Дар

Последние тени ночи давно растворились и теперь всё вокруг заливал ровный серый свет осеннего утра. Солнце, спрятанное за плотным слоем низких облаков, лишь обозначало своё присутствие бледным сиянием где‑то над верхушками сосен. Свет падал на мокрые от ночного инея стволы деревьев, на тёмную хвою, на широкую спину лошади, которая мерно перебирала ногами по лесной тропе. Именно от этого равномерного покачивания и от звука лошадиных копыт по холодной земле Элин и пришла в себя. Сознание возвращалось к ней медленно. Сначала она ощутила холод — он пробирался сквозь тонкую ткань её рубашки, заставляя мурашки бежать по спине и рукам. Потом она поняла, что её кто-то крепко держит в сидячем положении, а её руки туго связаны спереди. Узлы грубой верёвки впивались в её запястья, натирая кожу. Элин сделала слабую попытку вырваться, напрягая связанные руки. Ответом стало движение сзади. Рука, державшая её, не ослабила хватки. — Очнулась, Блот? Голос прозвучал совсем рядом, низкий, спокойный и безразличный. Элин узнала его — это была незнакомая ей жрица, которая была вместе с Сиф, когда... когда они похитили её из горящего поместья. — Я не Блот, — выдохнула Элин, и голос показался ей хриплым и чужим. — Моё имя Элин! Сила, с которой она произнесла эти слова, удивила её саму. В них не было страха, только уверенность. — Это тебя так твоя хозяйка назвала? — продолжила Уна. — Дала кличку для своего домашнего любимца? — Она дала мне имя! — воскрикнула Элин и снова попыталась высвободить руки. Верёвки лишь глубже врезались в её кожу, и боль пронзила запястья. Она закусила губу, чтобы не застонать. — Это вы… вы и Фрида дали мне кличку. Вы знаете, что значит «Блот»? Лошадь мягко переступила через корень, и тело Элин качнулось вперёд. — Ну конечно, дорогая, — отозвался другой голос, слева. Сиф ехала рядом, и Элин, повернув голову, насколько позволяло положение, увидела её профиль — прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы, взгляд, устремлённый вперёд, на тропу. — Это значит "жертва". Ты была идеальной жертвой, рождённой в ночь зимнего солнцестояния, безупречной, чистой… Тебе дали имя Блот, и ты должна была им гордиться. А ты… ты его запачкала. — Я не Блот! — Элин дёрнулась всем телом, но железная хватка Уны удержала её на месте. — Кайра Ардалан — твоя хозяйка? — спросила Уна, её тон оставался бесстрастным. — Да, — ответила Элин, не задумываясь. — Значит, она сделала тебя своей рабыней. Ты понимаешь это, девочка? — Да. Она объяснила мне. Я не была свободна. — Вот именно. Ты рабыня. Вещь. Игрушка госпожи, — усмехнулась Уна, и в этой её усмешке слышалось презрение. — Нет… нет! — возразила Элин. Её мысли метались, пытаясь найти слова, которые могли бы передать всё, что она чувствовала. — Я никогда не чувствовала себя вещью. Она любила меня. Она учила меня. Она брала меня в город, на ярмарки, на рынок и просто погулять… А вот в вашем храме, в этом страшном, холодном доме Фриды, будучи избранной, я жила, как в темнице! Я ни разу за все годы не была за воротами! — Ты принадлежала Хельдаль, дитя, — сказала Уна. — А теперь я принадлежу Кайре! И я прекрасно понимаю, что я не свободна! Но это не беспокоит меня, пока она рядом. Моя неволя с Кайрой лучше, чем "свобода" с Фридой и смерть на алтаре! — Глупое дитя, ты не понимаешь, какая честь тебе выпала! — сказала Сиф и пришпорила свою лошадь, поравнялась с подругой, чтобы иметь возможность говорить с Элин, не поворачивая головы. Её глаза, серые и холодные, как речная галька, скользнули по лицу пленницы. — Ты не чиста? Кайра прикасалась к тебе? Элин замолчала, обдумывая слова Сиф. Она чувствовала, как под пристальными взглядами двух женщин её щёки начинают гореть, но это был не стыд, а злость — от того, что её самое сокровенное, самое личное терзают и выворачивают наизнанку. — Она не просто прикасалась ко мне, — сказала Элин, и её голос внезапно стал острым, как удар ножа о точильный камень. — Она сделала меня своей наложницей. — Она взяла тебя силой, дитя? — спросила Уна, и в её тоне впервые появился интерес. — Нет! Нет! — горячо воскликнула девушка, снова дёрнув связанными руками. — Я сама этого хотела! Хотела с момента, когда увидела себя в зеркале! С момента когда я поняла... поняла, что я красивая и желанная! Ведь вы даже зеркала у нас отобрали! Я сама… сама пришла к ней. Я так хотела. Это был мой выбор! — Не зря у вас отобрали зеркала, — сказала Сиф, и её лицо искривила брезгливая гримаса. — Греховные мысли и действия — это то, от чего вас стремились уберечь, чтобы вы были чисты перед Хельдаль во всех смыслах. — Нет! Никакой Хельдаль! — закричала Элин, и её крик, резкий и пронзительный, вспугнул стаю ворон, сорвавшихся с верхушки высокой сосны. — Пустите меня! Я хочу вернуться в поместье! К Кайре! К Диларе! Ко всем, кто меня там любит! Девушка беспомощно извивалась всем телом в тщетных попытках освободиться. Лошадь под ней нервно заржала. — Но и мы любим тебя, дитя, — губы Сиф растянулись в хищной улыбке, обнажив ровные белые зубы, но в её глазах не было ни капли тепла. — Мы растили тебя, заботились о тебе. — Нет… нет, вы не любите меня. Ни одну девочку в храме вы не любили! Вы растили нас для заклания, как скот! Я отказываюсь быть скотом! Я отказываюсь быть жертвой! — Несчастное дитя... ей промыли голову, — сказала Уна, обращаясь к Сиф, как будто Элин не слышала их. — Она осквернена любовью. Наша Блот больше не идеальная жертва. — Наше дело было её найти и привезти к Фриде. И пусть верховная жрица сама решает, что с ней делать, — ответила Сиф, пожимая плечами. — Других жертв всё равно нет. Она единственная. Чистая или нет — но она ляжет на алтарь. — Что значит «нет»? — спросила Элин, и её голос дрогнул. Она перестала вырываться, всё её внимание теперь было приковано к Сиф. — Где другие девочки? Что вы с ними сделали? Элин смотрела на Сиф с нарастающим ужасом. В её памяти всплывали лица — десятки детских лиц, помладше и постарше, испуганных и покорных. Девочки, с которыми она делила скудную пищу в общей зале и с которыми мёрзла в спальнях. — Вы… вы убили их всех? Даже малышек? — Подозреваю, что по приказу твоей хозяйки нашу деревню разорили, Блот! — прошипела Уна, и её спокойствие наконец дало трещину. Голос жрицы стал ниже, в нём зазвучала сдержанная ярость. — Всех жертвенных детей забрали и увезли! И это твоя вина! Твоя вина, что деревню разорили! Твоя вина, что людей угнали, а те, кто смог сбежать, были вынуждены уйти в лес! Многие погибли! Умерли от холода, голода… По твоей вине Хельдаль разгневалась. Жрица грубо дёрнула Элин за волосы, заставив её вскрикнуть от боли. Глаза Уны, впервые прямо смотревшие в лицо пленницы, горели холодным огнём. — Хвала Великой Матери, — сказала Элин сквозь стиснутые зубы. Слёзы от боли и ярости стояли в её глазах, но губы разошлись в широкой, почти ликующей улыбке. — Девочки живы. Она увидела, как лица обеих женщин исказились гневом. Сиф даже придержала лошадь, чтобы лучше видеть Элин. — Чему ты радуешься, Блот? — рявкнула Уна. — По твоей вине погибли те, кто смог сбежать от солдат! Шея Элин заныла от неудобного положения, но она смотрела прямо в лицо жрице, не отводя взгляда. — Они погибли не от гнева Хельдаль, а из‑за вашего упрямства! Из‑за ваших предрассудков! Погибли от холода, потому что у вас нет нормальных тёплых домов, нет одежды, нет простых условий, которые есть в обычных деревнях и городах! Умерли от голода, потому что вы не торгуете с другими поселениями, не можете делать запасы! Это не гнев Хельдаль, это ваша вина! Вы со своими суевериями загубили так много жизней! Вы ежегодно убивали детей, распевали свои гимны, наблюдая, как подростки замерзают там, на холодном камне! — Замолчи! — Уна размахнулась и ударила Элин по лицу. Пощёчина была хлёсткой и болезненной. Щека Элин моментально вспыхнула огнём, а во рту появился солоноватый привкус крови от разбитой губы. Голова её мотнулась назад, ударившись о плечо жрицы. — Безумная! Ты не только нечиста, ты ещё и несёшь ересь! Уна наотмашь ударила её снова. Элин вскрикнула, из её глаз хлынули слёзы. — Это… это не ересь! — выкрикнула она сквозь плач. Её голос срывался, но слова лились потоком, выталкиваемые наружу годами молчания и страха. — Это правда, о которой знают даже дети! Не возделываете поля — умираете от голода! Не строите прочные дома — умираете от холода! Приносите в жертву своих детей, остаётесь без потомства! Богиня… настоящая богиня даёт, а не берёт! Настоящая богиня защищает, а не лишает жизни! А настоящая вера… она не несёт страх, она несёт радость! — О Хельдаль… — прорычала Уна, её лицо побелело от ярости. — Они осквернили наше идеальное дитя! — Кайра не оскверняла меня! Она открыла мне глаза! Она обучила меня, она показала мне истинную веру! Она не заставляла меня верить в Великую Мать, она просто показала мне, что есть другая богиня, та, которая дарует жизнь, а не отбирает её! Это вы — безумцы! Вы верите в богиню, которая является просто страшной легендой, чурбаном из куска гнилого дерева! А человеческие жертвоприношения — это преступление во всех королевствах! — Замолчи, дитя! — воскликнула Сиф. Её рука потянулась к Элин, но остановилась в воздухе. — Тебя надо будет очистить от скверны, прежде принести в жертву! — Отпустите меня! Я не хочу возвращаться в ваш лес! Я не хочу умирать ради вашей Хельдаль! Отпустите меня! Элин забилась в своих путах с новой силой. Она рисковала сорваться с лошади, разбиться о камни, но страх перед смертью на холодном камне алтаря был сильнее страха падения. Но хватка Уны оказалась слишком сильной, жрица лишь крепче прижала её к себе, обхватив другой рукой за талию. — Я хочу к Кайре! К своей хозяйке! И пусть я рабыня! Пусть я не свободна, но я познала больше свободы рабыней, чем будучи свободной, сидя взаперти в храме этой старой безумной ведьмы Фриды! Она держит вас в лесу! Она внушает вам страхи! Она заставляет вас отдавать ей своих дочерей, а вы молчите! Это вас… вас надо очистить от скверны! — Закрой рот этому дитя, иначе, видит Хельдаль, я изобью её, — прорычала Сиф, и её рука опустилась на рукоять плети у пояса. Уна, не говоря ни слова, одной рукой продолжая удерживать Элин, другой полезла в кожаный мешок, висевший у седла, достав оттуда кусок грубой холстины. Элин попыталась отклонить голову, но Уна была быстрее. Она грубо зажала девушке нос, дождалась, пока та откроет рот, чтобы вдохнуть, и запихнула кляп как можно глубже внутрь. Элин пыталась вытолкнуть его языком, но тряпка сидела плотно. Она с трудом могла дышать, а издаваемые ею звуки превратились в глухое, бессмысленное мычание. Элин беспомощно дёргалась в руках Уны, плача и пытаясь кричать, но ничего не могла изменить. Её увозили прочь — прочь от Кайры, от той, что показала ей заботу, любовь, тепло. Прочь от Дилары, от её мягких тёплых рук, которые заменили ей руки матери. Прочь от её серого котёнка, которому она так и не смогла придумать имя, потому что теперь знала так много новых красивых слов и никак не могла определиться, какое именно подойдёт этому серому разбойнику. Её увозили прочь от праздников в городе, от прогулок в саду, от запахов пряностей и свежей выпечки, от звуков музыки и смеха. Её везли в тёмный холодный лес. К безумной Фриде. К холодному камню. Новая волна отчаяния нахлынула на Элин. Её тело содрогалось в рыданиях, слёзы текли непрерывным потоком. Всё её существо, каждая клеточка, каждый мускул протестовали против происходящего и умоляли о спасении, которого не было. Был только ужас, что ощущался плотнее лесного тумана и тяжелее свинцового неба.