Санта-Барбара по-камелотски

Артур Пендрагон, король Камелота, осознал простую и ужасную истину: он завидует Гвейну. Нет, не его навыкам воина — Артур легко мог соперничать и даже был сильнее. Не его дружбе с рыцарями — Леон был его правой рукой, а Персиваль — непоколебимой скалой. Всё было гораздо прозаичнее. Он завидовал тому, как легко Гвейн общается с Мерлином. Как они перебрасываются колкостями на кухне, как Гвейн хлопает его по плечу, как Мерлин улыбается в ответ этой непринужденной, дружеской улыбкой, которую Артур видел все реже в свой адрес. Артур наблюдал. С каждым годом это наваждение крепчало. Он видел, как Мерлин носил дрова, и хотел приказать ему остановиться, но боялся звучать как тиран. Он видел его язвительную ухмылку, когда Артур говорил что-то особенно высокомерное, и эта ухмылка была драгоценнее любой придворной лести. Он видел в нем все: усталость в уголках глаз после ночных бдений у постели больного рыцаря, скрытую мудрость в простых советах, непоколебимую верность, которая не трещала по швам даже когда Артур вел себя как последний clotpole. И он видел, как Гвейн смотрит на Мерлина. С интересом. С симпатией. И Артур, чье сердце уже много лет безраздельно принадлежало его слуге, паниковал. Гвейн был проще. Веселее. У него не было бремени короны. Он мог легко увести Мерлина. Просто предложить пойти выпить в таверну и не вернуться, что он итак исправно делал, но к счастью, без Мерлина. Поэтому Артур пытался. Он сглаживал свои острые углы, прикусывал язык, когда хотелось рявкнуть. Он начал замечать, когда Мерлин устал, и «случайно» отбрасывал поручения как ненужные. Он учился быть лучше. Достойным. Не только как король, но и как человек, рядом с которым Мерлин мог бы захотеть остаться. А Мерлин, тем временем, хоронил свое сердце все глубже. Он любил Артура. Любил того мальчишку-принца, который прятал доброту за маской высокомерия, и любил короля, чьи плечи с каждым годом гнулись под тяжестью долга все сильнее. Он видел его истинное лицо — заботливого, невероятно одинокого, порой глупого в своей честности человека. И он был абсолютно уверен, что Артур влюблен в Гвен. Это было так очевидно! Она была умна, добра, прекрасна, и Артур всегда относился к ней с особой нежностью. А главное — ей подобало быть королевой. Она могла дать ему наследника. Стабильность. Счастье. Мерлин не ревновал. Это было бы глупо и эгоистично. Он просто смирился. Он засунул свои чувства в самый дальний угол души, накрыл их тяжелым камнем долга и пытался искренне радоваться за друга. Хотя иногда, глядя, как Артур улыбается Гвен, а Гвен отвечает ему теплым взглядом, ему хотелось уйти и никогда не возвращаться. Но он не мог. Он был привязан к Артуру сильнее, чем любыми цепями. Гвейн, со своей стороны, был в полном недоумении. Почему каждый раз, когда он заговаривал с Мерлином, король начинал смотреть на него так, будто Гвейн только что предложил сжечь Камелот дотла? Он пытался быть дружелюбным, а в ответ получал ледяные взгляды и саркастичные комментарии о недостатке работы у рыцарей и угрозы увеличить количество тренировок. Пока однажды, на пиру, он не увидел тот взгляд. Взгляд, который Артур бросил на Мерлина, когда тот, смеясь, наливал вино Леону. В этом взгляде была такая гамма чувств — тоска, обожание, страх и чистая, немыслимая нежность, — что Гвейн чуть не поперхнулся жареным кабаном. Ох, — подумал он, ошеломленный. Так вот в чем дело. Нашёлся ревнивец. И все встало на свои места. Глупый, слепой, влюбленный король. И еще более слепой и преданный слуга, который, судя по его печальным взглядам в сторону Гвен, все еще ничего не понимал. Гвейн вздохнул. Ему самому было не до смеха. Его сердце уже давно таяло при виде Персиваля — добродушного великана, который мог одним ударом сокрушить врага, но краснел и стеснялся, когда Гвейн пытался сделать ему комплимент. Ухаживать за Персивалем было все равно что пытаться растопить айсберг добрым словом. Но Гвейн был упрям. Однако он был прежде всего рыцарем Круглого Стола. А значит, его долг — помогать королю. Даже в вопросах любви. Особенно если король был таким безнадежным ослом. Сначала нужно было навести порядок в отношениях Артура и Мерлина, а уж потом сосредоточиться на покорении своего личного ледяного великана. А Гвен… Гвен была сбита с толку. Она была счастлива с Ланселотом. Их чувства были взаимны, чисты и тщательно скрываемы. Но она не могла не замечать, как Мерлин порой смотрит на нее. Грустно. Почти ревниво. Сначала она думала, что ей показалось. Пока однажды, застав Мерлина в библиотеке, где он уныло копался в свитках, она не решилась спросить. — Мерлин, я чем-то тебя обидела? — Что? Нет, конечно, Гвен! — он вздрогнул, как пойманный на месте преступления. —Тогда почему ты иногда смотришь на меня, будто я съела твой любимый пирог? Мерлин покраснел и опустил глаза. — Просто… я рад за тебя. И за Артура. Вы… вы хорошо подходите друг другу. Гвен несколько секунд молчала, а потом ее глаза округлились от изумления, и она рассмеялась. Тихо, но искренне. — Ох, Мерлин. Мой дорогой, слепой друг. Ты думаешь, между мной и Артуром что-то есть? — Ну… — Мерлин мотнул головой в сторону зала, где Артур что-то оживленно обсуждал с советниками. — Это же очевидно. — Очевидно только то, что ты ничего не видишь дальше своего носа, — с нежностью сказала Гвен. Она огляделась и понизила голос. — Мое сердце давно принадлежит другому. Ланселоту. Мерлин замер, будто его окатили ледяной водой. Потом по его лицу медленно, как восход солнца, разлилось облегчение, такое мощное, что он едва устоял на ногах. — Ланселоту? Но… а Артур? — Артур, — Гвен улыбнулась загадочно, — смотрит только в одну сторону. И эта сторона, поверь мне, не моя. Поговори с ним, Мерлин. Прежде чем он сойдет с ума от ревности к бедному Гвейну, который, между прочим, влюблен в Персиваля. Информация обрушилась на Мерлина лавиной. Гвен и Ланселот. Гвейн и Персиваль. Артур ревнует? К Гвейну? Мир перевернулся с ног на голову. Тем временем в своей башне Гаюс, придворный врач, сидел за столом, озадаченно разглядывая пыльный фолиант с выцветшими рунами. Он нашел его в самой дальней части королевской библиотеки, куда не заглядывал, кажется, никто со времен первых Пендрагонов. — «Трактат о чарах глубокой привязанности и мужском вынашивании…» — пробормотал он, проводя пальцем по странным иллюстрациям. — Интересно… Чисто теоретический интерес, конечно. Абсолютно. Но в глубине его мудрых глаз мелькнула искорка. Он посмотрел в окно, в сторону королевских покоев, где, как он давно подозревал, творилась самая большая и глупая любовная история на свете. — Чисто теоретический, — повторил он себе, аккуратно закрывая книгу. Но убрал ее не на дальнюю полку, а в ящик стола. На всякий случай. Вдруг теория когда-нибудь даст неожиданные, очень практичные всходы. А внизу, в саду, Гвейн, набравшись храбрости, наконец предложил Персивалю не «потренироваться вместе», а «пройтись по саду, потому что закат сегодня красивый». Персиваль, к его удивлению, не стал спорить о пользе прогулок для воинской выносливости, а просто кивнул и пошел рядом, и его щеки порозовели в свете заходящего солнца. И Артур, наблюдая из окна кабинета, как Мерлин с каким-то новым, ошеломленным выражением лица идет через двор, наконец понял, что больше ждать нельзя. Страх потерять его пересилил страх быть отвергнутым. Он спустился вниз и перехватил Мерлина у винтовой лестницы. — Мерлин. Нам нужно поговорить. — Артур, я… я тоже хотел… — Замолчи, — сказал Артур беззлобно. Он взял его за руку и потащил в маленькую, заброшенную комнату для хранения гобеленов. Дверь закрылась, оставив их в полумгле, пропахшей пылью и воспоминаниями. — Я не влюблен в Гвен, — выпалил Артур, не найдя лучшего начала. — Я знаю, — тихо сказал Мерлин. — И Гвейн мне не конкурент, потому что он… что? Ты знаешь? — Гвен сказала. Про Ланселота. И про то, что Гвейну нравится Персиваль. И про твою ревность. Артур онемел. Весь его тщательно выстроенный план признания рассыпался в прах. — О, — было все, что он смог выдавить. — Да, о, — Мерлин улыбнулся, и в его улыбке не было ни грусти, ни смирения. Была надежда. Дрожащая, как первый луч солнца после долгой зимы. — Ты… ты правда ревновал? — Как сумасшедший, — признался Артур, опуская голову. — Я думал, он сможет дать тебе то, чего не могу я. Простоту. Легкость. — Мне не нужна легкость, — прошептал Мерлин, делая шаг вперед. — Мне нужна тяжесть твоей короны. Твои дурные дни. Твоя честность. Ты. Только ты. И на этот раз, когда их губы встретились, было только долгожданное, оглушительное счастье и вкус будущего, которое, наконец-то, перестало быть пугающей неизвестностью, а стало теплым и ясным, как этот закат за окном. А где-то наверху, в своей башне, Гаюс снова открыл странную книгу и, попивая чай, удовлетворенно хмыкнул. «Теоретический интерес,— подумал он, глядя на две маленькие фигурки, выходящие из хранилища гобеленов и держащиеся за руки. — Но кто знает, кто знает…» И он улыбнулся своим мыслям о том, как расскажет Мерлину о своей находке и как тот отреагирует. А уж тот факт, что Артур обязательно захочет от Мерлина не меньше троих детей, старый лекарь знал слишком давно, ведь эти дети были слишком очевидны в своей любви с первой встречи.