С любовью, Кай

Привет. Прошло две недели с тех пор, как я тебе писал. Знаю, знаю — после того, как я строчил тебе практически каждый день, это, наверное, выглядит как будто я опять пропал. Я не пропадал — просто не мог сесть и писать. Не потому что не хотел, а потому что у меня болели руки. И это не метафора. У меня реально болели руки — запястья, ладони, пальцы. Я забыл, что так бывает, когда играешь. И к тому же у меня почти не оставалось времени сесть и написать нормально, а писать тебе кое-как я не хочу. Ты заслуживаешь нормальных писем. Ну, или хотя бы моих попыток. Ладно, давай по порядку. Мы репетируем. По-настоящему. Не каждый день, конечно. Иногда кто-то не может: у Эвана — Джихуна — курсы по математике, и он уходит раньше. У Джея иногда что-то семейное, и он просто не приходит, без объяснений. Но даже если нас трое, мы всё равно играем. Кстати. Да, я написал «Джихун», и тебе, наверное, непонятно. Сейчас объясню. Тэрри стал помогать мне с корейским. Это началось как-то само собой. Пару раз после репетиции мы шли вместе до остановки, и он спросил, понял ли я, о чём ребята спорили. Я честно сказал, что нет. Тогда он начал объяснять — сначала переводил, потом стал разбирать отдельные слова, а потом уже заставил меня повторять. Это выглядело примерно так: он говорит мне слово, я повторяю, он морщится, я повторяю ещё раз, он морщится чуть меньше, я повторяю в третий раз, и он говорит: «Ну… терпимо». Первое, что он сделал, — заставил меня выучить их корейские имена. Ты же заметил, что я всё это время называл их «Бен», «Эван», «Джей», «Тэрри» — как будто они персонажи американского сериала, а не корейские парни, с которыми я теперь играю в группе. Мне было стыдно, что я не мог правильно произнести и записать их настоящие имена, а потом мне было стыдно, что мне стыдно. Такой круг. Бен — это Бомгю. Правда, я его пару раз назвал Бомкю, но он сказал, что ему всё равно как я его буду называть. Эван — Джихун, как ты уже понял. Джей остался Джеем. Сказал, что не любит своё настоящее имя. Я и не стал выяснять. У каждого есть что-то, что он носит с собой, не показывая. А Тэрри — Тэхён. Когда он сказал мне своё имя я почему-то не сразу его повторил. Просто стоял и слушал, как оно звучит. Тэ-хён. Как выдох. Я потом ещё несколько раз повторял его про себя, когда шёл домой. Тэхён. Тэхён. Как будто если произнести достаточно много раз, оно станет привычным и перестанет вызывать вот это странное чувство в районе рёбер. Не перестало. Ладно. Про репетиции. Мы играем каверы, в основном. Nirvana, конечно, куда без неё. Это, по-моему, обязательная программа для Джея и Бена, что-то вроде гимна. «Come As You Are» у нас уже звучит более-менее прилично. «In Bloom» — хуже, потому что Джей пытается играть соло, которое он сам себе придумал, и каждый раз оно разное. Ещё пробовали «Lithium» — там проще по структуре, но Тэхён (видишь, я уже пишу его настоящее имя, и мне нравится, как оно выглядит на бумаге) сказал, что слова ему не ложатся, что он не может петь на английском то, что не чувствует до конца. Бен сказал, что он несёт чушь, и они минут пять спорили, пока Эван не врубил на синтезаторе какой-то космический звук и не заглушил обоих. Я обычно молчу и стараюсь держать ритм, что бы ни происходило. Ещё мы попробовали The Cure «Friday I'm in Love». Это была идея Тэхёна, и он поёт её так, что у меня каждый раз мурашки, хотя я стараюсь этого не показывать. Но самое важное — Бен показал мне свои песни. Это случилось дня четыре назад. После репетиции все уже расходились, а он вдруг достал из рюкзака тетрадку и положил на усилитель. — Вот. Я написал кое-что, — сказал он. Сначала я подумал, что это шутка. Потому что Бен — это человек, который две недели не мог запомнить, в каком порядке идут аккорды в одной из песен, которую мы репетируем, а теперь говорит, что написал свою. Но все замолчали, и я понял, что они это уже видели. — Покажи Каю, — сказал Тэхён. Бен подвинул тетрадь ко мне. Там было несколько исписанных страниц на корейском вперемешку с английским. Рядом с некоторыми строчками стояли аккорды, нарисованные от руки. Я, конечно, не мог прочитать слова. Но я видел структуру: куплет, припев, куплет, что-то вроде бриджа, ещё один припев. — Что тут написано? — спросил я. Бен попросил Тэхёна мне перевести. Дословно сейчас не смогу написать, но там было что-то вроде: «Я иду по улице, и всё вокруг звучит не так, как я запомнил. Двери закрыты, но я всё равно стучу. Ты говоришь, что дом — это люди, а не стены. Но люди уходят, а стены остаются. И я разговариваю со стенами, потому что они хотя бы не врут». Когда он закончил, я даже не знал, что сказать. Не потому что было плохо — наоборот. Потому что это было… узнаваемо. Про двери, в которые стучишь, хотя они закрыты. Про руки, которые не знаешь, куда деть. Про стены. Я тогда посмотрел на Бена, и он вдруг показался мне совсем другим человеком. Не тем шумным парнем, который кричит на весь коридор и мечтает собирать стадионы. А кем-то, кто тоже не спит по ночам и думает о вещах, которые не помещаются в слова. Или, вернее, он нашёл для них слова, а я — нет. — Ну как? — спросил он. — Круто, — сказал я. — Это правда круто. Он сделал вид, что ему всё равно. Но было видно, что ему не всё равно. Потом мы пытались подобрать к этому музыку. Джей нащупал какой-то рифф — простой, на четырёх нотах, но с таким тягучим звуком, который хочется слушать по кругу. Остальные тоже подтянулись и я… я тоже просто начал играть. Особо не думая и не считая. Просто так, как чувствовал куда ведёт мелодия. Палочки я взял только на припеве, и там ударил так, что Бен аж подпрыгнул. Но улыбнулся. Все улыбнулись. Тэхён пел. Я не понимал слов, но мне казалось, что понимаю. Может, это глупо звучит. Ты, наверное, скажешь, что это романтическая чушь — понимать без слов. И ты будешь прав. Но я не знаю, как по-другому описать то, что происходит, когда ты играешь вместе с людьми, и всё вдруг совпадает. Не идеально. Но — совпадает. Ты знаешь это чувство. Мы его знали вместе. И мне было одновременно хорошо и больно от того, что я переживаю его снова, но с другими. Когда мы закончили, Бен сказал: — Вот. Вот это наш звук. Никто не спорил. У него в тетрадке ещё три или четыре наброска. Он пока не показывает, говорит, что они «сырые». Но я видел, как он перелистывал страницы — быстро, прикрывая рукой, — и там было много текста. Больше, чем я ожидал. Я спросил у Тэхёна потом, давно ли Бен пишет. — Давно. Просто редко кому доверяет их увидеть. Я не знал, что с этим делать. Мне хотелось сказать, что я не заслуживаю этого доверия, но я тогда просто кивнул. Ну вот, пока я хожу на репетиции после школы, дома всё остаётся примерно тем же. Мама работает. Она устроилась на какую-то должность, связанную с переводами — не знаю точно, что именно, потому что каждый раз, когда она объясняет, она использует слова, которые, кажется, сама придумала. Но она уходит утром и приходит вечером, и в промежутке бабушка командует нами. Папа позвонил. Один раз, три дня назад. Бабушка взяла, что-то резко сказала и повесила. Мама потом спросила, кто звонил, и бабушка ответила: «Никто». Я стоял в коридоре и слышал это. Я уверен, что это был папа, но промолчал тогда. Потому что, если честно, я не знаю, хотел ли я с ним говорить или нет. Хотел ли услышать его голос, или хотел, чтобы он почувствовал, каково это — когда трубку не берут. Мы потом с Бахи обсудили это шёпотом вечером, лёжа на полу в её комнате. — Ты злишься на него? — спросила она. — Не знаю. Наверное. — Я тоже не знаю, — сказала она. — Иногда злюсь, иногда нет. Иногда просто забываю, что он существует, а потом вспоминаю и злюсь на себя за то, что забыла. Я посмотрел на неё. Она лежала на спине, смотрела в потолок, и в этот момент ей было не четырнадцать и не сорок, а где-то посередине. — А помнишь, как было до? — спросил я. — До чего? — До всего. До переезда. До развода. До того, как всё стало… таким. Она помолчала. — Конечно. Я помню запах нашего дома, — сказала она. — И что у меня над кроватью висел постер с лошадью, хотя я никогда не любила лошадей. И что по субботам папа жарил бекон и весь дом вонял, а мама ругалась, что на стенах пятна из-за этого. — Да, — сказал я. — И он каждый раз обещал, что в следующий раз будет аккуратнее. — И каждый раз не был. Мы оба замолчали. Я думал о субботнем беконе и о жирных пятнах на стене за плитой. Мама после развода отдраила эту стену до белизны. Как будто стирала улику. — А ты помнишь что-нибудь хорошее? Ну, прям хорошее? — спросила она. И я вспомнил как однажды вечером, когда мне было лет двенадцать, мы все вчетвером сидели в машине на парковке у кинотеатра. Фильм уже кончился, а мы не выходили. Шёл дождь, и папа сказал: «Подождём», а мама сказала: «Да тут три минуты ехать», а Бахи уже спала на заднем сиденье. И мы просто сидели. Дождь стучал по крыше, мама положила голову папе на плечо. И мне казалось, что так будет всегда. Я не рассказал этого Бахи. Сказал только: — Помню. Расскажу ещё одну вещь. Вчера после репетиции мы с Тэхёном шли до того самого перекрёстка, где расходимся. Он учил меня говорить «я устал» по-корейски. Мы дошли светофора и остановились. Обычно мы просто говорим «пока» и расходимся. Но в этот раз он вдруг спросил: — Тебе нравится здесь? Я задумался. И ответил честнее, чем собирался: — Я не знаю. Иногда да. Иногда мне кажется, что я здесь временно, как будто жду, пока меня заберут обратно. А иногда… иногда бывают моменты, когда я забываю, что я не отсюда. Он слушал, не перебивая. Потом сказал: — Это хорошо. — Наверное, — сказал я. — Не наверное, — сказал он. И посмотрел на меня так, что я забыл, что хотел сказать дальше. Мы постояли ещё немного. Попрощались и он ушёл, не оглядываясь. А я стоял и смотрел ему вслед, и у меня было такое чувство, что кто-то тихо повернул ручку громкости, и мир стал чуть-чуть слышнее. Я скучаю по тебе. Как всегда. Но сегодня это «как всегда» почему-то не режет так сильно. Может, я привыкаю. Напиши мне, когда сможешь. Я подожду. Я всегда жду. С любовью Кай