это только начало. Она снова принялась за своё. Но теперь её ласки стали ещё более изощрёнными, ещё более направленными на то, чтобы довести Еву до самого края и не дать упасть. Она использовала всё: дыхание, кончики пальцев, даже вес своего тела, давящий на лобок. Она создавала такое безумное, концентрированное напряжение, что Еве казалось, будто её вот-вот разорвёт изнутри. Она уже не просила. Она лепетала бессвязные обрывки слов, её тело билось в конвульсиях чистейшего, неутолённого возбуждения. И Катя смотрела на это, вдыхая каждый её стон, каждый вздрагивающий мускул, и её собственное желание росло, подпитываемое этой абсолютной властью над тем, кого она любила больше жизни. Это была пытка для них обеих. И блаженство. И точка невозврата. Катя была неумолима. Она превратила тело Евы в арену для своей самой изощрённой игры. Каждое её прикосновение было расчётанным ударом по шаткой крепости Евиного самоконтроля. Она опустилась между её ног, но не для того, чтобы дать облегчение. Её губы, её язык стали новыми орудиями пытки. Она обходила самый чувствительный нервный узел, лаская лишь окружающие его области длинными, плавными движениями языка, которые заставляли Еву выгибаться на постели, хрипло выкрикивая что-то нечленораздельное. Когда Ева, в приступе отчаяния, попыталась сомкнуть бёдра вокруг её головы, Катя просто отстранилась, оставив её томиться в пустоте на несколько долгих секунд, прежде чем вернуться с новой, ещё более утончённой жестокостью. — Видишь? — прошептала она, её голос был влажным от неё же самой. — Твоё тело молит. Оно поёт для меня. Но ты ещё не отдалась полностью. Я всё ещё вижу тебя там, внутри. Вижу ту часть, которая сопротивляется, которая боится. Она снова коснулась языком, на этот раз прямо по центру, но так быстро и легко, что это было похоже на удар током, а не на ласку. — Я хочу, чтобы эта часть исчезла. Хочу, чтобы осталась только плоть. Только желание. Только я. И она продолжала. Чередуя быстрые, едва уловимые касания с долгими, томными паузами. Заставляя Еву задерживать дыхание в ожидании, а потом выдыхать со стоном, когда прикосновение оказывалось не там, где она ждала. Ева уже не просила. Она лепетала. Её пальцы впились в простыни, её ноги дрожали, а низ живота горел невыносимым, концентрированным огнём. И Катя, наблюдая за этим, за тем, как самая сильная женщина, которую она знала, превращалась в трепещущую, бессловесную массу желания, чувствовала, как её собственная власть и её собственное возбуждение достигают опасной, головокружительной высоты. Она мучила Еву, но и себя тоже. Каждое движение её языка, каждый стон Евы будил в ней ответную, всепоглощающую волну. Они были связаны этой пыткой. И Катя знала, что скоро, очень скоро, эта тонкая грань между мучением и наслаждением рухнет. Но не сейчас. Сейчас она наслаждалась каждым мгновением этой сладкой, невыносимой агонии. Воздух в спальне стал густым и тяжёлым, пахнущим сексом, потом и этой невыносимой, сладкой пыткой. Ева потеряла счёт времени. Каждая секунда растягивалась в вечность ожидания, разрываемую краткими, ослепляющими вспышками почти-удовольствия. Катя изобретала новые способы. Она использовала не только язык и губы. Кончики её пальцев, холодные от слюны, описывали бесконечные, сложные узоры на внутренней стороне бёдер Евы, то приближаясь к самому эпицентру, то отдаляясь, заставляя каждый нерв натягиваться до предела. Иногда она просто дышала на влажную, воспалённую кожу — тёплый, влажный выдох, который был почти более мучительным, чем прямое прикосновение. Однажды она остановилась совсем. Поднялась и села на корточки между ног Евы, просто наблюдая. Смотрела, как та мелко дрожит, как её грудь тяжело вздымается, как слёзы бегут по вискам от невозможности получить то, что было в сантиметре от неё. — Посмотри на себя, — прошептала Катя, её голос был хриплым от собственного возбуждения. Она провела пальцем от нижней губы Евы вниз, по шее, между грудями, к животу, собирая капли пота. — Ты вся горишь. Вся мокрая для меня. И всё, что ты можешь делать — это ждать моего разрешения. Ева не могла даже кивнуть. Она лишь издала беззвучный, хриплый выдох, её глаза молили о пощаде, которую она знала — не получит. И тогда Катя снова опустилась. Но на этот раз её подход изменился. Она перестала избегать. Вместо этого она начала наращивать давление, но не давая финального разрешения. Её язык стал более настойчивым, движения — более ритмичными, но всегда останавливающимися на той самой грани, за которой начинается облегчение. Она доводила Еву до самого края, заставляя её тело сжиматься в предвкушении оргазма, а затем — резко отступала, оставляя её в свободном падении, в леденящей пустоте отменённого наслаждения. После третьего такого «обрыва» Ева разрыдалась. Настоящими, беззвучными, сотрясающими всё тело рыданиями от переизбытка всего — желания, отчаяния, унижения, возбуждения. Именно этого Катя и ждала. Когда слёзы потекли по Евиным щекам, а её тело обмякло в полной, безоговорочной капитуляции, Катя наконец перестала сопротивляться себе самой. Её собственное желание, копившееся все эти годы и раздутое до невероятных размеров этой игрой, вырвалось наружу. — Вот теперь, — прошипела она, и в её голосе не осталось ничего, кроме чистейшей, животной страсти. — Теперь ты готова. Слёзы Евы стали тем самым знаком, тем самым сломом, которого жаждала Катя. Вид этой абсолютной, безоговорочной капитуляции, этой сдачи не только тела, но и духа, выжег в Кате последние остатки сдержанности. Её собственное возбуждение, доведённое до кипения этой долгой, жестокой игрой, взорвалось, сметая все преграды. Она не стала снова опускаться между её ног. Вместо этого, одним резким, сильным движением она перевернула Еву на живот. Ева не сопротивлялась, её тело было податливым и влажным, всё ещё подрагивающим от рыданий и неутолённого желания. Катя накрыла её собой спиной, её грудь прижалась к Евиной спине, а губы нашли её ухо. — Никаких больше игр, — её голос был низким, хриплым и полным неоспоримой решимости. — Ты заслужила. Теперь получишь. Одной рукой она приподняла Еву за бедро, меняя её положение, а другой рукой, наконец, нанесла решающий удар. Не один палец. Два. Входящие внутрь с той силой и властностью, которых Ева ждала, казалось, целую вечность. Ева вскрикнула. Не от боли — от шока. Шока от долгожданного заполнения, от интенсивности ощущения после столь долгой пытки. Её тело сомкнулось вокруг Катиных пальцев, принимая их с немым, благодарным рыданием. Но Катя не собиралась останавливаться. Это было только начало настоящего. Её пальцы начали двигаться внутри — не нежно, а с той же хищной, методичной решимостью, с которой она дразнила её раньше. Каждое движение было глубоким, точным, бьющим прямо по самому чувствительному месту, которое она знала как свои пять пальцев. — Вот так, — она прижималась губами к её плечу, её собственное дыхание срывалось. — Вот так ты должна была просить. Вот так ты должна была хотеть. Она ускорила темп, добавляя давление, изменяя угол. Другая её рука скользнула под Еву, найдя тот самый, замученный ласками бугорок, и начала тереть его в такт движениям пальцев внутри. Это было уже не мучение. Это было исполнение. Интенсивное, всепоглощающее, не оставляющее места ни для какой другой мысли. Катя сводила с ума уже не ожиданием, а самой реальностью — переполненной, властной, безжалостной в своей щедрости. Она давала Еве всё, что та просила, и в тысячу раз больше, и делала это так, чтобы ни у кого из них не осталось сомнений в том, кто здесь главный и чьё это тело, чья эта разрядка. Они двигались в одном безумном, синхронном ритме, и комната наполнилась звуками — хриплого дыхания, влажных шлепков кожи о кожу, сдавленных, бессвязных криков Евы, на которые Катя отвечала низкими, победными стонами. Предел был близок. Для них обеих. И на этот раз его уже ничто не могло отменить. Контроль Кати был абсолютным, и она вела их к краю с безжалостной точностью. Её пальцы внутри Евы находили каждый чувствительный уголок, её рука снаружи работала в идеальной, неумолимой синхронии. Она чувствовала, как тело под ней начинает сжиматься, как мышцы живота Евы напрягаются, как её собственное имя начинает срываться с её губ в бессвязном, хрипом прерывающемся бормотании. И тогда она ускорилась. До предела. Перестала быть хирургически точной и стала просто силой природы, обрушившейся на Еву. Движения её рук стали быстрыми, глубокими, почти грубыми в своей интенсивности. Для Евы мир взорвался белым светом. Оргазм нахлынул не волной, а цунами — сокрушительным, всепоглощающим, вырывающим из груди немой, надрывный крик. Её тело выгнулось дугой, затрепетало в судорожных спазмах, на миг полностью отключившись от реальности, захлёбываясь в море ощущений, которые Катя выжимала из неё до последней капли. Катя не отпускала её, пока конвульсии не стали слабее. Только тогда она замедлила движения, позволяя Еве спуститься с небес, но не прекращая полностью, продлевая отголоски наслаждения. Сама она была на пределе. Вид и ощущение Евиной кульминации, её полной, абсолютной отдачи, стали детонатором для неё самой. Сдавленный стон вырвался из её горла, когда её собственное тело наконец сдалось, накрыв её горячей, дрожащей волной разрядки. Она прижалась лбом к мокрой от пота спине Евы, её дыхание было тяжёлым и прерывистым. Они лежали так несколько минут в полной тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием. Потом Катя медленно, осторожно высвободилась, позволяя Еве мягко опуститься на матрас. Сама она откинулась рядом, уставившись в потолок. В комнате стояла тишина, густая и насыщенная, после недавней бури. Всё было сказано. Всё было сделано. И теперь им обеим предстояло жить с последствиями этого взрыва. После долгого молчания, когда дыхание успокоилось и только сердце ещё отстукивало частый ритм, Катя неловко повернулась на бок. Она не решалась. Но потом её рука, осторожная и неуверенная, протянулась и легла на живот Евы. Не как владение, а как вопрос. Как проверка реальности. Ева вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Вместо этого она медленно повернула голову. Их взгляды встретились в полумраке. И в глазах Кати уже не было ярости, триумфа или власти. Была только глубокая, испуганная нежность и та самая любовь, что прорвалась наружу сквозь все плотины боли и обиды. Она притянула Еву к себе, и их губы встретились. Но это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй... признания. Губы Кати дрожали. Она целовала Еву медленно, бережно, как что-то хрупкое и бесценное, что она чуть не разбила навсегда. В этом поцелуе была просьба о прощении, благодарность за то, что она здесь, и бесконечная, неизбывная любовь, которая теперь, наконец, могла выразиться без злости. Ева ответила. Сначала осторожно, потом глубже. Её руки поднялись и запутались в катиных волосах, не тянули, а просто держались. Она целовала её в ответ, и в этом поцелуе тоже была боль, и усталость, и что-то вроде... понимания. Они целовались так долго, пока губы не онемели, а слёзы — на этот раз тихие, не от отчаяния — не потекли по щекам Кати. Она не сдержала их, и Ева почувствовала их солёный вкус на своих губах. Потом, не говоря ни слова, Катя накрыла их одеялом и притянула Еву к себе, обвив её со спины. Она прижалась лицом к её шее, вдыхая её запах, и прошептала так тихо, что это было больше похоже на мысль: — Я так тебя люблю. Прости. Ева не ответила словами. Она просто накрыла катину руку, лежащую у неё на груди, своей ладонью и прижала её крепче, как бы говоря: «Я здесь. Я знаю». Её дыхание стало ровным и глубоким. Так они и заснули — сплетённые, как когда-то давно, но теперь с новой, страшной и исцеляющей правдой между ними. Любовь, которая пришла через разрушение, нашла их в темноте и укрыла своим израненным крылом. Пусть на одну ночь. Но этой ночи сейчас было достаточно.