Сonnected by a bond

Я бы мог тебя любить, Я бы мог про все забыть, Я бы мог с тобою быть, Но это лишь игра. В шуме ветра за спиной Я забуду голос твой И о той любви земной, Что нас сжигала в прах, И я сходил с ума…

— На хрена ты с ним таскаешься? В голосе Би-Хана братская ревность. Он стоит и излучает всю эту глубоко запрятанную ненависть к Томашу, чуя странные перемены в общении с Куаем. Раньше они часто проводили время вместе, делились пусть и сдержанными, но всё же немногочисленными переживаниями. Куай это понимает, но предпочитает оставлять себе нераскрытым глубинное и потаённое. Он мягко улыбается брату, успокаивая его бдительность к деталям, и так же ненавязчиво кладёт руку на плечо. — Он же младший, — примирительно произносит с лёгким смешком Куай. — Он не родная кровь, — подчёркнуто жёстко парирует Би-Хан, и его голос шелестит как сухой безжалостный мороз в зимнюю ночь. Куай Лян осуждающе качает головой, но ему приходится принять эту непримиримость брата как данность. Би-Хан не меняет своего мнения о Смоуке, даже когда тот успешно сдаёт мастерский экзамен, а потом ещё занимает место капитана разведывательной группы. Может быть, звериное чутьё будущего Грандмастера просто натаскано ловить нарушения субординации, и Куай боится того дня, когда может выясниться, что их связь с Томашем куда глубже, чем могло показаться. Томаш обычно немногословен, когда Би-Хан рядом. Он понимает, что в его положении важно быть просто покорной тенью, следовать уставу и прогибаться ниже, чтобы не быть в чём-то уличённым. Это даже не опции по умолчанию — это стратегия выживания в клановом аду. Саб-Зиро верит в страх и подобострастие, при этом умудряясь одним только пристальным взглядом обнажить явное подхалимство. Би-Хан как обоюдоострый меч — любое неправильное движение, и пустит кровь. Томаш его избегает, что считывается как слабость. Куай Лян знает все особенности старшего брата, понимает, что, отдаляясь от него, обрекает того на одиночество, но всё равно раз за разом предпочитает общество скромного парня с волосами из чистого серебра. И однажды на построении, поравнявшись с воинами из разведки в серой форме, Скорпион ловит на себе взгляд, полный тоски и тревоги. Так между ними зарождается некое притяжение, ещё невысказанное, но уже вполне легко считываемое. Би-Хан этого не замечает, всё ещё наивно полагая, что брат просто проявляет излишний протекционизм по отношению к найдёнышу. Жалость делает жалким. Саб-Зиро списывает это на слабость характера Куая и успокаивается, возвеличивая собственную непогрешимость на фоне чужого несовершенства. Вечером Скорпион находит повод оказаться в комнате Томаша, кладёт ему на рабочий стол кипу бумаг и, разворачиваясь к другу всем телом, жарко выдыхает, не понимая, почему сердце предательски отбивает бешеный ритм. — Нам нужно поговорить, Смоук. За произнесением кодового имени названого брата стоит последний барьер, но в глазах, медово-карих, таких мягких и лучистых, уже разгорается неприкрытое и необоснованное отчаяние. — Конечно, — едва слышно отзывается Томаш, и вина в его взгляде висит тяжким грузом невысказанного. Ему вообще в этой семье не было дано права иметь своё мнение: в азиатской культуре младшим положено держать бесстыжие глаза долу да молча кивать. Слова не складываются в хорошее начало, и Куай, не находя ничего лучше, чтобы дать понять, о чём пойдёт речь, сокращает дистанцию до такой степени, что устав Лин Куэй мог бы воспламениться от негодования. Томаш кожей ощущает чужую температуру тела или, может, возмущения, которым пропитан Куай Лян — от него нестерпимо приятно пахнет сандалом и кедром. От этого воздух вокруг будто сгущается, заставляя горло пересохнуть у обоих. — Я… меня к тебе тянет, — сломавшимися в моменте нотками бормочет Куай, — я больше не могу этого отрицать. Смоук, ты для меня больше, чем брат. Я словно связан с тобой всем своим существом. Ты… Томаш делает движение навстречу, и кажется, что между их телами не остаётся даже воздуха. Тёплые мозолистые пальцы ложатся греховной печатью на чужой рот, и Куай удивлённо вскидывает брови, видимо, не рассчитывая на такую мгновенную взаимность. Томаш осторожно убирает преграду с губ и нетерпеливо касается своими, тихо стонет и сопит в поцелуй, будто завещал душу богам за него. Куай Ляна ведёт словно от крепчайшего байцзю. Он темпераментен и нетерпелив: напор Скорпиона — чистый пожар, сметающий всё на своём пути. У Томаша сносит крышу. Зрачки расширяются, когда чужие горячие пальцы жёстко прихватывают за зад и разводят ягодицы по сторонам, обозначая свою власть над предметом обожания. Стыд не успевает пробраться в глубь уязвимого нутра, вместо него прямо под кожу сочится чистая, разъедающая всякое благоразумие похоть. Они срывают одежды друг с друга, медленно вальсируя до кромки скромной кровати. Губы Куая — везде, где он только может дотянуться; зубы на пробу впиваются в местечко над ключицей, и Томаш непростительно хнычет, трётся послушным псом о горячее бедро Куай Ляна, словно выпрашивает ещё больше ласки. Зрачки обоих пылают таким откровенным голодом, что у Смоука не остаётся больше никаких сомнений и секретов перед братом. Он мягко опускается перед Куаем на колени, словно челобитный монах перед божеством, и губами от заросшего тёмными волосками пупка исследует дорожкой до уже совершенно бесстыдно выпирающего члена. — Что ты… — Куай осовело опускает глаза вниз, и рот его внезапно раскрывается в немом крике, сдерживаемом усилием ускользающей воли. Томашу знакомы эти ласки, это понятно сразу. Чертёнок работает не только ртом, но и помогает себе рукой — движения его отнюдь не невинны. Он знает, как заставить человека рядом желать большего. Скорпион царственным жестом кладёт на пепельные волосы свою широкую ладонь и, будто нуждаясь в подтверждении того, что он всё ещё контролирует ситуацию, направляет слишком уж искусный в подобных навыках рот. От чавкающего звука внизу у Куай Лян поджимаются яйца в кристальном удовольствии обладания. Ни одна женщина не способна брать в рот так! Томаш не даёт ему высвободиться, придерживает со знанием дела где нужно, высекая из пироманта возмущённый вздох. — Хей, самое интересное впереди, — заверяет его чарующим шёпотом Томаш, покорно ложась перед ним на спину. Куай возмущён тем, как легко и беспрекословно Мастер Дыма, порочное дитя демона, предлагает ему себя, подхватывая светлые мясистые бёдра, нагло задирая задницу под таким углом, чтобы обоим было приятно. Куай зверем рычит над его головой, захватывая за запястья, уводя их высоко, будто мало этого откровенного приглашения воспользоваться тугой, но, как оказалось, вполне опытной дыркой. Вот где, оказывается, водятся черти, думает Куай, не мигая всматриваясь в серо-зелёные глаза. Томаш в этот момент нарочно прикусывает нижнюю губу, соблазняет, дразнит, кидает мозг за грань разумного. Но перед этим многозначительным кивком указывает в сторону изголовья кровати, будто подсказывая, что там находится одна важная в таких делах деталь. Скорпион всё ещё хочет проявить властность, садясь на бёдра Томаша, фиксируя его так, пока рука суматошно шарит под подушкой, к удивлению, находя флакон со смазкой. Рука дрожит от понимания, что Томаш далеко не деликатная барышня, которая хранит честь смолоду. Нет, он понимает, что в Смоуке есть эта замаскированная маленькая тварь, желающая принимать в себя, и какой же он, Куай Лян, глупец, что думал о своём брате как о невинной овечке! Без церемоний пиромант смазывает себя, от нетерпения дыхание у него плотное и густое, как у дракона. Смоук кожей ловит горячие потоки воздуха, как это бывает в нещадные летние сезоны, немного содрогается, когда дыхание касается шеи. Одним единым движением Куай Лян насаживает Томаша на себя и трахает с какой-то особой мстительной силой, что скрывалась за долгими годами невозможности получить желаемое. Ревностно лижет между заходами вызывающе торчащий левый сосок партнёра, нарочно прикусывая его до видимых отметин. Тело Томаша подбрасывает, приходится держаться руками за изголовье кровати и кусать губы, пока в прямом смысле таранящее горячее жало глубоко пронзает его плоть. Кто там врал про китайские размеры? Куай Ляна природа точно добром не обделила. Член прокатывается по стенкам, туго проскальзывая вглубь, заставляя Томаша поджимать пальцы на ногах. Он притворно хнычет, заставляя темпераментного партнёра сбросить обороты, дать немного передохнуть. Но терпение никогда не было добродетелью такого человека, как Скорпион. Размашисто стегнув по голому бедру безжалостным шлепком, пиромант внезапно резко переворачивает Смоука на бок, подхватив под колено, и, уложив его пятку у себя на плече, продолжает. Кажется, отчаянный ритм должен разорвать Томаша надвое, но вместо этого вынуждает его с протяжным воем кончить, разбрызгивая по восходящей дуге яркие белые капли. — Что? Уже сдался? — ехидно подсмеивается над ним Куай, прикусывая большой палец на ноге любовника. — Мы только начали, — зубоскалит Томаш, хотя по его вискам от интенсивности первого раунда стекает пот, а по поджарому животу лениво скатывается густая вязкая сперма. Но он прав, Куай Лян и не думает отпускать его так быстро, к тому же в выносливости со Скорпионом не мог поспорить даже Би-Хан… Они угомонились только к утру, когда солнце лениво прорывалось через густой туман, облепивший горы. Тело Томаша как карта боевых действий — алые бабочки засосов, росчерки царапин на пояснице и синяки на бёдрах. А он, дитя порока, лежал и тихо смеялся, прикрывая глаза рассеянной пятернёй. — Семь раз, блядь, семь раз! Куай, ты смерти моей хочешь? Куай Лян лежал напротив на боку, влажный и счастливый, подперев щёку ладонью, и лениво щурился, как кот, которому щедро досталось лучшего лакомства в мире. — Ты должен знать, кому принадлежишь. Теперь ты не сможешь променять меня на свой отряд. — Так ты знал? — Догадывался. В процессе твоих оральных забав. — Тогда… почему я? Куай Лян нетерпеливо подтащил к себе разморённое и утомлённое семью оргазмами тело. Нос моментально утонул в серебристой макушке, и этот запах дыма, стали и ноток сосны нельзя было спутать ни с чем в этом мире. — Мы связаны. Неужели ты не понимаешь этого? — нежно проговаривает пиромант над головой любовника, отчаянно целуя его в нос и лоб. — Врёшь ты всё, — шутливо отбивается от него Томаш, но после доверчиво лезет угнездиться поближе к тому, кого он и правда не сможет отвергнуть.

***

Лицо Куай Ляна искренне счастливое. Он ведёт под руку свою невесту, и Томашу приходится смириться с этим выбором. А на что он, собственно, надеялся? Что Скорпион свяжет себя узами с мужчиной, а остальным будет втирать, как это на самом деле правильно? Нет. Этот мир куда более трагичен и жесток. Слезам в такой день непозволительно пролиться, так что Смоук находит в себе мужество отыгрывать весельчака. Он шутит, умиляется, он играет свою роль лучшего друга, коварно осознавая, что Скорпиона ничто не исправит. И что брак с Харуми — это чистая выверенная политика, ничего личного. Свадьба оборачивается трагедией. Вереница событий, похорон, скорби, и вот Куай Лян оказывается на пороге его комнаты. Затравленный, злой, с этим уродливым напоминанием о старшем брате на правой стороне лица. Томаш гордо выпрямляется, стараясь оставить за собой право не быть использованным по первому зову, но понимает, что объятия Куай Ляна куда значимее гордыни. И через каких-то неимоверных десять минут он уже остервенело насаживается на знакомый до последней венки, горячий, пульсирующий яростью член. По лицу скользит мстительная ухмылка — никакая Харуми никогда не сможет заменить его место в постели Грандмастера Ширай рю.