Милый поэт

Владимир пытался сконцентрироваться на расстановке новых книг на полке в кабинете, вставая на цыпочки и вытягиваясь, чтобы дотянуться до верхней полки. Его поза была самой обыкновенной и в то же время дразняще уязвимой. Этим моментально воспользовался Евгений. Он подошёл сзади совершенно бесшумно и без всякого предупреждения обхватил его за бёдра, плотно прижав к себе. Его ладони, прохладные даже сквозь ткань брюк, легли точно на изгибы, а пальцы принялись изучающе и нагло мять податливую плоть. —Евгений! – взвизгнул Владимир от неожиданности, чуть не выронив томик Шиллера себе на голову. —Что ты себе позволяешь? Отстань! —Что? – прозвучал у него за ухом притворно-невинный голос, в то время как руки не просто не убирались, а, наоборот, скользнули ниже, охватывая ягодицы с откровенным удовольствием. —Я просто помогаю супругу. Поддерживаю. Чтобы не упал. —Поддерживаешь не там, где нужно! — фыркнул Владимир, пытаясь вывернуться, но цепкие руки держали его на месте. Он чувствовал каждое движение пальцев, каждый наглый, любующийся захват. Щёки его залились румянцем. —Руки убери, нахал! —Нахал? – Евгений притворно оскорбился, при этом прижимаясь к нему всем телом и целуя в то место под ухом, от которого у Владимира сразу же побежали мурашки. —Я? Твой законный супруг? Это просто проявление супружеской… заботы. У тебя тут, знаешь ли, очень удобная для рук архитектура. Просто просится. —Архитектура! — Владимир задохнулся от возмущения и смущения, пытаясь отпихнуть его локтем. Его протесты были наполовину искренними, наполовину игровыми. —Это называется неприкосновенностью личности! И вообще, я занят! —Я тоже занят, – невозмутимо парировал Евгений, и одна его рука смело проскользнула под край рубашки, чтобы коснуться обнажённой кожи живота. Владимир дёрнулся, как ошпаренный. —Изучаю. Всё не могу понять, как это так идеально сочетается. —Отстань, говорю, — уже почти беззлобно протестовал Владимир. Внезапно его ноги оторвались от пола. Евгений, не прилагая видимых усилий, поднял его и тут же усадил на край массивного дубового стола, смахнув на пол несколько фолиантов. —Евгений! Книги! – упрекнул Владимир, но его возмущение потонуло в жадном поцелуе. Евгений встал между его расставленных колен, продолжая держать за бока, и этот поцелуй был ничем не похож на невинные супружеские лобзания. Он был властным, знакомым, полным обещаний и напоминаний о ночах, когда слова были уже не нужны. —Тише, – прошептал Евгений, отрываясь на сантиметр, его дыхание было горячим и неровным. —Книги я потом соберу. А вот этим… — он провел большим пальцем по влажной от поцелуя нижней губе Владимира, — этим надо заниматься сейчас. Пока ты не начал всерьез злиться. —Я уже серьезно зол, — пробормотал Владимир, но его руки совершенно предательски обвили шею Евгения, пальцы впутались в тёмно-рыжие пряди. —Врешь, – без тени сомнения констатировал Евгений и снова замкнул его губы своими, а свободной рукой принялся расстегивать пуговицы на его рубашке. Методично, одну за другой. —Ты просто хочешь, чтобы я… настоял. Владимир не нашел, что ответить. Вернее, нашел, но все слова разом испарились, когда прохладные пальцы, наконец, коснулись горячей кожи его живота, скользнули вверх, к соскам. Он ахнул в губы Евгению, его тело выгнулось в немом приглашении. За окном медленно спускался вечер, окрашивая стены кабинета в золото и багрянец. Никто не спешил зажигать свечи. Света угасающего дня и пылинок, танцующих в его луче, было вполне достаточно, чтобы видеть смущенный, потерянный взгляд одного и торжествующе-нежный другого. —На столе… это неслыханно, – выдохнул Владимир, когда Евгений переключил внимание на его шею, оставляя влажные следы. —Мы женаты, – напомнил Евгений губами на его ключице. —Нам позволено неслыханное. Более того, рекомендовано. И, кажется, в этой аргументации была своя, неоспоримая для обоих, логика. Протесты Владимира окончательно превратились в прерывистое, учащенное дыхание, а его пальцы лишь сильнее впились в плечи супруга. —Господи, развратник, – выдохнул Владимир. —И горжусь этим, – не отрываясь от его кожи, проворчал Евгений в ответ. Его губы скользили по линии челюсти.—Особенно, когда развратник – это ты. Посмотри на себя. Он отстранился на мгновение, дав Владимиру почувствовать прохладный воздух на обнаженной коже и свой тяжелый, полный желания взгляд. Владимир попытался прикрыться, но Евгений мягко, но неумолимо отвел его руки в стороны. —Нет, смотри. Ты прекрасен. Весь в краске, дышишь так, будто пробежал версту, и смотришь на меня так… как будто я тебя сейчас съем. —Может, и съешь, – вырвалось у Владимира сдавленно, и он тут же закусил губу, будко желая вернуть эти неосторожные слова. Евгений улыбнулся. —О, обязательно. И он принялся выполнять обещанное. Его поцелуи, укусы и ласки становились все настойчивее, целенаправленнее. Голова юноши запрокинулась, глаза закрылись, а из груди вырвался длинный, тремолирующий стон, когда Евгений добрался до особенно чувствительного места у соска. Брюки соскользнули на пол с легким шелковым шорохом. Вечерний воздух ласково коснулся обнаженной кожи бёдер, и Владимир вздрогнул, но не от холода. От предвкушения. От того, как на него смотрел Евгений — будто смакуя каждый сантиметр, каждую линию его тела, открытого сейчас целиком и полностью. —Вот так-то лучше, — голос Евгения звучал низко, хрипло от натянутого, как струна, желания. Он провел ладонями по бедрам Владимира, заставив того снова выгнуться, и большие пальцы уперлись в острые кости таза. —Теперь ничто не мешает… архитектурному исследованию. —Ес-сли ты ещё раз скажешь «архитектура»… – начал Владимир, но угроза рассыпалась в прах, когда Евгений, не снимая с него горящего взгляда, прильнул к нижней части живота. —Что? – спросил он, и его дыхание обжигало самую чувствительную кожу. —Что я сделаю, Владимир? Ответа не последовало. Только сдавленный, обрывающийся звук, когда Евгений взял его в рот. Медленно, неспешно, с какой-то почти невыносимой нежностью, смешанной с абсолютной властью. Владимир вскрикнул, его пальцы впились в темные волосы. Спина выгнулась. —Женя… Боже… – он бормотал что-то бессвязное, смесь проклятий и молитв, его бедра непроизвольно двигались навстречу. Евгений позволял это. Более того – поощрял, крепко держа его за бедра, направляя, задавая ритм. А потом внезапно отпустил, подняв голову. Его губы блестели, глаза в полумраке горели, как у волка. —Нет, ты должен смотреть, – приказал он тихо, но так, что дрожь пробежала по коже Владимира. —Смотри на меня. На то, как я это делаю. И он повторил всё снова. Но теперь уже Владимир не мог оторвать от него глаз. Видел, как его собственное тело реагирует на каждое движение, каждый ласковый укус, каждый глубокий вздох. Это зрелище было унизительным и возбуждающим до головокружения. Мир сузился до стола, до темной головы между его ног, до невыносимого, сладкого напряжения, копившегося внизу живота. —Я… не могу… – застонал он, предчувствуя развязку. Евгений понял без слов. Он снова отпустил его. —Можешь, – прошептал он ему в губы. —И будешь. Между ними не было ничего, кроме кожи, желания и натянутого, как струна, воздуха. Евгений приподнялся, давая себе пространство, и его взгляд упал на сведённые от волнения и стыда колени Владимира. Инстинктивная попытка закрыться, сохранить последние крохи условностей. Евгений мягко, но неумолимо положил ладони на его коленки. —Нет-нет, мой поэт, – его голос звучал низко, почти ласково. —Так не пойдет. Шире. Он начал разводить его ноги. Медленно, с непреодолимой силой. Владимир вздрогнул, его мышцы на мгновение напряглись в сопротивлении, но под упорными ладонями Евгения это сопротивление таяло, как воск под пламенем. —Евгений… подожди… —Я и так ждал весь день, – парировал Онегин, не останавливаясь. Его пальцы не просто раздвигали, они ласково поглаживали дрожащие мышцы, успокаивая и подчиняя одновременно. —С самого утра, как увидел тебя за этим дурацким Шиллером. Шире, Владимир. Дай мне место. Когда колени Владимира, наконец, развелись в покорной, уязвимой позе, Евгений удовлетворительно выдохнул. Он видел все – и стыдливый румянец, и зажмуренные глаза, и то, как бешено бьется пульс в основании горла. Видел и то, что сам Владимир старался скрыть: готовность, влажное сияние между его бедер, выданное вечерним светом. Одной рукой Евгений продолжал мягко удерживать его бедро, а пальцы другой, смазанные маслом из флакона, всегда стоявшего в ящике этого стола, нашли цель. Сначала нежные, круговые движения, растягивающие, готовящие, заставляющие Владимира вздрагивать и издавать сдавленные, задыхающиеся звуки. —Ты стесняешься меня? – прошептал Евгений, наблюдая, как тело под ним раскрывается, поддается, приглашает. Первый палец проникнул внутрь почти незаметно для разгорячённого тела под ним. —Ты самое совершенное создание, которое я когда-либо встречал, – с благоговением выдохнул он. Второй палец присоеденился к первому, совершая волнообразные движения внутри. Только когда напряжение не сменилось податливой, ждущей мягкостью, Евгений убрал руку. В одно мгновение он скинул ремень, освобождая себя от теснящей ткани. Онегин придвинулся ближе, направляя себя, и вошел. Не одним резким движением, а долгим, растворяющим толчком, который вытеснил из Владимира весь воздух и заменил его собой. Тот длинно простонал, и его ноги, уже не сведённые, а широко разведённые по краям стола, обвили Евгения с новой силой, притягивая глубже, принимая полностью. —Скажи, чей ты? – потребовал Евгений, уже двигаясь внутри него с той самой медленной, невыносимой нежностью. —Твой! Всегда твой, проклятый ты человек… Его руки потянулись к Евгению, притягивая, впиваясь ногтями в спину, затянутую в ткань рубашки. Он отвечал на каждый толчок встречным движением бёдер, уже не думая о книгах на полу, о вечернем свете, о чем бы то ни было, кроме этого стола, этого тела над ним и внутри него. Ритм ускорялся сам собой, повинуясь нарастающему, неконтролируемому напряжению. Дыхание их сплелось в единый прерывистый стон. Евгений опустил голову, прижавшись лбом к плечу Владимира, его движения стали короче, резче, целеустремлённее. Тихий, но настойчивый стук в дверь кабинета нарушил царившую тишину, наполненную лишь прерывистым дыханием и шёпотом кожи о кожу. Оба замерли. Движение прекратилось. Евгений, тяжело дыша, поднял голову и встретился взглядом с широко раскрытыми, полными ужаса и паники глазами Владимира. —Батюшки... – прошептал Владимир, и его пальцы впились в плечи Евгения, пытаясь оттолкнуть. —Отпусти... это... должно быть, слуга... Стук повторился, чуть громче. —Барин? Владимир Владимирович? Вы здесь? – донёсся из-за двери голос Никифора, старого камердинера. —Вам письмо принесли. С нарочным. Говорят, важно. Евгений, не отрываясь от взгляда супруга, медленно, почти демонстративно, провёл ладонью по его бедру, заставив того снова вздрогнуть. Его губы растянулись в беззвучной, торжествующе-наглой ухмылке. —Скажи, что занят, – тихо, но внятно прошипел Евгений прямо в его губы, начиная снова медленно двигаться, игнорируя всё вокруг. —Скажи. Владимир попытался вдохнуть, чтобы ответить, но вместо ровного голоса из его груди вырвался лишь сдавленный, похожий на стон звук. Он отчаянно заткнул себе рот ладонью. —Владимир Владимирович? — настойчиво повторил Никифор. —Вы ничего? Евгений наклонился к самому его уху, не прекращая ритмичных, глубоких толчков. —Он не уйдет, пока не убедится, что ты в порядке. Отвечай, – его шёпот был жгучим и властным. Владимир, пойманный в ловушку между телом мужа и долгом хозяина, сделал над собой нечеловеческое усилие. —Я... я здесь, Никифор! — его голос прозвучал неестественно высоко и сдавленно. —Я занят! Черновики... переписываю! Очень важные! П-положи письмо на стол в прихожей! Наступила пауза. За дверью было слышно нерешительное переминание с ноги на ногу. —Так точно-с, барин. Но нарочный-то ждёт ответа. Может, принять? Евгений закатил глаза и, ускорив движение, прошептал: —Гони его. Сейчас. —Скажи, что... что я завтра отвечу! – почти выкрикнул Владимир, чувствуя, как волна нового, ещё более мощного удовольствия накатывает на него, подогреваемая ситуацией, страхом быть обнаруженным и абсолютной властью Евгения над ним в этот момент. —И... и чтобы не беспокоили до утра! Никто! Понял?! В этот раз в его голосе прозвучала отчаянная твердость. За дверью наступила тишина, а затем послышались удаляющиеся шаги. Они оба застыли, прислушиваясь. Когда шаги окончательно затихли в конце коридора, Владимир выдохнул с таким облегчением, что всё его тело обмякло. —Ну вот, – прошептал Евгений, возобновляя движение с новой, почти яростной силой, – видишь, как просто? —Нежнее... – пролепетал юноша, хотя знал, что тот пропустит его слова мимо ушей. Ответа не последовало, как и ожидалось. Вместо этого Онегин, не предупредив, одним резким движением вышел из Ленского и, перевернув на живот, вошёл вновь. Владимир инстинктивно вцепился побелевшими пальцами в края стола. Его грудь покоилась на столе, а носки кое-как доставали до пола. —Изверг. —Но тебе это нравится. Иначе бы ты давно вывернулся, – съязвил Евгений, легонько шлёпнув ладонью по его бедру. Удовлетворённый коротким, но выразительным мычанием, он обхватил супруга за талию. Грудь полностью легла на чужую спину. Минуты протекали незамеченные, будто бутылка хорошего вина. Когда темп замедлился, Владимир приподнялся на вытянутых руках, блаженно запрокидывая голову на плечо позади. Евгений провёл по открывшейся шее почти не касаясь, лишь немного сжимаясь в районе дрожащего адамова яблока. —Я сейчас кончу... – вымолвил Владимир, после чего прикусил свою нижнюю губу. Онегин без слов подхватил его снизу, цепляясь на плечи. Второй рукой обвил его таз, плотно прислоняя к себе. Владимир был вынужден встать на носки высокой жёсткой обуви Евгения. —Умница, – произнёс Евгений в черные кудри, обхватывая его возбуждение всей ладонью. Его движение было точным, безжалостно-нежным, идеально знающим его ритм. И Владимир не смог больше сдерживаться. Волна накрыла его с такой силой, что потемнело в глазах. Он закричал, приглушенно и хрипло, вжимаясь лбом в плечо Евгения, его тело выгнулось в последнем, отчаянном толчке. В ту же секунду он почувствовал, как Евгений наконец отпускает себя. Горячая волна ударила внутрь, заставив его содрогнуться и прошептать: —Господи… как горячо… Они замерли так на несколько мгновений, тяжело дыша, прижавшись друг к другу в сладком, липком беспорядке. Постепенно реальность стала возвращаться. Евгений первым пришел в себя, осторожно высвобождаясь и помогая Владимиру, чьи ноги подкосились, встать лицом к лицу. Он не отпустил его, позволив опереться на себя, пока тот ловил дыхание. Владимир, все еще дрожа, через плечо обвел взглядом стол. Его взгляд упал на исписанный лист, лежавший прямо перед ним. На свежие, наполненные высокими чувствами к некой «деве прекрасной». А теперь украшенные прозрачной, быстро остывающей каплей, растекающейся по слову «любовь». Он фыркнул. Уронил голову на грудь Евгению. —Мои стихи… – пробормотал он беззлобно. —Испортил. Евгений посмотрел поверх его головы на злополучный лист, на скомканные страницы, валявшиеся на полу. Уголок его рта дрогнул. —Я перепишу, – сказал он тихо, проводя рукой по его взъерошенным волосам. Владимир слабо толкнул его в грудь, но не отстранился. Вечер окончательно сменился синими сумерками, и в кабинете стало по-настоящему темно.

***

Тишина в спальне была густой, теплой, нарушаемой только мерным тиканьем часов на камине. Они лежали на спутанных простынях, плечом к плечу. Именно эту тишину Евгений и решил разорвать. Не поворачивая головы, он протянул руку и, не глядя, ущипнул Владимира за бок. —Тц?! – вздрогнул тот. —Опять ты за свое? —Просто проверяю, не притворяешься ли, – прозвучал невозмутимый ответ. Евгений улыбался в полумрак, глядя в потолок. —Притворяюсь мертвым от изнеможения, если тебе интересно, – проворчал Владимир, но не отодвинулся. —Оставь меня в покое, варвар. Хоть на пять минут. —Скучно, – заявил Евгений и перекатился на бок, облокотившись головой на руку, чтобы созерцать профиль супруга. Его взгляд был откровенно насмешливым, изучающим. —О чем задумался, мой целомудренный поэт? О высоком? О вечном? О непотребствах, которые мы только что совершили на столе твоего рабочего кабинета? Владимир сглотнул. Щеки, и так ещё розовые, залились новым, стыдливым румянцем. —Евгений, ради всего святого… —Ради святого чего? — перебил он с притворным интересом. —Неужели ты собираешься цитировать Писания после этого? Это было бы верхом лицемерия, даже для тебя. Это было последней каплей. Владимир резко сел на кровати, натянув на себя простыню, словно драпировку с античной статуи. —Знаешь что? – голос его дрожал, но не от слез, а от холодной решимости, которую он изредка, в самых крайних случаях, умел демонстрировать. —Всё. Хватит. Завтра же я еду в город. К нотариусу. Я начинаю бракоразводный процесс. Он произнес это громко, четко, глядя прямо в глаза Евгению, ожидая увидеть там хотя бы тень испуга, раскаяния, чего угодно. Евгений лишь перестал подбрасывать подушку. Его брови медленно поползли вверх. В глазах вспыхнул не испуг, а самый натуральный интерес. —Опять? – спросил он с искренним любопытством. —В прошлый раз ты угрожал подать на развод, потому что я съел последнюю грушу, которую ты приберегал для вина. А в позапрошлый – из-за того, что сказал, что твой новый сюртук делает тебя похожим на взъерошенного скворца. —Это не шутки, Евгений! – Владимир вскочил на ноги, драматично обернувшись вокруг себя в поисках халата. —Я сыт по горло! Сыт твоим высокомерием, твоими похабными шутками и… и этой твоей вечной уверенностью, что я никуда не денусь! —А ты и не денешься, – констатировал Евгений, удобно устраиваясь на его освободившейся половине кровати. —Потому что через полчаса ты остынешь. Через час ты вспомнишь, что ненавидишь нотариуса Трофимова, потому что он картавит. А завтра утром ты проснешься, увидишь меня за завтраком с газетой, и тебе станет так тепло и привычно внутри, что ты даже не вспомнишь, почему хотел меня застрелить ночью. И ты попросишь у меня варенья к чаю. Как всегда. Владимир замер посреди комнаты, скомкав в руках найденный халат. Его величественный гнев дал трещину. Потому что это была чистейшая правда, и они оба это знали. Весь этот гнев, вся эта угроза разводом – это был всего лишь фарс. —Я… я сейчас же уйду спать в гостевую! — выпалил он последний аргумент, звучавший жалко даже в его собственных ушах. —Не сделаешь, – лениво зевнул Евгений, потягиваясь. —Там сквозняк, и ты боишься теней от веток на стенах. Ложись. Ты замёрз. И, черт возьми, он был прав. Про сквозняк, про тени и про то, что Владимир уже замерз, стоя босиком на холодном полу. С глухим рычанием, полным поражения, Владимир швырнул халат на стул и плюхнулся обратно на кровать, яростно дёргая одеяло на себя. —Ненавижу тебя. —Знаю, – мирно ответил Евгений, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову. Через секунду он добавил, —А я тебя люблю. Владимир ничего не ответил. Он лишь отвернулся к стене, но через пару минут его рука сама собой потянулась, чтобы поправить одеяло и на Евгении.