tainted love

её холодные глаза прожигают панси с порога комнаты. кажется, никто больше не видит, никто не замечает, какая она.  вся съемочная команда занята своими делами, в гримерной как обычно полный хаос – девочки-костюмерши второпях собирают образ, гример раскладывает содержимое своей косметички прямо на реквизитном столе, из коридора слышатся шутки и ругань парней-операторов – продюсер снова что-то проебал. панси неприятно ежится в противном свитере и джинсах на размер меньше – работа костюмера оставляла желать лучшего. хуевее съемочного образа было только то, что на все это придется надеть еще и верхнюю одежду (и, видимо, задохнуться окончательно). по пизде сегодня шло примерно все. чтобы успеть к началу смены, паркинсон пришлось встать в 5 утра, и она все равно чуть не опоздала. панси проснулась только после третьего будильника, и, высунувшись из под одеяла, поняла, что кто-то оставил окно открытым – в комнате стоял невыносимый холод и старые оконные стекла покрылись инеем изнутри. послав несколько мысленных проклятий соседкам, паркинсон захватила полотенце и щетку, и, ежась, вышла в коридор. мыться приходилось в соседней комнате, выделенной как отдельная душевая. душ в их комнате не работал уже несколько недель из-за ебучей трещины в ванной. стоя под неровной струей кипятка и вдыхая стойкий запах железа, панси была готова проклясть все на свете, в том числе эту ебаную затею с этими ебаными съемками. за окном был январь, и температура редко поднималась выше -15. для постоянно мерзнущей паркинсон это было персональным кошмаром, жить и без того хотелось не сильно, а с ноября по апрель хотелось неизбежно сдохнуть.  и вот она сидит на площадке в ебучих черных узких джинсах и в жарком свитере, и мечтает вырваться на балкон покурить. и, желательно, сигануть с этого же балкона.  она зашла тихо, никто почти не заметил. никто, кроме паркинсон, чьи мысли о сигаретах и самоубийстве перечеркнуло оглушительно громкое «ебать». вошедшая неизбежно была актрисой – это было заметно по её взгляду, по жестам, по манере держать себя как на сцене даже в облезлой съемной квартире. она была высокая и худая, но не хрупкая, вся она в своей прямоте и чистоте была какой-то силой, темной и светлой одновременно. волосы женщины были белыми, почти платиновыми, аккуратно постриженными над линией плеч. и — глаза, жестокие, холодные, без намёка на доброту. ледяные голубые глаза, таких паркинсон еще не видела. она двигалась очень плавно, будто плавала из комнаты в комнату. но несмотря на мягкость её движений, было что-то жестокое в её кистях, её худых тонких пальцах, ее взгляде, таком синем, таком холодном. казалось, ей не просто похуй на происходящее, ей абсолютно поебать. при одном взгляде на снежную королеву казалось, что ей все должны. все поголовно, от ассистентов площадки до главных актеров и режиссера. она не смотрела на панси, как бы та ни старалась привлечь внимание женщины резким движением или кашлем. паркинсон сидела, напрягая слух, чтобы услышать, когда к женщине обратятся по имени. как её зовут? госпожу ебучий ледяной взгляд, под которым можно сделать все, что угодно. она молча остановилась в противоположном конце комнаты, опустилась на стул и достала электронку. боже, снежная королева еще и курит… мы в полной пизде.  панси так бы и продолжила пялиться на женщину, если бы её не одернула гримерша. времени  было в обрез, и наполовину готовую паркинсон гнали погулять, чтобы хотя бы частично собрать вторую актрису. девушка на гриме замешкалась, не зная, как обратиться к женщине. она кивком головы указала панси на вошедшую, надеясь, что та ей подскажет, но паркинсон, которой кости из языка удалили еще в материнской утробе, решила, что пора. но коленки дрожали, ох как дрожали. — мне кажется, мы закончили. вы можете садиться, – обратилась к женщине панси — что?, – снежная королева подняла глаза и остановила взгляд на паркинсон. кости вросли в язык, а язык врос в зубы. говорить под этим взглядом было тяжелее, чем подниматься с кровати в пять утра. даже в холодной комнате, даже для постоянно мерзнущей паркинсон. голос у женщины был низкий и ровный, это был глубокий театральный голос, тяжелый и мягкий, с привычными акцентами в необходимых местах. его хотелось слушать, ему хотелось быть послушным, что бы этот голос не говорил. земля плоская? безусловно. люди у власти знают что делают? как же ты права.  — на грим. я закончила, вы можете садиться на грим, – еле собрала слова в предложение панси. женщина задержала на ней взгляд и чуть заметно кивнула. она смотрела как будто сквозь девушку, будто панси выдала что-то, на что было сложно реагировать, будто она сморозила полную хуйню, будто никто не давал ей права заговаривать с ледяной королевой, и теперь та удивлена, что у девчонки в целом открылся рот. — спасибо, – произнесла она.  панси улыбнулась и кивнула в ответ. каждый раз, когда ей становилось страшно, она наглела в геометрической прогрессии. и чем глубже её засасывал ужас от происходящего, тем противнее были её шутки и шире улыбка. с этой девчонкой было что-то не так в самой основе, что-то переклинило где-то очень глубоко в голове. стоит ли говорит, что чаще всего паркинсон только усугубляла положение именно этим своим блядским поведением. панси поднялась со своего места, уступая его актрисе, и направилась к выходу из комнаты. она вспомнила, что на входе в съемочную квартиру висел вызывной лист со всем участниками съемки. пробежав глазами по именам, и примерно сопоставив их с уже встреченными сегодня лицами, она нашла нужное ей имя.  приятно познакомиться, миссис малфой. почему-то мне очень хочется вам понравиться.