Побочный эффект

Все его, несмотря на сквернейший характер, обожали. Он был этаким золотым, колючим любимчиком, сначала девочек, а там, чего уж скрывать, и половины мальчишек в округе. В нём чувствовалась та самая, необъяснимая магнетическая сила. Многие готовы были поклясться, что он чистейшей воды альфа. Но природа, сука, над ним подшутила подло, грязно и безвозвратно. И сейчас, в этом тёмном, вонючем переулке у его же дома, над ним точно так же подло и гаденько смеялся он. Долговязый, штопаный гандон с синевой шрамов и татуировок, нагло зажавший его между холодной стеной и своим горячим телом. Издевательство какое-то, цирк уродов. Конечно, к этому пиздецу всё шло не сразу. Всё началось с той случайной встречи, когда их двумордый друг повёл «развивать интеллект» в какой-то навороченный квиз-бар. А там, как нарочно, оказался его «братец». Даби. Биологический сын, но выглядевший и ведущий себя ровно так, будто его подобрали с помойки, да и то под дулом пистолета. За те пять минут, что длилось «привет-пока», ублюдок умудрился швырнуть язвительных комментариев и в сторону Шото, и в сторону всей их компании, после чего съебался в закат с видом царя, нагадившего в песочницу. А потом начался спам. Кацуки руку на отсечение давал, что это тупорылый отмороженный Шото дал тому его контакты, по своей ебаной наивности. Кацуки мастерски игнорировал все провокационные сообщения, а потом и вовсе отправил этого психопата в бан. Ну его нахуй. Казалось бы, хэппи-энд. Счастливая жизнь до седых висков в кругу своих. Пока их ватага не решила отметить сданную сессию на полную катушку. И Кацуки, расслабившись, позабыл о главном. О блядских блокираторах. Точнее, последнюю пачку он выпил утром, но литры выпитого алкоголя сделали своё дело – метаболизм сжёг всё дотла. И теперь, чем ближе к дому, тем невыносимее становились спазмы. Сука… Врач предупреждал: не пропускать. Иначе будут последствия. Но он, ёбаный идиот, не рассчитывал, что «последствия» – это болезненно-приятная течка, разрывающая низ живота, и острая, постыдная необходимость почувствовать внутри себя член. А Даби… Даби, как ёбаный сталкер, выследил его. Поймал в самый унизительный момент. Грубо заволок в тёмный закуток, ловко заблокировав все попытки вырваться одной сильной рукой. И так, с придыханием, пропел ему прямо в ухо: — Та-а-ак и знал. Сучья омежка. Чую за версту. То-то запах слишком… сладкий для альфы. Такой милый тигрёночек, который вот-вот кончит прямо в штаны от одного только моего дыхания. Голос, густой и сиплый, въедался в сознание, как и его дымный, терпкий запах, как ощущение горячего выдоха на мочке уха. И Кацуки от этого реально чуть не спустил. Позорно, тихо, предательски. — Уё-ёбок! Ты следил?! Всё это время?! — его крик сорвался на надрывный, истеричный фальц. — Откуда?! Как ты, сука, понял?! Гандона это лишь развеселило. Он лишь шире расплылся в кривой ухмылке, игнорируя тщетные попытки вывернуться. — С са-а-амого начала, Ка-а-цу-у-ки, — смачно растянул он слоги, будто пробуя имя на вкус. — Природу не скроешь, как ни пытайся. Он обильно, медленно провёл горячим языком по вспотевшей шее, чувствуя, как под кожей бьётся бешеная пульсация. И широко улыбнулся в самое ухо. — Я могу помочь с твоей… незатейливой проблемкой. Даром, — последовал негромкий, хриплый смешок. — Да пошёл ты! Отъе-бись! Кацуки рванулся с новой силой, но: а) этот мудила, как ни прискорбно, был физически сильнее; б) его собственное тело предательски дрожало от спазмов и пиздецкого, постыдного возбуждения; в) этот еблан прекрасно осознавал оба пункта выше и наслаждался этим. — Оу-у-у, хранишь себя для того самого ледяного принца? — язвительно прошипел Даби, прижимаясь всем телом. — Спешу разочаровать, принцесса. Мир – жесткое место. И твой прекрасный принц сейчас не придёт, чтобы спасти тебя от страшного, страшного дракона. — Иди на-хуй! — На хуй сходишь ты, — парировал тот с убийственной простотой и бесцеремонно сунул руку прямо в штаны. Возгласы и проклятия Кацуки слились в сплошной, яростный поток. Даби на мгновение замер, прислушиваясь, а затем с притворным вздохом убрал руку. — Блять, ну и шумный же ты. Мог бы не рыпаться? — Он мысленно пожалел, что у него не четыре руки. Одной приходилось держать оба запястья Бакуго, а второй… Второй он грубо, с силой, способной сломать кость, сжал ему челюсть, заставляя замолчать. И чёрт бы побрал Кацуки, его блядское тело, которое так пошло, так ярко отозвалось на боль волной огненного удовольствия. — О-о-о, — протянул Даби, и в его глазах вспыхнул опасный, заинтересованный блеск. — Так ты ещё и мазохист? Ну просто бриллиант, а не омега. С этого момента всё превратилось в адскую карусель. Даби, с присущей ему наглой жестокостью, издевался над его телом: больно сжимал челюсть, почти до синяков, бил по подколенным ямкам, щипал за бока так, чтобы остались следы. А потом… Потом он грубо оттянул ткань рубашки и впился зубами в плечо. Глубоко, до хруста, до боли, заставляющей увидеть звёзды. И Кацуки, с постыдным, высоким стоном, сорвавшимся с губ вопреки всей его воле, кончил. Кончил от боли, унижения и невыносимого, запретного возбуждения. — С-с-су-у-ка-а… — выдохнул он, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. — Мило хнычешь, принцесса, — прошептал Даби, слизывая солёные капли с его кожи с видом победителя, нашедшего своё сокровище. Даби ещё какое-то время терзал укушенное место то лизал, то зажимал губами, то слегка покусывал воспалённую кожу, будто пробуя на вкус собственную метку. А потом снова открыл свою поганую, растянутую в усмешке пасть. — Как чертовски жаль, — с фальшивой, сладковатой грустью произнёс он, проводя большим пальцем по вздрагивающему животу Бакуго. — Этого так мало. Капля в море. Не утолит твой настоящий голод, мелкий изврат. — Да съе-еби ты от меня! — задыхающимся от возмущения и всё того же, въедающегося в кости возбуждения, прорычал Кацуки. — Пусти. Меня. Выпить. Таблетки, — с последним остатком воли отчеканил он, пытаясь выдавить из себя твёрдость. — Думаешь, твои блокираторы сейчас что-то изменят? — Даби фыркнул, грубо сжимая его грудную клетку так, что у Кацуки вырвался тихий, постыдный скулёж. — Слишком поздно опомнился, принцесса. Единственное, чего жаждет твоё тело – это хороший, долгий, жёсткий трах. На ять. А всё остальное – детские сказки. Его пальцы впились в кожу, оставляя красные отметины. Кацуки аж передёрнуло. — Ты такой слабый. Беспомощный. И весь мой. Но я, знаешь ли, человек добрый. Отвезу тебя к себе, хорошенько выебу, и только потом, может быть, набью твою глотку этими дурацкими таблетками. До отвала. Как цыплёнка на убой. Кацуки предпринял ещё несколько яростных, но абсолютно безуспешных рывков. Силы утекали, как песок сквозь пальцы, растворяясь в этом едком, дурманящем альфа-запахе. — Ты ведь не отвалишь, пока своё не получишь, да? — с горьким пониманием выдохнул он, прекращая сопротивление. — Наконец-то твои куриные, перевозбуждённые мозги начали соображать, — прозвучало прямо над ухом, и следом хриплый, победный смешок. — Мудила… — Ага. И сейчас этот мудила тебя отпустит. Попробуй только сбежать. Даби разжал хватку, отступив на шаг с видом хищника, уверенного в своей добыче. Кацуки мгновенно рванулся. Не в бегство, нет. Кулак со свистом рассекал воздух, нацеливаясь прямо в эту самодовольную рожу. Жалкая, предсказуемая попытка. Рука была перехвачена в полёте, тело скручено с профессиональной, болезненной эффективностью, и через секунду его уже грубо вели к мотоциклу. Усадили вперёд себя, прижав к бензобаку так, что малейшая попытка дёрнуться грозила падением под колеса. Максимальный контроль. Чтобы съебаться было физически невозможно. Дорога была недолгой на бешеной скорости, но Кацуки развозило всё сильнее. Мир сливался в полосу огней и рёв двигателя, а внутри бушевал адский шторм. Он не помнил, как они поднялись в квартиру. Помнил лишь холодную стену в коридоре, о которую он сполз, как тряпка, не в силах удержаться на ногах. Его штаны, промокшие насквозь, позорно прилипли к коже. Тело изнывало, горело, требовало. Кацуки скулил, низко опустив голову, пока Даби нарочито медленно, с театральными паузами, снимал куртку и расстёгивал рубашку. — Скоро всё будет, принцесса. Успокойся. — Заткнись… и выеби уже, — с трудом выжал из себя Бакуго, но тут же вздрогнул, поймав его взгляд. Взгляд, в котором не было ни капли обещанной «доброты». Только холодный, хищный азарт предстоящего владения. С ним разделались быстро, почти грубо. Одежда полетела в угол. Потом его подхватили и швырнули на кровать – огромную, с чёрным бельём, больше похожую на траходром для изощрённых игр. Блять… У меня и правда куриные мозги, если я позволил… Мысль оборвалась, не успев оформиться. Его перевязали. Быстро, профессионально, без единого лишнего движения. Прочная джутовая верëвка впивалась в кожу запястий, намертво привязав их к железным прутьям изголовья. Ещё петли тугие, давящие, легли на грудь, стягивая грудь, и опустились ниже, обхватывая бёдра, натирая нежную внутреннюю поверхность приятно-больным, сжимающим узором. — Прекрасное шибари, правда? — усмехнулся Даби, отступая, чтобы полюбоваться работой. Кацуки, опьянённый близостью течки и паникой от полной беспомощности, не успел даже вдохнуть, чтобы выкрикнуть протест. Потому что в следующий миг что-то горячее и шершавое коснулось самого интимного, трепещущего места. Кацуки взвыл. Не криком, а длинным, сдавленным стоном, вырывающимся из самой глотки. Даби лизал его. Медленно, размашисто, похабно влажным языком проводил по всей промежности, не фокусируясь, просто смачивая кожу, заставляя её жутко, по-звериному пульсировать. Комментарии лились рекой грязные, подробные, описывающие каждый сантиметр, каждый стыдливый вздрог его тела. — Вот и вся твоя гордость, — сипел он, и Кацуки чувствовал движение губ по коже. — Такая мокрая. Такая ждущая. Готовая распахнуться для кого угодно. А потом… Потом стало совсем не так. Ощущение изменилось, стало странным, двойным, невыносимо интенсивным. Что-то раздвоенное, ужасно проворное и шершавое от пирсинга, упёрлось в его напряжённое, предательски податливое кольцо мышц. Бля-я-ять… Промелькнуло в паникующем сознании. Сплит. У этого ублюдка сплит языка. И там ещё… металл. И это “что-то” не просто толкалось, а работало. Два независимых, сильных, гибких кончика раздвигали его, втискивались внутрь с настойчивой, безжалостной точностью. Металлические шарики пирсинга прохладными точками скользили по воспалённой слизистой, царапая, щекоча, доводя до исступления. Это было не введение – это было проникновение, медленное, исследовательское и до безумия пошлое. Язык скручивался, проникал чуть глубже, а потом расходился в стороны, растягивая его изнутри самым невозможным, немыслимым образом. Кацуки рванулся на верёвках, изогнувшись дугой. Из его горла вырывались сдавленные, хриплые звуки не то рыдания, не то мольбы. Тепло разливалось по низу живота, жгучее и неконтролируемое. Каждое движение этого проклятого, извращённого языка било прямо в нервные центры, заставляя тело судорожно сжиматься в бесплодных попытках хоть как-то ответить, хоть что-то контролировать. Он чувствовал всё: и текстуру, и температуру, и то, как металл задевает какие-то неведомые чувствительные точки, от которых в глазах темнеет, а в ушах звенит. Это было слишком. Слишком интимно, слишком унизительно, слишком… эффективно. Его тело, преданное им же самим, отвечало дикими, позорными спазмами наслаждения на каждый толчок, на каждое вращение этого двойного чудовища у него внутри. И он уже не мог кричать, только задыхаться, обливаясь слезами бессилия и запретного, пожирающего весь разум удовольствия. — Да прекра… щай… — Кацуки громко, с надрывом застонал, когда тот двойной кошмар во рту у Даби на секунду отступил. — Ты же… прекрасно знаешь… что можешь сходу вставить! — Знаю, — издевательски протянул Даби, отрываясь от его кожи и обдавая влажное, трепещущее место горячим дыханием. Зубы чуть тронули тонкую кожу внутренней стороны бедра, заставив Кацуки вздрогнуть. — А ещё знаю, что даже в таком, распалëнном до предела состоянии, ты меня без должной растяжки не примешь. Порвёшься, милый. Будет больно. А ты же не хочешь, чтобы было больно? — голос был сладок, как яд. — Т-ты в себе слишком самоуверен, — выдыхал Кацуки, запрокинув голову, чувствуя, как стыд и возбуждение пульсируют у него в висках. — Не преувеличивай свою… значимость. — Говоришь с такой уверенностью, будто не целочка, — хмыкнул Даби, и его пальцы легли на вздрагивающие бёдра, чуть вдавливая их в матрас. — Или… игрался с собой, пока мамка с папкой не видят, а? Трогал свою милую дырочку, представляя, как это делает кто-то другой? Сверху раздался резкий, перехваченный вскрик Бакуго – Даби, без предупреждения, ввёл внутрь палец. Глубоко, до самого основания. Затем, не дав опомниться, второй. И начал медленно, методично работать ими, не растягивая, а исследуя, нащупывая каждую складку, каждый сжатый мускул изнутри. — Скажи, растягивал себя сам? — сиплый голос вползал в ухо, горячий и неумолимый. — Игрался со своей дрожащей дыркой, представляя, как это делает он? Хриплый, низкий смех прокатился по комнате, отдаваясь эхом в рёбрах Кацуки. Тот от возмущения и всепоглощающего стыда покраснел от самых ушей до шеи, чувствуя, как жар стекает по его груди. — З-заткнись! Уёб… — Проклятие утонуло в долгом, протяжном стоне, вырвавшемся из самой глубины. Кацуки выгнулся дугой, верёвки впились в запястья, когда Даби нагло, с точностью хирурга, нашёл пальцами то, что искал, и надавил. Нежно. С непереносимой, чудовищной нежностью провёл по простате. Тело Бакуго взорвалось. Ноги свело судорогой, ступни упирались в простыни, он инстинктивно, с бессильной яростью, впился пятками в плечи Даби, будто пытаясь оттолкнуть, но получалось лишь прижать его ближе. Всё его существо дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как лист на ветру. Он тëк, позорно и обильно, скулил сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как слёзы текут по вискам и растворяются в волосах. Лицо было заплакано донельзя, размазано, беспомощно. — Ты так мило хнычешь, — бормотал Даби, не останавливая движений пальцев, то надавливая, то отступая, доводя до безумия. — Так дрожишь. Сладкий. Мой милый, испуганный омега… — Блядс-ск… ие! Альфы… — выдохнул Кацуки в приступе ярости и отчаяния. — Но-но-но, — запротестовал Даби, и в его голосе звенела опасная, ядовитая весёлость. — Не приписывай меня к этим примитивным животным. Я гамма. Редкая птица, — он гаденько ухмыльнулся, глядя, как по лицу Бакуго пробегает тень непонимания и нового страха. — Тебе несказанно повезло. Со мной тебе будет… интересно. И он доказал это. Довёл его до края и сбросил в пропасть жёстким, безжалостным нажатием. Кацуки кончил впервые молча, с судорожным выгибом спины, с тихим всхлипом. Но Даби не остановился. Пальцы продолжали своё дело, медленные, неутомимые, пока спазмы не стихли, а затем снова набрали обороты, ведя к новой, немыслимой вершине. Второй оргазм настиг его быстрее, болезненнее, мучительнее. Кацуки рыдал, захлёбываясь, когда его тело выплеснуло последние капли. Теперь он лежал, униженный острее, чем когда-либо. Весь в липком поту, в собственной смазке и сперме, с лицом, опухшим от слёз. Воздух обжигал лёгкие. — Хва-тит… — голос был тихим, сорванным. — Хватит… Хва… ти-и… т. Я н-не могу больше. Даби в ответ лишь рассмеялся коротко, язвительно. И продолжил. Он грубо, почти жестоко поимел его пальцами в третий раз, доводя до той самой грани, где всё внутри сжимается в предвкушении разрядки… и резко остановился. Отступил. Оставил висеть в пустоте, в невыносимом, сочащемся незавершении. И только тогда поднялся, чтобы скинуть с себя последние одежды. Кацуки, увидев движение краем глаза, инстинктивно рванулся, пытаясь уползти к стене, к безопасности. Но его ноги не слушались, были ватными, предательски слабыми. Он лишь бессильно заёрзал на мокрых простынях. А потом взгляд упал на него. На это. Эрегированный член встал перед ним как приговор, как монумент его немыслимого падения. Ужас и дикое, постыдное возбуждение сплелись в тугой, горячий узел где-то в самом низу живота. Член… весь в причудливых, тёмных татуировках. И микродермалы. Блестящие металлические шарики, вживлённые прямо по всей длине ствола. Он выглядел чудовищно. Пиздецки огромно и чудовищно. — Нравится? — голос Даби прозвучал прямо над ним. Он заметил задержавшийся, полный ужаса и откровенного любопытства взгляд. — Не переживай. Для такой принцессы, как ты, я оформлю обслуживание на пять звёзд плюс. С полным погружением. И ведь действительно… он не вошёл сразу. Вместо этого, не отрывая от него взгляда, полного тёмного любопытства, Даби опустился между его дрожащих бёдер. Но на этот раз его рот отправился не вниз, а вверх. Он приник к губам Кацуки, но это не был поцелуй. Это было влажное, требовательное прикосновение, в котором чувствовалась горечь его собственной смазки и холодный привкус металла пирсинга. Его язык, шершавый и настойчивый, скользнул по скрежетающим зубам, вынуждая их разомкнуть, чтобы проникнуть глубже, пометить изнутри. Одновременно с этим его пальцы длинные, ловкие, с шероховатыми подушечками нашли свою цель. Большие пальцы грубо, с точным давлением зажали и без того воспалённые, будто обожжённые соски Кацуки. Он не просто касался, а играл с ними. Сжимал, растягивал в разные стороны, заставляя тонкую кожу натягиваться до болезненного предела, а затем резко отпускал, чтобы следом прошлись ногти или губы. Он опускал голову, и в следующее мгновение горячий, влажный рот заменял пальцы, забирая сосок целиком, кусая его уже не больно, а так, чтобы по коже побежали мурашки, а в животе ёкнуло от унизительного предвкушения. Он не забывал и о других точках. Его губы, холодные от испаряющейся слюны, скользили по шее Кацуки, задерживаясь у основания, где пульс бился, как у загнанного зверя. Он не кусал там. Просто дышал, чувствуя, как под кожей всё сжимается от страха и возбуждения. А свободная рука тем временем путешествовала по телу, будто составляя карту: грубый большой палец вдавливался в нежную кожу внутренней стороны запястья, прямо под впившейся верёвкой; ладонь обжигающе ложилась на дрожащее бедро, пальцы добирались до чувствительной ямки за коленкой, сжимая сухожилие так, что нога рефлекторно дёргалась. Он выжимал из измученного тела последние, запрятанные в самых потаённых уголках соки, не давая ни секунды передышки. Кацуки изнемогал от возбуждения. Казалось, живот сейчас разорвёт изнутри не от боли, а от этой чудовищной, сводящей с ума пустоты, требующей быть заполненной любой ценой. Спазмы скрутили его так, что он инстинктивно попытался согнуться, свернуться калачиком, спрятаться от собственного тела. Но Даби не позволил, оторвался от ласк. Его руки, на удивление нежные, легли на талию Бакуго, большие пальцы упёрлись прямо в выпирающие тазовые кости, фиксируя, не давая двигаться. И начал входить. Медленно. Невыносимо медленно. Нежно и аккуратно, будто и вправду боялся повредить хрупкий фарфор. Каждый сантиметр члена, покрытого татуировками и холодным металлом микродермалов, входил с леденящей, рассчитанной точностью. Кацуки закусил губу до крови, пытаясь загнать внутрь стон, глаза зажмурились от концентрации. Но его омежья, сучья природа оказалась сильнее гордыни. В момент, когда казалось, что ещё чуть-чуть и он сойдёт с ума от этого медленного растяжения, его бёдра рефлекторно, предательски дёрнулись навстречу. Он сам насадил себя глубже, резко и жадно. Внутренние мышцы, измученные долгой игрой, судорожно сжались на вторгшемся члене, и из его горла вырвался не членораздельный звук, а что-то среднее между стоном, вскриком и рыданием. Глаза широко распахнулись, залитые слезами шока и немыслимого, всепоглощающего ощущения. — Куда ты торопишься, принцесса? — пошлый, насыщенный влажным дыханием шёпот впился прямо в ухо. Даби не двигался, давая ему привыкнуть к этой чудовищной наполненности. — У нас впереди вся ночь. Тебе уж так не терпится быть выебаным? — За…ва-ва-а-лись! — жалко, срывающимся на фальц рявком выпалил Бакуго, но слова тут же утонули в протяжном, высоком скулеже. Потому что Даби, наконец, начал двигаться. Не отступая, а входя ещё глубже. Каждый миллиметр, каждый металлический шарик отдавался внутри огненной волной боли, которая тут же переплавлялась в нестерпимое наслаждение. И этот ублюдок, будто прочитав его самые постыдные мысли, одной рукой крепко держал его за подбородок, заставляя опустить взгляд вниз. Заставить увидеть. Увидеть свой собственный, подкачанный, всегда плоский живот. Теперь на нём, чуть ниже пупка, была едва заметная, но неоспоримая выпуклость. Сука-а-а-а… Мысль пролетела, белая и пустая от ужаса. Это было там. Внутри. Заполняло его. — Видишь? — сиплый голос прозвучал как приговор. И Даби, не отрывая взгляда от его лица, надавил ладонью прямо на это место, на низ живота. Кацуки застонал. Длинно, высоко, по-девичьи беспомощно. Ему и без того было слишком – слишком хорошо, слишком много, слишком интенсивно от каждого движения, от того, как его распирало изнутри. А этот еблан решил помочь ему «прочувствовать лучше». И он чувствовал. Каждый микродермал, давящий на чувствительные внутренние стенки. Каждую пульсацию набухшего члена. Каждый миллиметр, который, казалось, не мог уже поместиться, но всё находил своё место с тихим, влажным звуком. Прошло ещё несколько мучительных, бесконечных минут, прежде чем Даби вошёл полностью. Остановился, плотно прижавшись к самому основанию, и выдохнул глубоко, с удовлетворением хищника, поймавшего свою добычу. А затем началось. Не сразу движение, а слова. Он начал говорить, низко и подробно, прямо в его покрасневшее ухо, описывая всё. — Охуенно, — выдохнул он, и его пальцы вновь легли на вздутый живот. — Твоя девственная дырка… она так жадно меня заглатывает. Каждый сантиметр. Чувствуешь, как она сжимается? Готова разорваться, но держит. Кацуки хотел бы закрыть уши, но руки были связаны. Он мог только мотать головой, беззвучно шевеля губами. — И видок у тебя… — Даби насмешливо цокнул языком. — Совсем шлюший. Весь в поту, в слезах. Живот выпирает от моего члена. А сам дрожишь, как осиновый лист, и даже вырваться не пытаешься. Потому что нравится. Потому что тело твоё, омежье, сучье, понимает, наконец, своё место. Каждое слово было ударом хлыста. Каждый унизительный, точный эпитет впивался в сознание глубже, чем микродермалы в плоть. И через этот шквал стыда и боли прорастало другое тёплое, липкое, непреодолимое. Покорность. Та самая, о которой он всегда с презрением думал. Она растекалась по жилам вместе с каждым толчком, который наконец-то начал Даби медленному, глубокому, выбивающему душу. Даби не торопился. Его движения были медленными, почти ленивыми, размеренными до безумия. Он входил полностью, до самого основания, замирал, чувствуя, как внутренности Кацуки судорожно и влажно обжимают его, а затем так же медленно, с мучительной неспешностью, выходил почти полностью, оставляя внутри лишь головку. И снова. И снова. Это был не яростный, животный секс, а нечто более изощрённое. Что-то вроде ритуала обладания, растянутый во времени. — Вот так… вот так, принцесса, — сипел он ему в ухо, не увеличивая темпа. — Принимаешь так красиво. Всю длину. Чувствуешь каждый мой сантиметр? Кацуки чувствовал. О, да, он чувствовал. Но самое невыносимое были даже не размеры, а текстура. Каждый раз, когда член скользил внутрь, холодные металлические шарики микродермалов медленно, с неотвратимостью, проходили по самым чувствительным участкам его слизистой. А когда Даби достигал максимальной глубины и слегка менял угол, эти шарики, будто специально проезжали прямо по его простате. Это было не просто касание. Это был чёткий, прохладный, давящий след. Сначала один шарик. Пауза. Затем второй. Ещё пауза. И третий. Каждый оставлял после себя волну электрического разряда, который прокатывался по всему телу, заставляя пальцы ног непроизвольно сжиматься, а из горла вырываться короткие, захлёбывающиеся всхлипы. — Ага… вот эта точка, да? — с мнимой догадкой прошептал Даби, специально задерживаясь в этом положении и совершая лёгкие, вращательные движения бёдрами. — Твоя слабая сторона. Кацуки не выдержал. Его тело, измученное долгой игрой, униженное до предела и взвинченное этой адской, размеренной стимуляцией, взорвалось. Оргазм нахлынул на него не яростной волной, а какой-то глубокой, тотальной судорогой. Он кончил без прикосновения к своему члену, тихо, с выдохом, больше похожим на стон удушья. Тепло разлилось по его животу, а внутренние мышцы дико, позорно сжались вокруг вторгшегося члена, пытаясь удержать его, выжать из него последнее, как будто это могло как-то остановить кошмар. — Уже? — Даби фальшиво-огорчённо вздохнул, но не остановился. Его медленные, глубокие толчки продолжались, прямо через судорожные спазмы, растягивая оргазм, превращая его из вспышки в долгое, мучительное насилие. — Так быстро, принцесса? Мы только начали. Кацуки не мог ответить. Он скулил. Тихо, беспрестанно, как щенок. Слёзы текли по вискам ручьями, смешиваясь с потом на простыне. Он был разбит, опустошён, но его тело никак не могло успокоиться. Оно по-прежнему жадно сжималось на каждом движении, как будто прося больше. И Даби дал ему больше. Но не так, как тот ожидал. Ритм изменился. Он стал совершенно непредсказуемым. Пара быстрых, отрывистых, жёстких толчка, от которых Кацуки взвыл, выгибаясь на верёвках. Затем пауза, долгая, мучительная, во время которой он только чувствовал, как пульсирует внутри него эта чудовищная вещь. Потом один, невероятно медленный и глубокий вход, заставляющий чувствовать, как раздвигаются стенки. Несколько несильных, но невыносимо частых движений. Снова пауза. Рывок. Вращение бёдрами, при котором микродермалы скребли по самым чувствительным стенкам. Это было хуже любой яростной, однообразной ебли. Невозможно было приспособиться, невозможно предугадать. Каждый раз, когда Кацуки, повинуясь рефлексу, пытался подстроиться под ритм, встретить движение, Даби менял его. Оставляя его висеть в пустоте или, наоборот, насаживая на себя с такой силой, что в глазах темнело. Голос Бакуго срывался на хрип, на сиплый визг, на немые, беззвучные крики. Он уже не просил остановиться. Он просто издавал звуки. Дикие, животные, позорные. И его тело, доведённое до предела этими движениями. Новый оргазм накатил на него внезапно, как удар под дых. Без нарастания, а просто резкая, сухая разрядка, от которой всё внутри болезненно сжалось, а потом обмякло. Кончил он уже почти без спермы, судорожными, болезненными толчками, и это было даже не удовольствие, а акт полного физиологического подчинения. Он лежал, безвольно раскинувшись, только грудь судорожно вздымалась, втягивая воздух со свистом. Даби наконец позволил себе низко, хрипло засмеяться, не прекращая своих хаотичных движений. Теперь они стали чуть быстрее, чуть жёстче, но не теряли своей коварной непредсказуемости. — Видишь? — просипел он, и в его голосе звучала неподдельная, тёмная радость. — Ты создан для этого. Чтобы кончать просто оттого, что тебя хорошо и правильно трахают. Твоё место – здесь. На моём члене. И мы с тобой ещё очень, очень далеки от финиша. — Пре… кра… ти… — по слогам, с хрипом на выдохе, выдавил Кацуки, когда тот бесконечный, изматывающий темп на секунду замедлился. — Не-а, — мгновенно парировал Даби, и его уёбская, растянутая до ушей ухмылка вспыхнула в полумраке комнаты, как серп луны. Его взгляд прожигал насквозь. — Будь всё кончено, ты бы уже не тек рекой. Не душил бы всё вокруг своим… божественным ароматом. Но, увы, — он с силой вогнал в него ещё один глубокий толчок, заставив Кацуки вздрогнуть всем телом, — как прискорбно, что у твоих блокираторов такие… прелестные побочки. Которым я, признаться, безумно рад. И он продолжал. Не просто трахал, а смаковал процесс. Параллельно с каждым движением бёдер его язык, шершавый и неумолимый, по возможности, вылизывал высохшую сперму с живота Бакуго. Затем губы и зубы переключились на соски, кусая, зажимая, заставляя их набухать и краснеть снова и снова под этим жестоким вниманием. Он втрахивал его мускулистое, но теперь бессильное тело в матрас, удерживая за бёдра так, чтобы каждый толчок отдавался глухим стуком. А потом… всё остановилось. Даби, с какой-то извращённой, странной заботой, вышел из него. Поднялся, принёс теплое влажное полотенце и методично, почти нежно, обтёр его лицо, шею, грудь. Развязал верёвки, освободив запястья, истерзанные красными полосами. Лучше Кацуки от этого не стало. Ну, разве что чуть чище. Но между бёдер всё ещё было липко, влажно и неприлично открыто. Из его расслабленного, растянутого ануса густой, белой струйкой вытекала сперма. По ощущениям, её было дохрена, непозволительно много. Вся постель вокруг была пропитана едким запахом смазки, спермы, пота и слёз. — И это… твой обещанный… хороший трах, — нашёл в себе последние силы Кацуки, чтобы выплюнуть слова, обливаясь ненавистью. Даби замер, а затем медленно, как змея перед броском, расплылся в опаснейшей, чисто хищной улыбке. От неё по спине Бакуго побежали ледяные мурашки, предвещающие нечто немыслимое. — Ненасытная… сука, — прошипел Даби, и в его голосе зазвучала стальная, не терпящая возражений нота. Он приблизился, и Кацуки инстинктивно отполз к изголовью. — Раз уж ты такой выносливый и недовольный… то знай, принцесса. Это был твой последний перерыв. И он окончен. Бакуго натурально хотелось исчезнуть. Съебаться. Желательно в другую галактику. Но его конечности, тяжелые и непослушные, позволили ему лишь беспомощно сгруппироваться, прижавшись к холодному изголовью. Жалкая защита от наступающей, абсолютно неминуемой гибели в облике старшего брата Шото - Даби. Тот, не спеша, подошёл к тумбе и поставил на свободный край кровати чёрную, лаковую коробку. Вид у неё был на редкость зловещий. Потом он развернулся к Кацуки, и без всяких церемоний, грубо перевернул его, поставив на четвереньки. Заставив его, ослабленного и дрожащего, принять эту унизительную позу. Когда колени Бакуго подкосились, и он невольно завалился на бок, последовало наказание – жгучий, огненный шлепок ладонью по ягодице. Звук был хлёстким, звонким. Кацуки взвыл и выругался грязно, отчаянно, но это лишь развеселило мучителя. Он попытался вырваться, рванувшись в сторону, но это была жалкая, тщетная попытка. Даби просто придавил его весом, одной рукой пригнув к матрасу. — Спокойно, принцесса. Ты же этого хотел – больше интерактива? — сиплый голос звучал насмешливо. Он открыл коробку. И достал оттуда два зажима. Не простые, а с блестящими металлическими грузиками, болтающимися на цепочках. Холодные щипцы с тонкими зубчиками сомкнулись на его, Кацуки, и без того перевозбуждённых, распухших сосках. Боль была острой, чистой, огненной. Кацуки дёрнулся, как на электрическом стуле, и взвыл, инстинктивно потянувшись руками, чтобы сорвать эту пытку. Но Даби был быстрее. Он грубо упёр его лицом в подушку, заломил обе руки за спину одной своей лапой и пригнул сильнее. Его губы коснулись раковины уха, и он произнёс очень чётко, ядовито, по слогам: — Прекращай дёргаться и строить из себя невинность. Твой ледяной принц не придёт тебя спасать. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Как бы яростно ты ни надрачивал на него в своих влажных фантазиях. Кацуки что-то пробормотал в подушку – проклятие, мольбу или всё сразу. Его тело вздрогнуло уже от собственного движения. Потому что на четвереньках… на четвереньках было и правда по-другому. Поясница прогибалась сама собой, выставляя его ещё более непристойно, а оттягивающие грузики на сосках посылали с каждым вздохом возбуждающе-болезненные импульсы прямо в низ живота. Даби защёлкнул на его запястьях холодные кожаные наручники, коротко сцепив их за спиной. Одной рукой он вжал голову Кацуки в подушку так, что тому стало не хватать воздуха, а второй вцепился в его ягодицу, раздвигая их. И, без прелюдий, предупреждений, без намёка на медлительность, вторгся внутрь снова, с ходу задавая ярый, хищный, сокрушительный темп. Бакуго не заглушала даже подушка. Его крики были хриплые и отчаянные. Руки бесполезно дёргались в наручниках, только сильнее натягивая кожу. Ноги, потерявшие остатки сил, разъезжались в стороны, заставляя его прогибаться ещё глубже, принимать каждый толчок полной, безраздельной влагой. Кацуки превратился в одну сплошную, разгорячённую, болезненно-чувствительную эрогенную зону. Каждое прикосновение, даже мимолётное скольжение простыни по коже, отдавалось яркой, почти невыносимой вспышкой возбуждения. Его нервная система была перегружена до предела, и теперь любое ощущение: боль, давление, трение – моментально трансформировалось в один сплошной, мучительный сигнал: хочу ещё. Разум кричал, что больше невозможно, что тело неспособно ни на что, кроме как на потерю сознания. Но его тело, его проклятая омежья природа, считала иначе, особенно после резкого прекращения приёма блокираторов. Оно находилось в состоянии постоянного, ненасытного голода. Даже когда казалось, что всё уже выжато досуха, откуда-то из самых глубин поднималась новая, липкая волна смазки. Кацуки чувствовал, как она уже не просто течёт по бёдрам, а стекает под колени, смешиваясь там с предыдущими, уже остывшими потоками спермы Даби. От этого осознания ему хотелось выть. Он сбился со счёта. То ли на втором, то ли на третьем разе, когда Даби, не вынимая, кончил в него с глубоким, животным стоном, заполняя его до такой степени, что это отдавалось распирающей тяжестью внизу живота. Вся его спина и ягодицы были усеяны укусами и засосами синими, багровыми, уже начинавшими ныть. Каждая из этих меток была немым свидетельством его полной, тотальной принадлежности. Некое подобие ясности вернулось к Кацуки только тогда, когда Даби решил сменить позу. Действия того тонули в тумане боли и перевозбуждения, но ощущения врезались в память с кристальной чёткостью. Он помнит, как его грубо перевернули, усадили лицом к лицу. Помнит, как Даби, с неподдельной, оттого ещё более пугающей нежностью, устроил его у себя на коленях, прижав к груди. Помнит холод металла и лёгкое, жгучее давление, когда что-то тонкое и гладкое – уретральный плаг – аккуратно, но неумолимо вошло в самое интимное, уязвимое отверстие. В тот момент ему реально захотелось выть долго, безнадёжно, по-звериному. Это было последним, окончательным вторжением, запечатывающим его, делающим его тело насквозь проникнутым этим человеком. И сквозь весь этот пиздец, сквозь туман и боль, в его сознании чётко, как на плёнке, отпечатывались слова Даби. Не рычание, а низкие, хриплые комплименты и комментарии, звучавшие прямо у его уха: “Такой послушный…” “Вот и сидишь, где положено…” “Всё твоё нутро теперь моё, чувствуешь?” Это было полным, окончательным крахом, как минимум, его гордости. А теперь он сидит. На члене Даби. Верхом. Его руки скованы за спиной холодными наручниками, и каждое движение заставляет лопатки сходиться в болезненном спазме. Огромный, всё ещё твёрдый член заставляет его чувствовать каждую прожилку, каждый микродермал изнутри, растягивая его до немыслимых пределов. Плаг в уретре даёт постоянное, жгучее напоминание о полном контроле. А грузики на сосках оттягивают их при каждом вдохе, посылая острые, почти болезненные разряды прямо в разгорячённый мозг. И Даби не двигается. Он сидит, полулёжа, и смотрит на него. Смотрит с таким выражением, будто наблюдает за самым увлекательным спектаклем. — Ну же, принцесса, — его голос звучит тихо, но в нём слышится стальная хватка. — Неужели я должен делать всё за тебя? Ты же хотел больше. Двигайся. Покажи, на что способна ненасытная сучка. Он не бьёт его, не дёргает. Он просто отдаёт приказы. Тихие, неоспоримые. И Кацуки, к своему собственному ужасу, повинуется. Его тело, зажатое в ловушку между невыносимой потребностью и унизительным принуждением, начинает медленно, прерывисто двигаться бёдрами. Сначала неловко, почти неумело. Потом, по мере того как новая волна разъедающего удовольствия заливает сознание, то уже быстрее, отчаяннее. Каждый подъём это мучительное облегчение и предвкушение. Каждое опускание это глухой удар насыщения, от которого темнеет в глазах и перехватывает дыхание. Последний оргазм Кацуки был странным. Не яростным, не сокрушительным, а… долгим и приятным. Потому что темп, который задавал Даби, был на удивление спокойным, почти ласковым. И в процессе, будто идеально зная, в какой момент что убрать, он развязал его руки, снял грузики с сосков, извлёк плаг. Убирал одно за другим, не торопясь. Каждое освобождение от чего-то приносило волну нового, чистого, почти невыносимого ощущения. Когда финальная судорога сладострастия прокатилась по его телу, Кацуки просто обмяк в объятиях Даби, мелко, непрерывно дрожа, как в лихорадке. Впервые за эту бесконечную ночь он почувствовал не просто конец, а облегчение. Пустое, выжженное, но облегчение. Потом были смутные ощущения: как его поднимают на руки (он даже не пикнул, не было сил), несут в ванную. Горячая вода, запах мыла, чужие, но удивительно аккуратные руки, которые смывали с него всё – пот, сперму, слёзы, позор. Вытирали насухо. И укладывали на свежее, чистое, пахнущее просто чистотой бельё. Когда он успел всё это сменить? – промелькнула в отключившемся мозгу последняя вялая мысль. Утро или то, что Бакуго с горем пополам идентифицировал как утро, он встретил паническим рывком. Инстинкт кричал “опасность”, и он вскочил с кровати, как ошпаренный. И тут же, с тихим, жалобным скулежом, рухнул обратно. Поясница ныла ужасно, каждая мышца в теле была вытянута и пронзена глухой болью, а в голове стояла такая пустота и звон, будто из него вымели все мысли, оставив только белый шум стыда. — Я уж думал, ты умер, — с той же мерзкой, растянутой ухмылкой протянул голос из дверного проёма. — Доброе утро, принцесса. Или уже добрый день. — Сколько… время? — голос Кацуки был ужасен: сухой, как пергамент, сорванный до хрипа, едва узнаваемый. — Почти вечер, — невозмутимо ответил Даби, и в его тоне не было ни капли сожаления. Что? В мозгу что-то щёлкнуло. Весь день? Пропущенные занятия, звонки, поиски… В груди Бакуго, сквозь боль и опустошение, снова, как тлеющий уголёк, вспыхнуло былое раздражение, знакомая, яростная злость. — Сука! Ты!.. — он попытался приподняться на локте, но тело отказало. — Я бесплодный, да и узла у нас не было, — перебил его Даби, опережая самый животрепещущий и пугающий вопрос. Он стоял, прислонившись к косяку, с видом полнейшего спокойствия. — Но если случится чудо… я с радостью стану заботиться о тебе с ребёнком, — он подло, растягивая слова, закончил фразу. — Уё-ёбок! Скотина! — Кацуки попытался выкрикнуть что-то ещё, но сорвался в сухой, разрывающий горло кашель. Даби лишь тихо посмеивался, наблюдая за его жалкими попытками и говорить, и двигаться. Потом он приблизился. В одной руке у него был стакан воды, в другой – целая горсть маленьких, знакомых таблеток. Блокираторы. Кацуки, забыв про гордость, инстинктивно потянулся к ним. Но этот чёртов законченный фетишист просто отстранил его руку. — А-а-а, нет-нет, — прошипел он с притворной укоризной. — Я ведь обещал. И самолично, с театральной медлительностью, начал запихивать таблетки ему в рот. Его пальцы играли с его языком, задерживались на губах, а потом Даби подносил стакан и поил его с рук, маленькими глотками, заглядывая в глаза. И так таблетка, глоток, таблетка, глоток, пока вся горсть не оказалась внутри. — Ты совсем…? Столько… таблеток? — Кацуки выдохнул, чувствуя, как они оседают тяжёлым комком в желудке. — Я же обещал начинить тебя ими, как цыплëнка на праздничный стол, — напомнил Даби с убийственной искренностью. — Да и с твоими… восхитительными побочными эффектами так будет надёжнее. Надолго хватит. И тут в его глазах, этих синих, безумных глазах, вспыхнула та самая опасная, хищная смешинка. Улыбка стала шире, обнажая острые зубы. — Оу… — протянул он, наклоняясь так близко, что Кацуки почувствовал его дыхание. — По твоему взгляду я вижу… ты теперь хочешь, чтобы так было каждый раз? Подставлять свою милую задницу во время течки именно мне? — Пошёл нахуй! Даби счёл это за согласие.