Орешки и кружева

      Этот День Семейного Очага семейство Эстрайн встречает в доме дяди Реджинальда — удивительно большом и просторном особняке почти в самом центре столицы. Здесь все сияет светом праздничных фонарей и гирлянд, все поверхности начищены до блеска, колонны уносятся в звездное небо, а через высокие окна первого этажа видно всю площадь и тающий в снежной пыли вечерний город. К этим окнам, прозрачным-прозрачным, будто их и нет, так приятно, наверное, прижаться носом и часами наблюдать за спешащими куда-то по своим праздничным делам прохожими. Впрочем, маленькая Алэйнс уже не может позволить себе такого! Ей скоро десять и она пойдет в настоящую гимназию, куда сдала вступительные экзамены на отличные оценки, на радость родителям, а значит ей нужно всем сегодня показать, как хорошо она умеет себя вести и соблюдать приличия.       Дядя Реджинальд — самый удивительный дядя на свете. Он всегда пахнет цитрусами и морем. По крайней мере именно так написано на его любимом одеколоне: настоящего моря Алэйнс пока ни разу не видела. Дядя носит бирюзовые жилеты и камзолы с дорогой вышивкой, безупречно-белые брюки и рубашки, чьи воротнички накрахмалены даже жестче, чем учебные платья Алэйнс. В ушах у дяди всегда сияют крупные серьги из золотого жемчуга, а свои пшечничные волосы он заплетает в длинную, аж до самого пояса, косу. Дядя любит Алэйнс и всегда дарит ей чудесные подарки, привезенные из-за границы, хвалит ее за каждое достижение, смеясь и гладя по голове большой, изящной ладонью с крупными кольцами.       Алэйнс любит дядю в ответ, но говорит об этом редко. При упоминании дяди Реджинальда лицо папы, обычно такое мягкое и спокойное, кривится, как когда мама приказывает приготовить на ужин печень, а между бровями образуется смешная сморщенная складка. Папа никогда не злится и не кричит, но расстраивать его все равно совершенно не хочется — он и так устает после работы. Благо, следить за настроением родственников и словами, произнесенными в их присутствии маленькая Алэйнс умеет с раннего детства: в большом и шумном семействе Эстрайн это, пожалуй, самый важный навык. Даже важнее игры на фортепиано, за которую можно получить похвалу и конфеты.       Но несмотря на раздражение, папа в особняк дяди все-таки приехал. Ворча всю дорогу и хмуро глядя перед собой (обычно во время долгих поездок в экипаже он смотрит в окно), но приехал. Он всегда приезжает, когда дядя зовет, в отличие от его братьев и сестер, которые то появляются, то нет, в зависимости от того, кто с кем опять в ссоре. Алэйнс, стоя в главном холле видит, как дядя Реджинальд сам, выпрямившись во весь рост, со сосредоточенным видом рассматривает выхваченный у дворецкого список гостей и громко, не стесняясь, обсуждает, кто из семьи в этот раз точно прибудет, а кто демонстративно отказался. Папа закатывает глаза и что-то тихо, но настойчиво ему периодически отвечает, а мама стоит рядом и держит папу под локоть. Алэйнс на время оставляют одну.       Алэйнс часто оставляют одну. Ее нет нужды постоянно держать за руку или дергать, волнуясь, что она раскапризничается или залезет куда не надо, как могут ее шумные кузены. Она очень этим гордится и всеми силами старается оправдать это доверие. Так что она ходит лишь туда, куда можно: в главный холл, в большую гостиную, отделенную от него тремя огромными арками, и в не менее большую столовую, но там лучше тоже пока не мешаться — слуги заканчивают последние приготовления к ужину. Алэйнс тихо повторяет про себя праздничные стихотворения, которых на всякий случай выучила много, и обязательно расскажет перед всеми гостями, поправляет кружевной воротничок своего прелестного платья, пошитого специально для праздника в награду за вступительные экзамены, и рассматривает украшения.       У дяди весь особняк украшен в едином стиле: длинными блестящими лентами голубого и золотистого оттенков, протянутыми высоко под потолком через все комнаты (по крайней мере те, в которых она уже успела побывать), гирляндами из голубых еловых ветвей, дающих чудесный хвойный запах, и огоньками, сияющими каким-то холодным, очень ярким белым светом. Им же светятся и хрустальные игрушки, висящие на ветвях побольше, которые ставят в высокие вазы. Дома на такие ветви папа вешает фарфоровые шарики, расписанные нежными красками. Те тоже очень хрупкие и в целом похожие, но разных размеров, а некоторые старее прочих, и на них бывают сколы или чуть стертые рисунки. Но у дяди Реджинальда ни одно украшение не выбивается, ни одна игрушка не сияет хуже других.       Родственники начинают прибывать. Тети и дяди трогают ее по плечу, кивают, самые эмоциональные целуют в щечку, за что получают ворчание прочих. Они говорят, как Аленька выросла с предыдущей встречи, хвалят за оценки, за чудесное платьице и персиковые кудри. Сегодня мама разрешила завить ей волосы как взрослой, чего никогда раньше не случалось, и Алэйнс страшно этим гордится, но личико ее все равно выглядит юным и теперь еще более похожим на хорошеньких детей с пасторальных картинок — так все тоже говорят. Кузены смотрят на нее хмуро и показывают языки, за то что им ее неизменно ставят в пример родители, а Аля не задается, лишь прямее выпрямляет спину. Нет нужды ввязываться в споры, взрослые разрешат все сами, если она будет достаточно хорошей.       Входят и двоюродные дед с бабушкой, родители дяди Реджинальда. Они очень важные и строгие, они служат в самом министерстве внешней политики (как и дядя, но еще выше!), и Алэйнс всегда их побаивалась, а ведь сегодня придется читать перед ними стихи и играть на фортепиано. Она очень надеется, что они будут в хорошем настроении сегодня, и не будут сердиться. Сердятся они не громко, а как очень требовательные учителя, и от этого только страшнее.       Алэйнс не знает, чем отвлечь себя от этого волнения. В любой другой день она бы пошла к другим детям и поиграла бы с ними, или хотя бы присела следить за правилами и ходом игры. Правил лучше нее не знает никто, и хотя из-за ее вердиктов иногда случаются истерики, кузены и кузины все равно всегда зовут ее судить снова, ведь так никто точно не подерется и все будет честно. Но сейчас никто не играет. Из-за праздничной суеты все семейство Эстрайн на взводе, в противовес спокойному дяде Реджинальду, его родителям и слугам, и дети лишь воровато косятся на завернутые подарки в гостиной, хнычут и жмутся к родителям. Алэйнс присаживается на кресло и сидит там, поглаживая любимую собаку дяди, смешного длинного Джерома, до звука колокольчика, означающего первый звонок к ужину.       Как раз тогда, когда все гости удаляются в столовую, слуги снова открывают кому-то главную дверь и дядя Реджинальд, с улыбкой кивнув всем, идет встретить очередного прибывшего. Алэйнс легонько хмурится. Она уже поздоровалась со всеми, кого можно было ожидать на празднике: их она знает и без всякого списка, по тому, кто после очередной ссоры о чем-то взрослом демонстративно заявлял, что точно не явится к «этому министерскому пижону». Что значит «пижон» Алэйнс пока не знает, но оно похоже на слово «пион», а пионы дяде Реджинальду нравятся. Гостей из министерства, всяких послов и канцлеров, какие всегда собираются у дяди на другие праздники, ждать тоже не следует, ведь День Семейного Очага по традиции следует справлять лишь в кругу семьи. А дядя, хоть и не следует традициям так скрупулезно, как папа, такую важную никогда бы не нарушил. Это же плохо для репутации!       Задумавшись, Алэйнс не замечает, как остается в гостиной одна, у самой арки, когда родители и все остальные исчезают в столовой. Ей надо срочно поспешить за ними: входить после второго звонка ужасно неприлично. Но через арку виден весь холл и главная дверь в том числе…       Прибывшим оказывается незнакомый мужчина в цилиндре и темном, грубоватом пальто, глухо застегнутом до самой шеи. Пальто это, и брюки под ним тоже, кажутся несколько простоватыми на контрасте с великолепием особняка: на них нет ни обилия пуговиц, ни блестящей вышивки, ни иных примечательных украшений, даже цилиндр лишен ленты. В руках — дипломат, куда больше папиного, и огромная коробка в праздничной упаковке. Мужчина несколько выше дяди Реджинальда, шире его в плечах и в целом крупнее по телосложению, у него темно-каштановые длинные волосы, убранные в простой хвост, прямоугольные очки и какое-то очень серьезное лицо. Но он не кажется строгим или надменным, как дядин отец, скорее просто очень суровым. Алэйнс привыкла к изяществу и аристократической тонкости, которые царили даже в ее родной семье, беднее и шумнее дядиной. А незнакомец, еще припорошенный снегом, который дядя — сам! — с него смахивает, выглядит громоздким, серо-коричневым пятном, будто кто-то пролил кофе на музейную картину.       А потом дядя Реджинальд целует его в обе щеки. Алэйнс прикрывает рот ладошкой: она никогда в жизни не видела такого приветствия между взрослыми! Это не рукопожатие, не поцелуй руки. В щеки могут целовать только маленьких, и то не все считают это уместным. А суровый господин совсем не возражает, только похлопывает дядю по спине, а потом смотрит через его плечо — прямо на Алэйнс.       Дядя оборачивается и тоже замечает ее, но совсем не злится, не прогоняет в столовую и даже не делает замечания за подглядывание, а наоборот, жестом манит поближе. И Алэйнс послушно идет, ступая самой прямой походкой, желая произвести впечатление на незнакомца.       — Прошу прощения за экспрессию, которую ты только что лицезрела, солнышко! — беззаботно улыбается дядя, и вопреки своим словам совсем не выглядит раскаявшимся, хотя папа мог бы и выговорить ему за «такую ужасную фамильярность с посторонним при ребенке». — Твой бедный дядюшка всего месяц назад вернулся из дипломатической миссии на юге и еще не успел отвыкнуть от тамошних традиционных приветствий!       Такое объяснение Алэйнс вполне устраивает, тем более, что ее внимание уже занято совсем другим.       За спиной мужчины стоит девочка, лет шести-семи. У нее такие же каштановые волосы, как и у незнакомца, но очень длинные, заделанные в два хвостика больше ее головы, и кажущиеся еще больше из-за праздничных бантов. Банты (и то, покосившиеся) — единственное праздничное, что есть в ее наряде. На ней простое темно-зеленое платье с большими пуговицами, клетчатым поясом и карманами, о ужас, не скрытыми, а вполне отчетливыми, как на школьной форме, еще и чем-то забитыми. Под платьем явно недостаточно нижних юбок, чтобы придать ему пышную форму, и поэтому оно висит, будто домашнее. А на лице у нее — огромные круглые очки, которые явно велики, и делают ее похожей на какого-то совенка из детской книжки. Девочка не похожа ни на обернутую в кружева, оборки и воздушные пастельные ткани Алэйнс, ни на ее кузенов и кузин, тоже принаряженных и разодетых на все возможности родителей. Даже на самых неаккуратных!       — Вот, Эдмунд, знакомься, — говорит между тем дядя все с той же очаровательной улыбкой и гордостью в голосе. — Лэйси, а точнее Алэйнс оун Эстрайн, моя племянница и без двух шагов гимназистка! Чудесный ребенок, я тебе про нее постоянно рассказываю.       Дядя первый, кто начал звать ее Лэйси, и с его легкой руки так ее зовут и все его друзья и знакомые. Родители и остальная семья зовут ее Алей или Аленькой, и сокращение «Лэйси», кажется, режет им слух, хотя ей самой нравится чуть больше.       Алэйнс едва не сияет от гордости от того, что ее представляют почти как взрослую, и изо всех сил старается это оправдать, хотя ей хочется даже встать на носочки от волнения. Незнакомец — Эдмунд — кивает, и дядя Реджинальд жестикулирует в его сторону.        — А это, Лэйси, Эдмунд эон Лоран, герцог Криатэнский.       Лэйси поспешно делает книксен. Настоящих герцогов, ну, не считая дяди Реджинальда и его родителей, она ни разу не видела. Откуда им было взяться в окружении не самых богатых графов Эстрайнов? И она никогда бы не подумала, что герцогом может оказаться кто-то такой… простой, с резковатыми, но сдержанными движениями и одеждой лишенной вышивки. На картинках в книжках герцогов всегда изображали роскошно и представительно. Но в тех же книжках рассказывали о Криатэнском герцогстве — большом, научном, промышленном. Это судя по всему значит, что там очень много городов и мануфактур, есть даже фабрики, а дома в городах однотипные, серые и коричневые.        — Приятно познакомиться, графиня, — серьезно кивает господин Эдмунд в знак приветствия, и низкий голос его звучит так, будто она и впрямь взрослая. — А это Алисия, моя племянница.       Алисия выглядывает из-за его спины, но не здоровается и даже рукой не машет, только любопытно улыбается.       — Алиса, поздоровайся, — слегка подталкивает ее герцог, и снова обращается уже к дяде Реджинальду. — Писал тебе про это, взял ее недавно… после того несчастного случая с сестрой и ее суженым.       Дядя кивает и понижает голос, говоря с господином Эдмундом о чем-то, что Лэйси уже явно подслушивать не стоит, и ведет всех троих в столовую, куда они успевают как раз ко второму звонку. Алисия, все же выдавшая из себя звонкое «привет», шагает почти вприпрыжку, за что любая порядочная няня или наставница уже давно назвала бы и графскую дочь дикаркой.       Дикарской оказывается не походка Алисы, а ее манеры за столом. Не только по сравнению с Алэйнс, которая орудует вилкой и ножом безупречно, не хуже взрослых, и послушно съедает каждый салат, каждый кусок жареного гуся или пирога, который оказывается на ее тарелке, но и по сравнению с другими детьми. Куда менее аккуратными кузенами или даже совсем еще малышами, достаточно взрослыми, чтобы их взяли с собой на семейный праздник, но недостаточно взрослыми, чтобы пользоваться чем-то кроме ложки, да и ей кое-как. Все они все равно едят все. И едят, ну… нормально. Но Алиса не ест ни один из предложенных ей салатов, только набивает тарелку закусками, не заботясь о том, что на основном блюде их почти уже не остается. А гусиную грудку, положенную ей дядей, разбирает на маленькие волокна и только потом ест. Из соседней комнаты, где, как Лэйси знает, ужинает старшая прислуга, то и дело выбегают няни Алисы — две строгие женщины в скучных серых платьях и с одинаковыми высокими прическами, совсем не похожие на нянь и гувернанток из столицы — и всплескивают руками, хмурятся, шепчут что-то недовольное и, благо, заставляют ее использовать вилку. Алэйнс была бы в ужасе, если бы кто-то за столом запустил в гуся руки!       Взрослые, наверное, тоже, но они не обращают на Алису никакого внимания. Будто и не сидит за столом никакой девочки в несуразных очках и непраздничной одежде. Взрослые, кажется, куда больше напряжены присутствием самого господина Эдмунда, но никак не могут высказать это вслух — кто посмеет заявить самому герцогу, что он нежелателен на этом вечере, пусть даже его присутствие и нарушает традиции? Господин Эдмунд без того мрачного пальто выглядит куда более представительно: у него очень хороший костюм, хоть и все равно без большого количества украшений, а гости за столом то и дело бросают молчаливые взгляды на его наручные часы. Такие же взгляды, которые их дети недавно бросали на подарки в гостиной. Наравне с ним может говорить только дядя Реджинальд и его родители. Дядя выглядит совершенно спокойным, как будто все искренне рады видеть его нежданного гостя, хотя даже Лэйси видит, что это не так: папа чуть ли не ерзает на месте, мама поправляет прическу, тети шипят на кузенов, будто у герцога у самого племянница ведет себя лучше. Дядины родители же хмурятся, особенно отец.       — Господин Лоран, неужто ваша достопочтенная двоюродная тетя и троюродный брат не в добром здравии и вы не смогли справить этот чудесный семейный вечер вместе?       У господина Эдмунда кривится лицо, как скривилось бы у каждого Эстрайна, упомяни сейчас кто-то кого-то из их семьи, кто не пришел на праздник.       — Тетушка и братец в порядке, благодарю, — кивает он. — Но, боюсь, у их семьи были иные планы на данный праздник.        — Я не понимаю твоего возмущения, отец, — пожимает плечами дядя Реджинальд. — В конце концов, и наше семейство не в полном составе, и никогда в таковом не бывает. А в гости в этот вечер стоит приглашать самых близких, и мы с Эдмундом всегда были очень близки, с самой юности. Разве я не прав?       Дядин отец скрипит зубами, но не отвечает.       — Да разве могу я оставить старого друга одного с несчастной сироткой в такую зимнюю ночь! — продолжает дядя с драматичным вздохом. Так нужно читать стихи, когда учитель просит выразительности. — В моем особняке места хватит на всех!       Дядина мама трет переносицу, но все, кажется, смиряются. И разговор переходит ко взрослым темам. Лэйси пытается слушать их внимательно, но пока не все понимает. Говорят они в основном о политике, о войне, о маленьком короле — Лэйси знает, он ее ровесник, и его уже недавно короновали. Он, наверное, должен быть еще взрослее, чем она, готовящаяся к гимназии.       — Дядя, а мне можно посмотреть на короля? — встревает вдруг Алиса.       — Вырастешь — посмотришь, — сухо отвечает господин Эдмунд, но все равно подкладывает ей печенья.        — Но и он тогда вырастет! А на больших королей можно посмотреть и в книгах, это скучно. А маленького короля я еще не видела!       Алэйнс думает, что представь ее настоящему, большому королю или королеве вживую, она бы, наверное, перестала дышать от счастья и волнения, и совсем не понимает, как Алиса может считать это «скучным». Но Алиса ведь племянница герцога. Для нее встреча с королем когда-то — дело само-собой разумеющееся. А вот Лэйси надо очень много стараться и хорошо учиться. И тогда, возможно, дядя Реджинальд однажды тоже возьмет ее во дворец…       Дядя сидит во главе стола, но все взгляды прикованы к его отцу. Он министр и поэтому он лучше всех понимает во взрослых разговорах, и может всех рассудить, успокоить и даже напомнить одному из папиных братьев, что тот никак не может скучать по временам королевы Гвэндолин, ведь он родился только при ее внучке. Перестают обсуждать серьезные взрослые дела только тогда, когда подают десерт: традиционный пломбирный торт и вазочки, полные самого разного мороженого. Дети ликуют, а взрослые про них, наконец, вспоминают, и начинают хвастаться, кто как хорошо себя вел, кого хвалят наставники и кому уже нравятся девочки или мальчики. Папа и мама, почти не говорившие до этого, теперь сияют от гордости. У Лэйси-то успехов за год так много! И дядя Реджинальд тоже смотрит на нее с гордостью. А она только улыбается как можно более вежливо и скромно, и ест свое мороженное аккуратно, а не как Алиса, которая уже уминает вторую порцию, перемешав ее во что-то страшное.       Разговоры взрослых продолжаются в гостиной, за вечерним чаем, и именно там приходит время детям показывать свои таланты: читать стихи, играть на скрипочке или фортепиано (один из кузенов умеет на дудочке!) или даже показывать небольшой танец. Алэйнс, конечно же, читает лучше и выразительнее всех, она никогда не забывает текста и не запинается, хотя, наверное, гордиться этим немного глупо: все же она самая старшая из тех, кто читает, старше нее только кузены, почти окончившие свои школы. Конечно, она лучше малышей. С фортепиано получается чуть хуже от волнения, но Лэйси ловит внимательный взгляд Алисы из-за глупых очков и почему-то от ее пристутствия ей хочется быть лучше даже больше обычного. Алиса читает свой стишок после ее игры и очевидно волнуется, почему-то потирая руки перед собой.       После выступлений, встреченных похвалой и поглаживаниями по голове, приходит самое долгожданное время: дарение подарков. Взрослые обмениваются между собой небольшими, завернутыми в золотистые или серебрянные пленки, а детей всей гурьбой подводят к стене, где уже разложены блестящие, разноцветные коробки. Кузены и кузины толпятся и нетерпеливо тянут руки, жадно выискивая свое имя на этикетке. Но Алэйнс вручают подарки первой — она единогласно признана ведущей себя лучше всех в этом году.       Алэйнс дарят много подарков. Родители — долгожданную куклу от известного мастера, который, по жалобам отца, «берет за них целое состояние». Аля ждала ее целый год, хотя в десять лет играть в куклы уже не совсем прилично, а еще через пару лет — и вовсе придется об этом забыть. Но радость и восхищение от прекрасно нарисованого личика и стройной фигурки перевешивает стыд. Дядя Реджинальд, усмехнувшись, вручает ей огромную коробку, полную нарядов для этой самой куклы и для других лэйсиных кукол тоже. Наряды есть на любой вкус: целый ворох для разных балов, для театра, для пикника, и даже для верховой езды. Лэйси благодарит его изо всех сил, а дядя лишь смеется, треплет ее кудри и подмигивает — на день рождения, что был не так давно, он принес ей новенький кукольный дом (с театром на первом этаже!). Папа вздыхает и, когда дядя Реджинальд отходит, о чем-то тихо ему шепчет, но в это время Алэйнс окружают остальные тети и дяди, и она получает множество книг и наборов для рукоделия: ленты, нити, пяльца для вышивания. Вышивать она любит больше других занятий, и как же здорово, что все об этом знают!       Алисе подарок ее дядя дарит отдельно — ту самую огромную коробку, которую он принес с собой. Господин Эдмунд и няни все пытаются осторожно отвести ее в другую комнату, чтобы «не смущать других детей», но дядя Реджинальд отмахивается от их волнений. Ему, кажется, всегда все равно на ссоры, истерики и поднятый из-за них рев кузенов и кузин. Он не злится и не ругается, как другие взрослые, но и утешать и разнимать никого не несется — только иногда говорит со старшими.       Когда Алиса разворачивает упаковку, в ней оказывается огромный набор с железной дорогой. Поезда Лэйси видела только в книжках. Говорят, на южном континенте их много и они очень быстрые. Алиса кажется ужасно довольной подарком, аж подпрыгивает на месте, и тут же принимается раскрывать коробку, вынимая и разглядывая паровозы, вагончики и рельсы. Судя по размерам этой коробки — а она кажется почти с саму Алису — можно будет построить дорогу размером с целую комнату. Интересно, какая она у Алисы? Лэйси тут же представляет огромное пространство в герцогском дворце, но такое же неопрятное, как его владелица, с разбросанными игрушками и тетрадями.       Алиса же настолько увлечена подарком, что, кажется, готова начать строить железную дорогу прямо здесь и сейчас, что замечает господин Эдмунд и подхватывает племянницу почти как непослушного котенка. А та не капризничает, но упрямо обхватывает огромную коробку всеми конечностями и остается висеть в таком положении. Господин Эдмунд вздыхает и поворачивается к дяде Реджинальду.       — Я думаю, кому-то пора в свою комнату.       — Верно! Я уже рассказала стих и украла все орешки со сгущенкой, хочу поезда! — с уверенностью пищит Алиса, все еще болтаясь в воздухе, а Алэйнс с ужасом замечает, что ее карманы и правда стали еще полнее.       Ни один ребенок в семействе Эстрайн, даже самый капризный, не может мечтать о том, чтобы уйти с праздника пораньше. Это же самое худшее наказание, какое может быть за непослушание — с позором быть уведенным в комнаты наверх, пока все остальные останутся играть вместе, подслушивать взрослые дела и не лягут спать как можно дольше, пока позволяют.       — Лэйси, дорогая моя! — улыбается дядя Реджинальд. — Ты же знаешь, где гостевые комнаты на втором этаже? Алисия будет спать в седьмой с парадной лестницы. Пожалуйста, проводи ее. И… присмотри за ней, будь умницей.       Теперь это дело личной ответственности. Конечно, кто как не умница Алэйнс сможет справиться с Алисой, чтобы та не причинила взрослым неудобств? Присматривать за младшими всегда поручают ей.       — Да, дядя.              Господин Эдмунд с благодарностью отпускает племянницу и она вприпрыжку следует вперед, не разбирая дороги из-за подарка, загораживающего ей весь обзор. Лэйси вздыхает, поправляет кружевной воротничок и идет следом.       — Алиса, поворачивай! Ты врежешься в сервант!       В седьмой с парадной лестницы комнате не так светло, как внизу, но просторно и прибрано, как и всегда в гостевых дяди. Здесь широкая кровать, комод с вазой свежих еловых ветвей на нем и небольшой камин, который и дает большую часть света. Вместо угля и дров, как дома, в нем сияющие магические кристаллы, поэтому свет получается прохладный, почти как от ламп. И это, пожалуй, красивее.       Пол же уже полностью оккупирован Алисой. Она бесцеремонно — слишком бесцеремонно для совсем нового и дорогого подарка — перевернула коробку, вывалив все содержимое в огромную гору, и теперь сидит посреди комнаты, увлеченно конструируя извилистые пути, горки и петли. Вагончики и паровозики выстроены рядом с ней, разложены по цвету и форме. Очки Алисы сползли на самый нос, ей вечно приходится поправлять их, чтобы они не упали на пол, язык слегка высунут, платье смято от ползаний по полу и покрыто крошками от орешков, которые она уминает в процессе.       — Можно взять твой платок? — спрашивает она, глядя прямо на сидящую рядом (осторожно опустившуюся на колени и разгладившую платье перед этим) Лэйси и тыкая пальчиком в ее карман, откуда действительно торчит голубенький носовой платочек с серебристой вышивкой.       — Зачем он тебе? У тебя нет насморка.        — Он голубой и блестит. Я могу сделать из него реку, — она кивает на участок дороги, где она круто приподнимается. — Смотри, тут деталь моста. А мост должен быть через реку.        — Почему бы не сделать воображаемую реку? Платок испачкается на полу.       — Я не могу вообразить реку, если она совсем не отличается от пола! Какая же это река. Я тогда забуду о ней и построю случайно путь вот здесь, а это глупо.       Она тыкает пальцем в место, которое пересекло бы теоретическую реку под мостом. Алэйнс немного думает, а затем все же делится платком. В конце концов, никто не упрекнет ее за пыль, если она скажет, что дала поиграть младшей, верно? Быть щедрой к нуждающимся это тоже хорошее поведение, а Алиска… тоже своего рода нуждающаяся, в понятиях ответственной Лэйси.       — У тебя большая дорога уже получилась. А деталей еще много, — кивает она в сторону кучи, которая едва ли уменьшилась. — Как же ты планируешь все это убирать?       — А зачем убирать? — искренне удивляется Алиса, уже петляя на корточках, потому что под ней кончается место. — Дядя сказал, мы тут на целую неделю, пока у него отпуск! Сейчас построю, а потом буду только… модер-ни-зи-ровать и поезда катать!       Лэйси никогда не слышала, чтобы дядя Реджинальд оставлял кого-то из гостей в своем особняке на целую неделю. Может, только очень важных, по работе. Но семьи тетей и дядей у него обычно остаются лишь на ночь. Семья Алэйнс, если она с мамой и папой, как сейчас, и вовсе уезжает как только кончается праздник — папа говорит они «живут слишком близко, чтобы пользоваться гостеприимством». Лэйси одну иногда привозят денька на два-три. Она, наверное, даже бы позавидовала Алиске, если бы не знала, что завидовать — плохо. И что Алиса, видимо, планирует всю эту неделю просидеть в этой комнате, катая свои поезда по путям.       — И что же, ты совсем убираться не будешь?       — Неа. Я тут за неделю целую ин-фра-струк-туру маршрутов и станций оп-ти-ми-зирую. Придешь в конце недели? Я покажу!       Лэйси молчит, недоуменно глядя на растущую «ин-фра-струк-туру», которая больше напоминает сеточку: то странно-симметричную, то хаотичную, то каким-то образом хаотичную в своей симметричности. У кузенов с их кубиками терпения обычно не хватает даже на то, чтобы построить простейший город для игры в куклы. Впрочем, и самим куклам этого не нужно, им обычно нужна пара домиков, беседка для чаепитий и что-то еще, сделанное наспех, выполняющее функцию то театра, то конюшни, то лавки портного.        — Неужели это так интересно? — осторожно спрашивает она, поднимаясь с пола и присаживаясь на краешек кровати — место внизу все еще стремительно сокращается, если не от готовых сооружений, то от летящих во все стороны деталей.       — Ужасно интересно! Смотри, около реки будет торговый район, сюда будут ходить товарные поезда и возить продукцию из… из заводского района! Он должен быть большим, потому что фабрики красивые и я хочу их много. Я сделаю его около кровати, потому что под кроватью как будто шахты!       Фабрики в книжках совсем не красивые. Что в иллюстрациях о Криатэнском герцогстве, что в энциклопедиях про южные страны.       — Интереснее, чем пить чай со взрослыми и играть с другими?       — Намного! — Алиса заявляет с такой уверенностью, будто это очевидный факт.       — Но ты же наверху… пока все внизу веселятся. Ты как будто наказана, но наказала сама себя.       — Но ты же тоже здесь.       Лэйси краснеет.       — Это другое! Меня попросили взрослые. Я присматриваю за тобой, чтобы твои няни могли спокойно попить чай.       — Но все равно в итоге мы обе здесь. Пока все там.       Алиска поднимает на нее глаза и Алэйнс слегка дуется, чего никогда себе не позволяла.       — Ты не такая, как они, — продолжает младшая, уминая очередной орешек. — Ты слушаешь меня, как дядя. Няни бы взяли сладостей, чтобы давать их мне, если я начну болтать о поездах и дирижаблях.        — Мне не сказали об этом.       — В следующий раз будешь знать.       «Не такая, как они,» — думает Лэйси, хмурясь. Это Алиса «не такая». Совсем не такая, какой должна быть послушная герцогская дочь или любая аристократка. И это неправильно. «Не такой» надо быть, чтобы выделяться, как героини сказок: красивее, послушнее и добрее других, чтобы ставили в пример: «Вы хулиганы, а Аленька — не такая.» Или вот как дядя Реджинальд: с самым блестящим особняком в округе, самым модным камзолом и самой уверенной речью. А какой смысл быть «не такой» если это значит, что тебя никто не видит? Или наоборот — все видят, что только у тебя крошки на платье. Наверняка ужасно страшно и одиноко, хотя по Алиске совсем не видно.        — Ты же ведь будешь дружить со мной, да?       Она произносит это с такой невинностью, что Лэйси даже перестает усердно размышлять о приличиях. Алиса, сидящая на корточках, с высоты кровати кажется еще меньше. А она и так еще маленькая. Маленькая, глупая, со странной тягой к игрушечным железным дорогам и полным неумением себя вести. Алэйнс чувствует странную ответственность, теперь уже не только перед дядей и господином Эдмундом. Разве может она отказать ей? Да за ней присмотр нужен больше, чем за всеми детьми, которых с ней пытались подружить «для хорошего примера» до этого. И Лэйси улыбается, стараясь быть как можно более ласковой и взрослой, как мама, когда гладит ее по голове.       — Конечно. Давай дружить, — кивает она.

***

      — … и я говорю тебе, Эдди, совершенно невозможно допустить того, чтобы такой талант пропал даром — экзамены в одну из лучших столичных гимназий так просто не сдают, ты знаешь какие там все принципиальные! А Гарри и ее семейка задушат ее раньше, чем она выпустится, либо ханжеством своим, либо этими склоками пустыми.       — Постыдился бы других ханжами называть. У тебя здесь как в госпитале: стерильно чисто и глаза слепит. Как ты тут живешь, перфекционист?       — Это совсем другое! Я тебе покажу перфекционизм… как-нибудь позже. А сейчас я поглощен в раздумья о судьбе нашего будущего блестящего ума королевства, и как с ним быть!       — Твой блестящий ум пробьется сам — он, благо, умеет себя вести. А в вашей столице только этого и ждут. А вот мой маленький гений… я не знаю, как я ее в хоть какое-то заведение пристрою. Я еле-еле нянек достаточно стойких нашел!        — Да не преувеличивай. Подумаешь, девочка увлеченная, не может все быть… Ох, провались мое посольство! Что это?!       На этом моменте Реджинальд открыл дверь в гостевую, выделенную «увлеченной девочке» и замер на пороге, увидев во всей красе выстроенную за какой-то жалкий часок промышленную инфраструктуру, достойную города Сахарной Республики, самой передовой страны на южном континенте. Буквально, потому что на уже готовых участках путей курсировали заведенные маленькими ключиками поезда, несущие остатки сладких орешков.       — Видишь? И это она тут только один вечер сидит. Дома в ход идут не только игрушки, — взгляд Эдмунда упал на лежащий под мостом платок. — Но и механизмы старых часов, попавших в ее ручки, украденные скрепки, приспособления из циркулей и карандашей…       Реджинальд медленно шагнул в комнату. Его драгоценная Лэйси спала, свернувшись на кровати, ее туфельки, снятые перед тем, как забраться с ногами, аккуратно стояли рядышком. Племянница его любовника же посапывала на полу, прислонившись к кровати головой, и сжимая в руках свисающий подол платья Алэйнс.       — Надо же, гляди. Пригрелись, — хмыкнул Эдмунд, входя следом. — С другими детьми никогда так не заигрывалась еще.        — Что ты о ней как о собачонке какой! — отмахнулся Реджинальд, подхватывая свою племянницу на руки. — Говорил же, Лэйси к кому угодно подход найдет. Даже к твоему юному вундеркинду.       — Думаешь, им может пойти на пользу общение?       — Мой маленький ценный семейный актив — не инструмент для перевоспитания каждого непослушного ребенка в округе. Пусть даже ее семейка считает иначе. Однако… похоже, твой мозговой станок способен на нее влиять в ответ. Она никогда раньше не засыпала вот так.       Эдмунд усмехнулся, одной рукой подхватывая Алису, другой уже расправляя кровать.       — Не волнуйся, мы не будем злоупотреблять твоим гостеприимством. Пусть учится.       — Они могут научиться друг у друга. Развитие личностей через столкновение характеров… это может сработать в образовательных целях.        — Знаю я уже одну историю про дипломата и инженера, которые объединили мозги. Привело это к общему плану встраивания проигрывателя с похабными песенками в кабинет ректора столичного университета, а вовсе не к образовательному процессу.       Реджинальд громко фыркнул и толкнул его плечом, стараясь не потревожить спящую Лэйси. Эдмунд ответил ему легким поцелуем в висок, накрывая уже лишенную верхнего платья Алису.       — Я рад, что ты приехал, Эдди. Иногда нужно напоминать себе, как может выглядеть настоящий День Семейного Очага.