Вечный сон

Высокотемпературная печь была бы редкая, почти легендарная технология, доступная лишь в крупных ремесленных центрах, вроде древнего Новгорода или Киева, или при монастырях. Каждая такая печь была бы уникальна, а секрет её постройки хранился бы мастерами под страхом смерти. Кага вовсе не был мастером и вряд ли знал что-то особенное про печи и их создание. Но он создал это. — Нравится? — спросил Кага, надевая перчатки, сделанные Раном, который, кстати говоря, уже стоял рядом и изумленно смотрел на процесс изготовления стекла. Я подошла к Каге. — Это великолепно. — сказала я, но сразу нахмурилась, повернувшись на Кагу. — Но это не стоило твоего сна. Кага проигнорировал меня и пошел к печи. А со спины подошел Тори. — Переживаешь за него? — он ухмыльнулся, посмотрев мне в глаза. Он словно говорил: "Я вижу правду". — Ни в коем случае. — я сразу отвела взгляд. — Не хотелось бы тратить время и лекарства на то, чтобы вылечить Кагу. — Говори как хочешь, но переживать за своего друга абсолютно нормально. Вот Кага подходит к печи. В руках у него длинная, почти в рост человека, полая железная трубка. Он окунает её конец в этот расплавленный огонь и медленно-медленно вращает, как будто наматывает на палку горячий мёд. Когда он вынимает трубку, на конце у него не капля, а раскалённый, светящийся комок. Он густой и вязкий, похож на карамель. Парень быстрыми движениями катает этот комок по металлической плитке, ранее сделанной, скорее всего, именно для этого. Со стороны кажется, что он просто выравнивает шарик, но на самом деле он его охлаждает ровно настолько, чтобы масса перестала течь и стала послушной. А теперь начинается магия. Он отходит от печи, делает глубокий вдох, подносит мундштук трубки к губам и... не резко, а очень плавно и нежно дует. И происходит чудо. Мгновение – и раскалённый, непрозрачный, светящийся комок... оживает. Из его центра рождается пузырь. Он тонкий, нежный, и по мере того, как Кага продолжает мягко дуть и вращать трубку, комок превращается в идеальный, полый шар. Он всё ещё светится жарким золотом, но сквозь его стенки уже проступает свет. Это похоже на то, как надувают мыльный пузырь, только этот пузырь из огня и песка. Парень почти не смотрит на него, он чувствует процесс кончиками пальцев, через вибрацию трубки. Он знает, когда остановиться. Вот он убирает губы от трубки, и передо мной уже не комок, а почти готовая колба, только с толстым дном и грубоватой формой. Дальше – несколько отточенных движений. Он касается колбой шаблона, чтобы придать ей точные размеры, каким-то непостижимым движением отделяет её от палки... и готовое изделие, уже теряющее свой ослепительный цвет и становящееся тёмно-вишнёвым, отправляется в что-то отдаленно похожее на отжигательную печь – остывать медленно, чтобы стекло не треснуло от напряжения. Весь процесс занял меньше минуты. Ни суеты, ни лишних движений. Со стороны это выглядит не как труд, а как лёгкое, почти волшебное действо: зачерпнул огня, дунул – и родилась прозрачная форма. Кажется, что это так просто. Но эта простота – обманчива. За ней годы тренировок, чтобы понять, как поведёт себя раскалённое стекло, с какой силой дунуть, как быстро вращать, то есть того, чего не было у Каги точно. Это самое начало, алая магия рождения самой обычной и самой удивительной вещи на свете. Спустя еще 3-4 колбы и каких-то трубок разных размеров, к нам подошел Кага, снимая перчатки. — Чего уставились? Никогда не видели, как стекло дуют? — поднял бровь Кага, словно для него это обычай. А вот по нашим лицам можно было понять, что все же мы видели такое впервые. К Каге подбежал Ран, словно маленький наивный ребенок, которому показали фокус. Если мы – люди, которые знаем или хотя бы слышали, как производят стекло – то Ран даже не понял, что произошло. — Как ты это сделал? Расскажи! — настаивал парень с веснушками. — С радостью. — сказал Кага, улыбнувшись, но я сразу схватила его за плечо, останавливая. Зеленоглазик резко обернулся. — Он идет спать. Всю ночь он делал печь и проектировал чертежи, так ни разу и не вздремнув. — говорила я, не осознавая почему так зла. Вроде я обращалась к Рану, но смотрела глубоко в ярко-зеленые глаза Каги. — Рано для сна. — произнес Кага, пытаясь убрать мою руку. — Ну если ты действительно не спал, то иди поспи. — подумал вслух Ран. — Если не жалеешь себя, пожалей нас. Я не хочу тратить время и ресурсы на то, чтобы тебя лечить. — сообщила я. — Вио, не говори так. Мы все переживаем. — обратился ко мне Тори и убрал мою руку с плеча нашего гения. Розововолосый похлопал по спине Каги и пошел до дома вместе с ним, оставив меня с Раном. — Ты сильнее всех. — сказал Ран. — Что? — задала я вопрос. — Сильнее всех переживаешь. — я только хотела помотать головой в знак отвержения, но Ран словно перебил мои действия своими словами. — Ты можешь этого не признавать, но я вижу. Я посмотрела в проемы между домами, куда ушли Кага и Тори, а затем снова повернулась на Рана. Я хотела что-то сказать, но сзади подбежали Мору и Сучу. У них была сильная отдышка, растрепанные волосы, и они пытались что-то сообщить, но их голос, хриплый от бега, смешался с воздухом, который они вдыхали и выдыхали. В конце концов Сучу упала на землю на колени и заплакала, закрывая лицо. Мору сделала пару глубоких вздохов, успокаивая свои легкие. — Где Тори? Это очень важно. — начала Мору. Я не слышала. Я слышала только плач Сучу. Я упала на колени к девушке и начала гладить ее по спине.  — З-зоус... — она пыталась что-то сказать, но голос утопал в слезах. — Черт тебя подери, где Тори?! — разозлилась Мору, уже схватив за воротник Рана. Ее глаза были красные то ли от злости, то ли от грусти. Но показывать слезы она явно не хотела. Дыхание девушки было сбито. Любой мог подумать, что она настолько сильно злится, но нет. Вот-вот Мору заплачет. — Все в порядке. Я провожу вас к нему. — сказал Ран с улыбкой, слегка похлопывая Мору по руке, чтобы та его отпустила. Она отпустила. Девушка сделала пару глубоких вдохов, что ее глаза снова стали нормальными, но грусть все еще присутствовала на лице. Сучу пошла с нами, хотя я предлагала ей, чтобы она осталась со мной у костра. Вчетвером мы вошли к дом ко мне и Каге. Зеленоглазик давно спал на печи, а вот Розововолосый сидел рядом с печью и рассматривал чертежи, которые Кага проектировал всю ночь. Безумие. Наш маленький гений способен и на такое. Скорее всего так думал Тори. Я тоже. Но сейчас есть ситуация по важнее. Будить Кагу не охота, так что в дом зашла только я, подозвав Тори на улицу. Последний раз взглянув на спящего Кагу, я улыбнулась и вышла. А может, я действительно переживаю?  — Тори, твой отец ходил в лес ночью. Ты знал? — спросила Мору холодным голосом. Да, у нее всегда был холодный голос, но рассудительный, а сейчас, словно потеряв рассудок, она как хищная птица, нападающая на мышонка. — Нет, а что? Он что-то нашел? — его глаза на секунду блестнули, но как только парень взглянул на плачущую Сучу, которая сдерживала слезы, чтобы заранее не расстроить Тори, он все понял. — Он... — Да, его убили в лесу. — сказала Мору. Ее глаза слегка покраснели, а Сучу перестала сдерживаться, снова заплакала навзрыд. Ран был мало знаком с Зоусеном, что привело его к непониманию. Тори поджал губы, слегка покивал сам себе, смотря в землю и ушел в дом. — Подождите здесь все. — сказала я, забежав следом за Тори. Понять можно, одно дело родной человек спит вечным сном, от которого его возможно разбудить, другое – от которого он не проснется никогда. — Тори, пожалуйста, не разбуди Кагу. Как только я произнесла свои слова, полетел глиняный горшок в стену, куда-то около моей головы. Это не грусть, не скорбь, не боль, как у Мори, которую она пытается скрыть злобой. Это ярость. Настоящая ярость. Хотя нет, это не просто ярость. Это слепая, всепоглощающая сила, которая выжигает все остальное. Она сжимает горло тугой петлей, заставляет кулаки сжиматься до боли, а зубы — скрипеть так, что кажется, они превратятся в порошок. В висках стучит молот. Кровь гудит в ушах. Грудь разрывается от чего-то горячего и тяжелого, что просится наружу диким, звериным ревом. Хочется ломать, крушить, бить. Швырнуть стул о стену. Разбить стекло. Испытать физическую боль, которая на секунду отвлечет от душевной, сравняющей с землей. И все повторяется. Снова и снова. Пока однажды эта ярость не перестанет быть огнем и не превратится в вечную, холодную тяжесть в груди — в камень, который ты просто учишься нести. В конце концов я добралась до Тори, схватив его за руку, в которой была еще одна глиняная посудина. — Хватит. — мне его не понять, но не настолько же сходить с ума. Весь дом был разломан: окна побиты, пол в осколках глины, 2 стула разбиты на их детали, а у стола сломана ножка, своеобразная люстра, на которой ранее был зажжен огонь, тоже разбита, в большую часть еды попали осколки. На печке сидел Кага, свесив ноги, а по его щеке стекала маленькая капля крови, наверное задело осколком. — Довольно, Тори. — произнес Кага, спрыгнув с печи и став подходить к нам. — Не знаю что там за новость, но то что ты делаешь – чересчур. — На этом жизнь не заканчивается, Тори. — начала успокаивать его я. — Всему свое время, он бы умер и так и так, только позже... — Умер? — вопросительно приподнял бровь Кага. Я хмуро посмотрела на него, будто бы ругая. — Понял. Хорошая поддержка кстати. — он слегка кивнул. — Тори, мы знаем, что тебе больно, что это невыносимо и так внезапно для тебя. — я мягко взяла уцелевшую тарелку из его рук и аккуратно поставила на стол. Тори осмотрел дом. Он даже был толком не его. Ох, ну и работы он нам прибавил. — Что я наделал...что я наделал... — говорил Тори. — Ты прожил свою боль, как только мог. Мы тебя понимаем и не осуждаем. Мы все уберем попозже. — успокаивала его я, положив руку на плечо. Оно слегка дрогнуло. — Он в лесу. Он навсегда в этом богом забытом мире. Он никогда не увидит мое будущее и будущее человечества. Он не увидит, как люди будут просыпаться. Он не увидит нас всех взрослых. — тихо говорил Тори. — Не увидит, да. Это ужасно. — сказал Кага, вздохнув. Святая троица подростков стоит в хаосе: я смотрела в стену, Кага подбирал стекло, которое валялось под ногами, а Тори смотрел в пол. — Погоди, у тебя кровь на щеке. — произнес Тори. — Да, задело слегка. — ответил Кага. Я резко повернулась и мы с Тори осмотрели рану. Это была небольшая царапинка, но если не обработать вовремя останется шрам. Шрам на красивом лице – это плохо. Точнее шрам в целом плохо да и...чего я оправдываюсь, а главное перед кем? — Не слегка, рану надо обработать, пока не остался шрам. — начал Тори и куда-то выбежал из дома, а вернулся с каким-то отваром и Раном. Девушек решили не пускать. — Черт побери вас всех... — медленно с шоком произнес Ран, осматривая разломанный в щепки дом. Тори нанес зеленовато-желтый отвар на царапину на лице Каги, предварительно рукавом вытерев кровь с щеки, которая едва ли не капала на пол. Спустя некоторое время мы все-таки вышли и пошли за Мору и Сучу, которые отвели нас в лес на то место, где лежал Зоусен. Его труп лежал на спине и был пронзен копьем. На копье была привязана ярко-красная ткань. — Такие послания оставляли нам загорные, еще когда между нами, жителями деревни и абмалами, стояла война. Копье, пронзающее человека, означало смерть, а красная лента кровь. — пояснял Ран. Тори ничего не говорил. В прошлый раз он сработал, как бомба замедленного действия, надеюсь сейчас такого не произойдет. Смерть – это рана, которая не заживает, но из которой, как ни парадоксально, часто прорастает новое, более хрупкое и более чуткое понимание жизни, любви и человеческой хрупкости. В конечном счете, смерть близкого – это встреча с абсолютным одиночеством. Даже в окружении любящих людей ты понимаешь, что есть пустота, которую никто и ничто не заполнит. Все вместе мы вынули кол из тела отца Тори и перенесли в деревню. Там уже глава деревни, обо всем узнавши, сделал деревянный гроб. — Сочувствую вашей утрате. — произнес Гаку, слегка кивнув, и провел нас к выкопанной в сырой земле яме. Она была глубокая, словно в ней та самая пустота Тори. Парень последний раз мог взглянуть на отца. В будущем он его не увидит. Лишь дома у него есть его фотки, но дома нет. После похорон мы с Кагой встретились дома и начали все убирать. Тори попросил оставить его одного, так что сейчас была одна задача: убрать весь дом. — Его отец был убит кем-то, кого называют "загорными". — начал Кага ни с того ни с сего, подметая пол от разбитой глины. — К чему ты ведешь? — спросила я, подбирая осколок со стола и рассматривая его. — Окин. Я думаю, что Зоусена убил Окин. — предположил Кага, взглянув на меня. Мои глаза расширились от шока: а ведь точно, Окин сбежал, а мы даже не знаем где он. Король аборигенов мог спокойно отомстить. — Вот тебе и плюсы беззакония и свободы. — сказала я, продолжив собирать осколки. — Мы ничего не сделаем? — Да. Я думаю, как только мы увидим Окина, нам стоит его свзять и принести Тори, а дальше он сам разберется что с ним делать. — Довольно жестоко. — Не нам судить. Спустя еще тысячу таких коротких и бессмысленных разговоров, мы закончили убираться, а за окном стемнело. На этот раз костер сиял так же ярко, но никто не танцевал, не было слышно музыки, а свет в некоторых окнах совсем угас. Окна в нашем доме были разбиты. Соседи даже предлагали погостить у них, ведь ночью прохладно, но мы отказались. Видимо жители деревни очень тесно общаются друг с другом, раз поддерживают даже нас. Лежа в кровати и ощущая ледяной ветер на своей коже, я начала сожалеть о своем выборе. Я пошла в гостиную, чтобы попить воды, так как горло пересохло от вечных разговоров и хаоса, который оставил нам Тори. Передо мной явилась картина: Кага в маске стоял у стойки, где ранее была посуда и ножиком делал порез на руке. Я резко подбежала и схватила его за руку. — Что ты делаешь?! — возникла я. — Тестирую антисептик. — сказал Кага, заметив мое возмущенное выражение лица. — Кстати здесь лучше не находится без маски. Парень протянул мне самодельную тканевую маску. — Что? — я подумала совсем другое, но взяв маску, осмотрела стойку, где стояли две колбы, их соединяла стеклянная трубка змеевик, рядом стояли две стеклянные чашечки с прозрачными растворами и 3 тряпки. Одна чашечка была почти полностью пуста, а вторая полностью наполнена. Я взглянула на руку Каги, где виднелся не слишком слабый, но и не слишком глубокий порез, на котором уже была нить из бусинок крови, потихоньку они сливались, а крови становилось все больше. Я натянула маску, пока Кага взял тряпку, пропитанную новосделанным спиртом, и начал прикладывать к ране, как бы промокая кровь и обезвреживая рану. Парень втянул воздух через зубы, терпя боль. — Он хорошо работает, но надо немного воды. — сказал Кага, опустошив, практически пустую чашку окончательно, наполнив другую. Светловолосик взял новую сухую тряпку и ее часть промокнул в спирте, после снова прижимая ее к ране. Кровь остановилась, но вокруг раны появились покраснения. — Это химический ожог. Он причиняет безумную боль. — Не похоже на ожог. — ответила я, осматривая ранку. Вокруг нее было немного покраснений. — Это первая степень, неприятная боль и покраснения. — Почему ты это тестируешь на себе?! — возмутилась я. — А на ком еще? На тебе? — Если хочешь – тестируй на мне! Не надо все взваливать на себя, когда вокруг тебя есть еще я, Мору, Сучу, Тори в абсолютно таких же условиях, что и ты. Мы все заперты в этом нецивилизованном мире. — И что? Я знаю, что я делаю и насколько это опасно. — он параллельно переливал остатки разбавленного антисептика в глиняную колбу с пробкой. — Насколько я помню ты планировал смерть. Планировал! Это не нормально, Кага. Мы обещали друг другу помогать во всем! — Хорошо, хорошо, надо будет поэкспериментировать, я вас обязательно позову. — сказал парень с такой интонацией, словно ради того, чтобы я просто отвалила. — Я серьезно. — И я тоже, Ви, — разозлился Кага, повернувшись на меня и схватив за плечи. Я впервые видела, как он злился. — Я сам разберусь в своей жизни. Я знаю тебя, знаю как ты поступишь, что сделаешь и как будешь себя чувствовать после этого, поэтому я сам разберусь когда и куда тебя звать. — Ты не знаешь меня. — я нахмурилась, смотря ему в глаза. — Знаю. — он отпустил меня, окончательно собрав все вещи. — Нет. Минута пустого молчания, и Кага продолжил вести себя так, как будто ничего и не было. — Уже поздно, иди в комнату. — произнес Кага, взобравшись на печь. — А если я хочу здесь остаться, ты меня прогоняешь? — я опасно прищурилась. — Нет, если хочешь, сиди. Я взяла бинты, которые хранились в одной из полок и подошла к Каге, взобравшись на печку, я села рядом, и взяв его руку в свою, начала обматывать бинтами. — Я не маленький ребенок, чтобы за мной ухаживать. Рана заживет. — сказал парень, но не вырывал руку. — Химический ожог это больно. Даже первой степени. — хотя я заметила, что она потихоньку перетягивалась во вторую. Кага молча смотрел, как я ему перевязываю руку, а затем его потянуло в сон, и он уснул. Ну конечно, не спать всю ночь, а потом еще и весь день трудится. Я завязала бантик на руке, так как подумала, что узел будет сложно развязывать. Еще пару секунд я смотрела на мило спящего Кагу, а затем опомнилась и рванула в комнату. Я быстро заснула, после сложного дня.